Симфония пражской зимы

      Возвращалась Тереза уже под вечер. Никто пальцем в неё не тыкал и не шушукался, но она чувствовала, как над её головой сгущалась тревожная гулкая туча. Дома всё было как обычно. Мать ещё не знала. Отец не вернулся с работы. Брат должен был приехать только послезавтра из пансионата. Тереза села в своей комнате и стала думать. Думать и ждать.       Ожидание хуже всего — уж лучше бы её сразу пристрелили, чем испытывать это вечное тошнотворное клокотание в желудке! Что теперь с ними будет? Тереза пыталась вспомнить, сколько лет тюрьмы сейчас давали за такие отношения, и готовилась понести наказание сполна — только бы потом вернуться к любимой Кристине…       Система сплетен в городе работала слаженно: если новость и правда шокирующая, ей хватит и пары часов, чтобы добраться от гостиной знатной дамы до кабинета нужного человека. Да и какая новость на этот раз, просто загляденье для местных салонов!.. Взрослая женщина, да ещё и вдова, охомутала и совратила дочку госслужащего под предлогом фортепьянных занятий! Позор, да и только.       Отец вернулся настолько мрачным и сердитым, что Тереза впервые испугалась его. Даже когда в городе проходили какие-то восстания или бывали тяжёлые времена для власти, он никогда не приходил настолько злой. Он приказал Терезе спуститься вниз, позвал туда и её мать. Говорил сдержанно, но сурово. Рассказал всё. Мать рыдала, взывала к совести Терезы, спрашивала, чем они с отцом заслужили от неё такое наказание. Кристоф же был спокойнее — наверное, выстрадал своё в одиночестве, на работе, и только мрачно спросил у Терезы, что она может сказать на это.       Родители ждали, что дочь бросится к ним в ноги, будет вымаливать прощение, скажет, что запуталась и её очаровала престарелая соблазнительница. Даже Кристина этого бы хотела. Но огонь несправедливости, столь свойственный юности, заполыхал в сердце Терезы. Она начала спорить, говорить об истинной любви, рассказывать о том, как они были счастливы и что она никогда бы не познала такого наслаждения, как с Кристиной, ни с одним мужчиной в мире! Она обвиняла законы века, в котором жила, кричала, что в этом не было ничего греховного и это такая же любовь, как между мужчиной и женщиной, даже чище и прекраснее. Что когда-нибудь, она в это верила, наступят светлые времена, и люди, полюбившие хрупкой, изломанной любовью свой пол, смогут жить свободнее, проще, лучше, не боясь оказаться в зловонной тюрьме, наравне с убийцами и истязателями!       В общем, она раздухарилась, спорила с отцом так, как никогда бы не посмела. Наконец, у того лопнуло терпение. Он ударил её — впервые в жизни, затем ещё и ещё, а потом поволок за волосы в её комнату и закрыл там на ключ. Тереза горько-горько рыдала, понимая, что её жизнь кончена, а сердце разбито.       В тот день она возненавидела семью. Мать только причитала и плакала, молилась и стенала. Никакого сочувствия, никакой помощи единственной её дочери! А Терезе было больно вовсе не от синяков — удары отца вышли не такими уж сильными и ужасными, а оттого, что его сердце так ожесточилось и он посмел поднять руку на родную дочь. И ради чего — ради своих традиционных старых принципов!.. Для него её слова стали оскорблением всего того, во что он свято верил. Он не хотел заглянуть дальше, туда, где начинался новый мир и счастье его дочери. Он избрал гнев, хотя потом ещё долго корил себя за то, что сделал. Но она не знала. И никогда бы не хотела знать, никогда бы не простила…       Когда приехал Томаш, то сразу почувствовал: в доме сотряслась жуткая беда. Он тогда ещё не знал о скандале. До пансионата такие вещи доходили медленно и втирались вязко. Только на следующей неделе мальчики вернутся из родительских домов, начинённые самыми свежими сплетнями, и будут тыкать пальцами в Томаша или сочувственно ему кивать. Запертая сестра, заплаканная мать, угрюмый отец… Томаш ринулся вызнавать правду и наконец по кусочкам её собрал. Родители преподнесли новость в сгущённых, мрачных красках: твою сестру жестоко совратили, обманули, надругались над ней. И сделала эта старая пианистка, прокляни Бог её душу! А Тереза сошла с ума, выгораживает её, несёт бред, в общем, совсем попала под её пагубное влияние!       Томаш им не верил, но сделал вид, что разделил их мнение. Они решили пустить его к сестре — та отказывалась от еды уже второй день, чтобы он разговорил её, заставил поесть и, возможно, одуматься. А насчёт Кристины отец уже решил, что разберётся. Ему хватит и пары слов, чтобы над ней начался суд. Терезу он выставит невинной жертвой — это нетрудно, учитывая её возраст. Но вот что делать с её карьерой, с замужеством?.. Кому охота будет связываться с такой дрянной девчонкой, попавшей в мерзкую историю? Отец вздыхал, охал и ахал, мать ему вторила, только уже рыданиями. Они беспокоились о своей репутации, со злостью понял Томаш. Потом его отвели к сестре.       Он не поверил ни единому слову родителей. Не казалась ему уж такой страшной эта приятная женщина-пианистка… Ну не могла она силой взять невинную Терезу! Да и сама Тереза: разве стала бы она молчать о таком? И почему… почему отец отметал версию с любовью? Почему она не могла возникнуть между двумя женщинами, пусть и с большой разницей лет? Томаш это откуда-то понимал, хотя ему только исполнилось восемнадцать.       Тереза ждала его с нетерпением и долго плакала, уронив голову ему на грудь. Он с ужасом заметил синяки по всему её телу и потому распорядился, чтобы слуги сбегали за заживляющей мазью в аптеку. Сам же принялся расспрашивать, как же всё произошло… Сердце его изнывало, когда он глядел на такую Терезу: бледную, измученную, несчастную, выпотрошенную. И кто виноват в этом? Собственная семья, которая должна была поддержать её!       Томаш не знал, как помочь, чем облегчить страдания самого близкого ему человека. Он искренне и безотчётно любил её, даже несмотря на то, что в последние годы они, в силу взросления и своих увлечений, немного отдалились. Но это не имело значения: Тереза всегда спасала его, будь он пятилетним неразумным мальчиком, который поранил коленку, или же статным юношей, что тяготился одиночеством и неизбежной ответственностью.       Сейчас он чувствовал себя таким бесполезным!       Тереза рассказала ему всё, не тая. Она обрадовалась его обществу, даже перекусила, чтобы не утратить сил, и долго-долго обнимала его. Томаш тихонько предложил ей: давай я тебя освобожу из комнаты и ты сбежишь к Кристине? А потом вы вместе срочно уедете — неважно куда. Тереза улыбалась ему печально и обречённо.       — Тогда отец изведёт тебя, мой милый Томаш. Да и слуги не дадут мне вырваться, они все сторожат комнату — пусть и вдалеке, но всё равно… Нет, нет, — она покачала головой. — Это не вариант. А если мы оба станем затворниками, будет ещё хуже… — она вздрогнула, будто вспомнила о чём-то, подскочила к столу, достала из потайного ящичка свёрнутое письмо и сунула его Томашу во внутренний карман пиджака. — Это письмо Кристине, — зашептала она. — Адрес её ты знаешь. Отнеси ей, срочно! Прямо сейчас! Отец ничего не заподозрит, особенно, если скажешь ему, что я успокоилась, поела и заснула, — сжав его ладони в своих, лихорадочно объяснила Тереза; глаза её нездорово блестели, но Томаш понимал её чувства. — Я написала ей, чтобы она срочно уезжала. Одна. Ты ведь в курсе, что отец готовится подать на неё в суд?.. — голос её треснул, слёзы заволокли глаза. — О, Томаш, этого нельзя допустить! Он её изничтожит, заставит сгнить в тюрьме! Тебе ли не знать, что в работе наш отец — жестокий человек? А сейчас это дело стало для него работой…       — Хорошо, конечно, я всё выполню, сестра… — бормотал Томаш и уже готовился подняться с кушетки, как Тереза остановила его, схватив за сюртук.       — Знаешь, вчера… — всхлипнула девушка и достала платок, — она приходила сюда. В наш дом.       Томаш опешил и снова упал на кушетку.       — Как так? И… как отреагировал отец?       — О! — Тереза опустила лицо, скрылась за платком, но горькая усмешка ранила даже оттуда. — Я слышала его и здесь… Любимая моя, милая Кристина пыталась убедить отца не наказывать меня, говорила, что это только она виновата и, верно, испугалась, что не увидела меня хотя бы краем глаза, хотя бы издалека… Она всё поняла и заволновалась пуще прежнего. А отец говорил: да как тебе хватило смелости прийти сюда? Обозвал такими словами, какие я не могу произнести вслух… — Тереза устало уронила руки на колени, платок выскользнул из пальцев на пол. Томаш подобрал его, но не стал возвращать, а дал свой, чистенький и новый. Тереза благодарно ему улыбнулась и вытерла слёзы.       — В общем, разговор не получился, как ты уже понял. Он обещал её уничтожить и захлопнул перед ней дверь. Отсюда из окна мне даже не было видно, как она уходит, только клочок улицы, только её хрупкая тень… — Тереза повернулась к окошку и посмотрела на него так тоскливо, что сердце Томаша не выдержало, стиснулось жалостливо и больно от вида невыносимых страданий любимой сестры. Поцеловав её, он распрощался до вечера и сказал, что выполнит всё, как она просила, предупредит Кристину, а если та будет отказываться — попробует убедить!       Тереза проводила его грустной, потерянной улыбкой. Такая у неё теперь будет всегда.       В доме как-то необычно стихло: отец куда-то пропал, мать мучилась с мигренью в своих покоях. Томашу мало понравилось это затишье, он даже подумал было осуществить план побега для сестры, но всё же дом полнился слугами, которые обо всём знали и строго следили за покоями Терезы, а ключ хранился у самого мерзкого и педантичного человека в доме — дворецкого. Да и сестра поручила ему важное дело, следовало бежать изо всех сил!       День успел склониться к вечеру, пока они с Терезой разговаривали и Томаш старался привести её хотя бы немного в чувство. Синие, удушливые сумерки клубились по узким щербатым улочкам Праги. Фонари светили подслеповато, тускло, настороженно, словно сами боялись подсвечивать тёмные уголки мистического, опасного города — мало ли что крылось в его тенях… Томаш натянул капюшон поглубже на лоб, чтобы скрываться от прохожих — из-за скандала всю их семью сейчас знали в лицо. И отправился пешком (точнее, бегом) по этой же причине.       Запыхавшись, он подбежал к нужному дому. Ни в одном окне не горел свет. Это уже напугало его. Стены были исписаны неприличными картинками и заляпаны экскрементами. На двери красовалось выскобленное слово, которое юный Томаш никогда бы не посмел сказать вслух. Оно так смутило его, что он, пока ждал ответа, прятал глаза куда угодно, только бы подальше от надписи…       Никто не открывал. Он простоял минуту, две, три. Попробовал подёргать дверь — заперто. В темноте прохожий, видно, принял его за почтальона-мальчишку и окрикнул:       — Ну чего ты туда ломишься, почтальонишка? Не видишь, дверь закрыта? Забрали проклятую содомитку, сегодня днём ещё! — мужчина зло сплюнул на дорогу, а у Томаша похолодело на сердце. Он зарылся в капюшон глубже и обернулся. Постарался совладать с голосом, не хрипеть и не выдавать себя.       — Как забрали?.. — всё равно вышло очень глухо, убито и расстроенно. Но прохожий не заметил и только удивился:       — Да ты что, последние дни спал? Не слышал, какой скандал тут случился? Да ещё и господин Шимек был туда втянут! Конечно же, он распорядился поскорее арестовать дамочку и бросить её в тюрьму! Я даже думаю, что пока мы говорим, над ней уже свершился суд и вся бюрократия давно улажена. Хотя обычно на это требуется несколько дней, если не недель. Ну и правильно, поделом ей! Такую милую девушку совратила, вот же тварь!..       Дослушивать его Томаш уже не мог, рванул с места и побежал домой. Хотелось плакать, рыдать, заклинать отца и просить его сжалиться над бедной Кристиной. Что, если он и правда сживёт её со света? О, у него так налажены связи с судом и тюрьмой, ему это будет проще простого!.. Томаш задыхался от ужаса, когда представлял, что скажет ему Тереза. Он её подвёл! Опоздал! На целые часы! Надо было вернуться домой раньше, ведь хотел же! Ещё вчера раздумывал, не выехать ли вечером, что-то тянуло в его душе, мерзкое и волнительное. И в итоге — проигрыш. Он чувствовал себя разбитым и уставшим, когда добрался до дома. Будто это его собственная возлюбленная сейчас томилась в тюрьме, а не сестры…       Тереза всё поняла по его лицу, когда он ворвался к ней в комнату, буквально силком забрав ключ у дворецкого. Тот его, конечно, вернул и обещал пожаловаться хозяину, но Томаш только рассерженно плюнул ему в ноги и закрыл за собой дверь. Отец устроит ему взбучку, но плевать он хотел на этих жутких стариков-маразматиков, державших взаперти его любимую Терезу.       — Бедный Томаш… — почему-то сестра успокаивала его, а не наоборот; он понял это, когда очнулся на её коленях, а она поглаживала ему голову. — Бедный мой, милый Томаш, как ты расстроился!.. Не надо так переживать, не разбивай себе так рано сердце… Мы что-нибудь придумаем. Кристина справится в тюрьме, всё будет хорошо… Поговорим с отцом, попытаемся укоротить её срок… Всё будет в порядке…       Что-то странное звучало в этих словах — надорванное, сломанное и смертельно тоскливое. Он поднял голову и посмотрел на неё. Тереза тихонько покачивалась, перебирая в пальцах его волосы, и глядела сквозь него, сквозь всё, мутным и отрешённым взглядом. Губы повторяли одно и то же, тихо и тускло, а плечи мелко подрагивали.       Томаш понял, что она не в порядке, и позвал слуг. Вместе они дали ей успокоительное, выписанное недавно врачом, и отнесли в постель. Тереза наконец перестала повторять одни и те же, уже бессмысленно зациклившиеся предложения и притихла. Только глядела на Томаша — с грустной и бесцветной улыбкой. В её глаза он смотреть боялся. Они были мёртвыми.       Томаш поостыл до прихода отца. Решил, что бросаться к нему с обвинениями и угрозами было бы глупо — тогда он тоже может потерять свободу и не сумеет помочь сестре. Уж лучше подождать со словами, пускай хотя бы пройдёт время… А там, глядишь, и сам отец одумается, пелена злости спадёт с его глаз, и он изменит своё суровое наказание.       Три месяца тянулось это неопределённое, вязкое бремя. Каждый день — испытание. Сестру уже не держали под замком в комнате, и она могла спокойно гулять по дому и саду, но на улицу её не выпускали. Отец нашёл удобную причину: счёл дочь, вместе с подкупленным врачом, повредившейся психикой после такого позора и срама. А Тереза, хотя и была печальной, тихой, разбитой, рассудком всё-таки не тронулась. Такое отношение её оскорбляло, но что она могла поделать? Томаш старался облегчить и раскрасить её жизнь, как мог, но видел: всё без Кристины для неё потеряло прежний вкус. В том числе и фортепьяно… Она обходила его стороной, ни разу не села за него и только с тоской перебирала старые ноты.       Отец решил так: где-нибудь через год скандал забудется, мало ли какие новости будут к тому времени бушевать, все они жили в непростую эпоху! Затем он потихоньку вернёт дочь на публику, может, снова будет устраивать балы и вечера, ведь его семья — пострадавшая сторона, никто не осмелится обвинить их в чём-либо. Потом он постарается спихнуть дочь уже хоть какому-нибудь жениху — чтобы та наконец покинула его дом навсегда и уехала жить под крыло другого мужчины, который и будет нести ответственность за её позоры, скандалы и грешки. Идеальный план! Томаш подслушивал эти разговоры и ненавидел отца ещё сильнее. Так вот, значит, чем были для него собственные дети? Всего лишь тяжким грузом, который поскорее бы сбросить?..       Томаша с детства готовили к юриспруденции. Близилось время профильного образования, а дела в учёбе успехами не блистали: он совсем забил на занятия, нарушал все немыслимые правила пансионата и убегал по ночам домой, к сестре, только чтобы побыть рядом с ней. В качестве исключения ему даже поначалу разрешали брать лишний выходной на неделе, но потом отец, заметив просадку в его успеваемости, отменил это решение.       Томаш очень гордился тем, что спустя месяц безуспешного мытарства по душным кабинетам тюремных зданий он узнал наконец — не без помощи невероятных подкупов и льстивых слов, где держали Кристину, и добился с ней нескольких встреч. Женщина выглядела плохо: болезненно худая, вмиг постаревшая на десяток лет, с полностью поседевшими волосами. Одежда на ней уже висела — её плохо кормили… Томаш, как мог, поддерживал её, носил еду, давал тёплую одежду, да видно было, что это всё куда-то девалось, как только она переступала порог комнаты для свиданий…       Она всё спрашивала про Терезу, Томаш отвечал так, чтобы слишком её не расстраивать, но при этом и не врать. Кристина это понимала и терзалась ещё больше. Эти встречи Томаш бережно переносил в своём сердце для сестры, будто, поговорив с ним о возлюбленной, та могла на секунду приблизиться к ней, вспомнить её лицо, прикосновения, улыбку и даже забыть, что мир вокруг рушился, а счастье уже погасло на горизонте…       Он врал Кристине о Терезе и Терезе о Кристине, чтобы пианистка держалась — хотя бы морально, а сестра окончательно не утратила веры. При этом видел, как плохо положение обеих, и гулко рыдал ночами в подушку — от безысходности и стыда. Деньги у него потихоньку кончались, отец перестал выдавать, видимо, догадался про его выходки, но вслух ничего не говорил, а надзиратели, которым Томаш платил, чтобы встретиться с Кристиной, уже бессовестно шантажировали его тем, что больше не пустят к заключённой и раскроют все его махинации отцу. Гибельное, шаткое положение.       В один из последних визитов к Кристине, когда он отдал ухмыляющимся надзирателям все свои деньги, та выглядела заболевшей и много, глухо кашляла. Кашлять она начала уже давно, и никакие микстуры, тайно пронесённые ей Томашем, не помогали. Её держали в ужасных условиях: одиночная, холодная камера. Близилась зима, и ни о каком отоплении речи не шло. В таких тюрьмах держали самых мерзких преступников, в душе надеясь, что они скоро умрут.       Кристина рассказала ему об этом, и ни один мускул на её лице не дрогнул. Томаш уже хотел было предложить какую-то помощь — сделать хоть что-то, не мог он равнодушно наблюдать, как эта приятнейшая женщина заживо умирала! Однако она перебила его, посмотрев откровенно и смело:       — Томаш, ты хороший человек. Ты уже так много помог мне и Терезе. Но я должна признаться в том, что умираю. У меня серьёзное воспаление в лёгких, я это чувствую. Я всегда отличалась слабым здоровьем, а здесь, в тюрьме, оно быстро подорвалось… Пожалуйста, не говори это Терезе раньше времени: она и так сейчас слаба…       Её слова перемежались ужасным, хриплым кашлем. Томаш никогда не слышал такого. Это значило: она и правда на самой финальной, гибельной стадии.       — У меня есть к тебе последняя просьба, Томаш. Я знаю, что визиты ко мне даются тебе с трудом, что ты уже и так потратил много денег на подкупы охранников и теперь весьма стеснён в средствах. Пожалуйста, не ходи ко мне больше, лучше выполни кое-что… — она прокашлялась в платок, на нём остались красные пятна. — Проникни в мой дом. Его наверняка уже давно взломали и ограбили, так что ты войдёшь без проблем. В моей спальне, на третьем этаже, отыщи самый старый и пыльный комод около шкафа. В первом ящике на крышке есть потайной кармашек, достаточно сдвинуть тонкую доску в сторону. Там лежит конверт. Внутри него — музыкальное произведение. Я написала его… — она хрипло вздохнула, переборов приступ кашля, — написала для Терезы. В нём вся моя любовь к ней, в нём она, я, мы… те дни, когда мы были так счастливы! — Кристина всё-таки закашлялась — так долго и пронзительно, что Томаш испугался за неё и подошёл, чтобы удержать на стуле. Потом налил воды, и она благодарно, маленькими глотками, её выпила.       — Передай эту пьесу ей, пожалуйста! — хрипящим шёпотом попросила она, взяв его за руки. — Пусть она сыграет её — ради меня! Она всё поймёт… Я ведь давно хотела преподнести ей это как подарок, — грустно улыбнулась Кристина и опустила голову. — Думала, как роскошно всё произойдёт: у меня дома, при свечах, под бокал хорошего шампанского! Я буду стесняться и краснеть, как школьница, бояться, что получился опус, а она улыбнётся мне и положит руку на плечо, чтобы успокоить и сказать: всё хорошо! — женщина прикрыла глаза и откинула голову назад. Она растворилась в своих сладких, мучительных, уже нереальных фантазиях. Это разорвало сердце Томаша на части.       Он пообещал выполнить просьбу и покинул её. В последний раз.       Первым же делом он рванул к её особняку. Как и говорила Кристина, дом разграбили подчистую: вынесли всю драгоценную мебель, разбили зеркала, обчистили каждый закуток от золота, украшений, статуэток и книг. Пианино же досталось хуже всего: его почему-то разбили и сломали. Томаш шёл по тёмному, растерзанному особняку, чьи обои свисали клочьями со стен, а порванные портьеры болтались на ветру, как призраки. Унылый и печальный вид места, где его сестра была так счастлива…       Он нашёл конверт без проблем: комод был так неприметен, что никого не заинтересовал. А если даже в нём кто-то и покопался, то тайник точно не нашёл. Томаш вернулся домой и рассказал сестре про пьесу, которую ей посвятила Кристина. Тереза сразу же поникла, расстроилась и заплакала. Он ничего не сказал ей про состояние Кристины, но она как будто почувствовала!..       — Я сыграю потом, братец, — шептала она, склонив голову. — Сейчас мне очень больно возвращаться к фортепьяно.       Он понимал и, конечно, не настаивал. Но сам ради интереса взглянул на произведение. Его способностей не хватило бы, чтобы исполнить его виртуозно и красиво, передать все оттенки эмоций и любви, но проигранное в голове начало мелодии звучало хорошо. Сестра тщательно запрятала конверт, чтобы никто посторонний его не нашёл. Томаш сдержал обещание и больше не ходил к Кристине. Но совесть мучила его: как она там одна, без хорошей еды и тёплой одежды?.. Он перестал спать ночами и весь исхудал.       Спустя ещё месяц состояние Терезы отчего-то ухудшилось: она мало ела, мало двигалась, слабела день ото дня и больше не улыбалась шуткам Томаша, как бы он ни пытался её подбодрить. Он вспоминал милые моменты из их детства, надеясь, что Тереза как-то отвлечётся, но она скудно реагировала на рассказы, которые раньше так обожала. Они больше не лечили её израненную душу. Что-то в ней окончательно сломалось. Томаш боялся идти в тюрьму и спрашивать о состоянии Кристины. Боялся оттого, что, если узнает горькую правду, не сможет укрыть её от Терезы — да она и сама всё поймёт… Правда бы разорвала её в клочья. А она и так была очень слаба…       Но однажды он всё-таки решился. Как раз в тот день в тюрьме дежурил наиболее мягкий и сговорчивый среди всех охранников. Томаш успел скопить нужную сумму — отец теперь выдавал ему скудные деньги и часто контролировал, куда он ходит. Однако в тот день Кристоф был на работе и ничего не мог ему сказать.       Томаш сунул пачку купюр охраннику и попросил отвести его к Кристине. Мужчина тяжело вздохнул и вернул ему деньги. Томашу стало нехорошо: от лица отлила кровь, сердце пронзила боль.       — Она умерла. От какой-то болезни лёгких, уж не знаю, пневмония это или что-то другое. Ещё неделю назад, — тихо ответил охранник. — Забирай свои деньги, юноша, и уходи поскорее! Пока не пришёл мой напарник, а он подкуплен твоим отцом и приглядывает за тобой. Если ты здесь ещё раз попадёшься, тебя тоже ждёт что-то нехорошее…       Повторять дважды Томашу не надо было. Он сгрёб свои жалкие кроны в карман и рванул из тюремного закутка. На улице его вывернуло прямо на булыжную мостовую. Ноги дрожали, глаза застилали слёзы. Ему было жалко милую, хорошую Кристину, так полюбившую его сестру. Но он был просто ничтожен в своих силах против отца, который, по ощущениям, мог купить хоть весь город! Томаш шёл домой, пошатываясь, как пьяный, и не разбирал дороги из-за рыданий. Кое-как он привёл себя в порядок перед тем, как показаться перед сестрой. Врать он не умел, ложь, подобно гнили, разлагалась в его душе и требовала выхода.       Он рассказал ей правду.       Тереза, вопреки его ожиданиям, не закатила истерику, не рыдала и не кричала. Только две слезы стекли по её щекам, глаза потускнели, и жажда жизни из них исчезла теперь уже навсегда. Она склонила голову, глубоко вздохнула и выронила из рук книжку, которую толком и не читала.       — Я догадывалась, Томаш… но спасибо, что рассказал. Я хочу… побыть одна, ладно? Немного отдохну.       Он поднял книгу и помог сестре добраться до кровати. Тереза жутко исхудала, и поднять её на руки теперь совсем ничего не стоило. Томаш хотел плакать, когда чувствовал сквозь ткань платья её выпирающие острые рёбра. Он уложил её на кровать, спросил, не хочет ли она чего-нибудь. Тереза только помотала головой и задержала его около себя ещё чуть-чуть.       — Томаш… спасибо тебе, — прошептала она, держа его за рукав. — За всё, — губы тронула слабая, жалкая улыбка. Первая за месяцы. Она растрогала и порадовала Томаша. Сердце наполнилось надеждой: так может быть, они все заслужили шанса на новую, счастливую жизнь? Тереза вот пошла на поправку, скоро совсем выздоровеет, наберёт вес, румянец снова тронет её щёки, а пальцы прикоснутся к давно забытому фортепьяно. Быть может, они куда-нибудь уедут — подальше от отца, чтобы его плети не дотянулись до них. Томаш решил, что вернётся к учёбе, найдёт подработку и скопит достаточно денег для переезда. А уж потом как-нибудь они с сестрой разберутся…       Такие картины он рисовал в своём воображении, когда покидал комнату Терезы. Картины яркие, волнующие, приятные. В них было много места музыке, природе, красивым городам и музеям!       Следующим утром его разбудил истошный крик. Вопила одна из служанок, зашедшая к Терезе, чтобы помочь ей умыться. Томаш вскочил и, в одной ночной одежде, рванул к комнате сестры. Родители и слуги тоже бежали туда по лестнице. Но Томаш оказался вторым после служанки, упавшей без чувств, кто увидел это зрелище.       Тереза повесилась — рядом с кроватью, использовав крепкие метёлки балдахина вместо верёвки. Её тело побледнело и свело судорогой. Томаш упал на колени и громко-громко закричал. Вся боль, вся ненависть слились для него в этом крике. Слуги за спиной рыдали и пытались прийти в себя. Кто-то ещё упал в обморок. Мать схватилась за сердце, и её перенесли в другую комнату. Отец стоял бледный, испуганный и жалкий. Томаш подошёл к нему, долго и зло смотрел в глаза, а затем со всего размаху врезал по лицу. Некрепкие старческие зубы пошатнулись и какие-то даже отлетели. Отец повалился на пол и отплевался от крови и презрения. Будь он хоть первой силой Праги (а он ею всё-таки не был), у него не хватило бы смелости ответить сыну. Так он и остался лежать на полу. А Томаш сверху ещё и добил:       — Теперь-то ты доволен судьбой своей дочери, мразь?       После этого отец так ни разу и не смог посмотреть ему прямо в глаза.       Пока слуги охали да ахали, приходили в себя, плакали, паниковали и носились по особняку, Томаш взял на себя самую тяжёлую работу. «Так бы Терезу никто и не вытащил из петли, пока врач не пришёл констатировать её смерть!» — грустно и отчаянно усмехался он про себя. Кажется, так бы оно и было.       Осторожно, будто теперь это что-то значило, Томаш освободил сестру от верёвок, перерезав их ножом. Тело, холодное, закоченевшее, упало ему в руки. Утирая слёзы, он отнёс Терезу на кровать и аккуратно положил на разворошённые простыни. Вчера он сделал то же самое, но сколько надежды и счастья было в том моменте!.. Томаш упал рядом на пол и разрыдался.       — Зачем же ты оставила меня, сестрица? Как я смогу выжить в этом мире без тебя? — вопрошал он у мёртвого тела, но ответом ему служила только убийственная, острая тишина. Томаш ещё долго не мог осознать её смерть, хотя первым среди слуг и родителей опомнился и даже вынул её из петли. Принятие ударит его гораздо позже — ещё сильнее, жёстче и больнее.       Почему же это всё помнила Тереза? Ответ прост: она уже стала призраком, неупокоенной душой, и видела мучительные картины после своей смерти. Но показаться семье или хотя бы брату не могла — должно было пройти много лет, прежде чем её призрак начнут видеть. Этих лет хватило, чтобы на семью обрушилось следующее несчастье.       Томаш настоящий заметно поник и нервозно теребил края своей куртки. Время после смерти сестры — самое ужасное. Его жизнь покатилась так быстро и стремительно, что он не успел опомниться, как уже задыхался на дне, болтая руками и бесполезно пытаясь всплыть.       Отец объявил, что дочь умерла — от болезни, а слугам запретил говорить правду. Кроме того, что он не хотел пятнать свою и так уже подпорченную репутацию, он боялся: в церкви откажут в отпевании Терезы, если узнают, что она лишила себя жизни сама. А это ему казалось страшным грехом, похуже смерти дочери — так разъяснил для себя Томаш.       Терезу похоронили на тихом пражском кладбище. Брат ещё несколько недель ходил на её свежую могилку и подолгу сидел рядом с камнем. Он скучал по сестре и чувствовал себя несчастным, глупым псом, хозяин которого умер, а он этого ещё не понял и приходил по привычке на место, где видел его тело в последний раз. А осознание всё не укладывалось и не укладывалось в его голове. Без Терезы мир перестал казаться приемлемым, ярким, не обделённым счастьем. Томаш не мог найти в нём светлых пятен. Он уже много-много раз повторял, что сестра была ему ближе матери, и её потеря разбила его, не знавшего ещё серьёзных проблем, вдребезги.       Началось всё с бутылки вина, которой Томаш решил заглушить свою вечную боль. Когда помогло, он понял, для чего взрослые пили алкоголь. Неужели им всем было хоть на десятую часть так же больно, как ему? Не находя ответа, он продолжал пить. Затем вечерами стал пропадать в сомнительных кабаках и барах. Без иного умысла, кроме как напиться. Его знали в лицо и всё напрямую докладывали отцу. Тот пару раз попытался поговорить с ним, но стыд жёг ему глаза и разговоры ни к чему не приводили. Отец в глазах Томаша значил не больше коровьей лепёшки. И Кристоф сам это, конечно же, понимал…       Когда Томаш начал пропадать на долгие сутки из дому, семья забила тревогу. Они боялись потерять ещё и сына, наследника, которому готовили столь блестящее будущее. Отец с тяжёлым сердцем решил очистить его душу монастырём: дескать, суровый распорядок дня и священные мессы помогут ему забыть об утрате и вернуться на путь истинный. К тому же, Томаш точно никуда не сбежит и не сможет влипнуть в неприятные пьяные истории, которые часто заканчивались кровопролитием.       Всё было в этой идее хорошо, кроме главного: желания самого Томаша.       Дальше воспоминания Терезы обрывались, как только брата заточили в монастырь. Увидела она его вновь лишь спустя два года, когда его труп внесли обратно в дом. Долго ещё стены особняка сотрясались от грудных, ужасающих рыданий призрака. Обитатели стремились скорее покинуть его, а те, кто оставались, потихоньку сходили с ума. Тереза не знала, что её брат тоже стал призраком, а если бы даже знала, то, пожалуй, спокойствия бы ей это не принесло: кому, как не ей, понимать, как тяжело быть неупокоенной душой?.. Уж лучше спокойное, вечное забвение, чем это скитание без цели и смысла, с грудой душевных терзаний и названивающего в сердце волнения!       И вот теперь они снова встретились — чтобы решить ошибки прошлого. Показывать остальную часть истории, уже после их с Томашем смертей, Тереза не стала, да и какой смысл? Ян прекрасно мог дорисовать в своём воображении ужасный конец. Тиран-отец и робкая мать остались в одиночестве, похоронив один за другим своих детей. Только тогда до них дошло осознание, что во всём были виноваты они. Больное матушкино сердце не выдержало, и вскоре она умерла. Отец же повредился рассудком, больше не мог работать на государственной службе, и его по-тихому спихнули в дом душевнобольных. Там он и дожил свои скудные, унизительные годы. Наверняка в его памяти до последних минут крутилась одна и та же сцена, где его дочь висела в петле, а собственный сын бил его по лицу с презрением хуже, чем к дворовой нашкодившей собаке.       Наконец, картинки вокруг погасли, и они снова стояли посреди тёмной, мрачной залы с пыльными подсвечниками. Ян даже не мог поверить, как много эта комната значила в прошлом: в ней проводили самые лучшие вечера, застолья, выступления. В ней повстречались Кристина и Тереза. В ней счастье кружилось бок о бок с трагедией в разноцветном вихре радости и тоски. А теперь — лишь холод и тьма…       На улице заметно потемнело: сквозь дырявые портьеры лился синий, густой свет сумерек. Тереза повернулась к ним и тяжело, стыдливо улыбнулась, как всякий человек, раскрывший самые тайные уголки своего сердца.       — Теперь вы знаете мою историю, — глухо произнесла она и стиснула в пальцах края кружевного платка. — Точнее, Томаш знал давно, но, может быть, не так подробно, как сейчас… Я хочу попросить вас о помощи, — Тереза всё ещё не смела поднять на них глаза и беспокойно разглядывала треснувший пол. — Я знаю, что упокоит мою душу — это пьеса Кристины, которую я так и не сыграла. Долгие годы я пыталась воспроизвести её сама, но, как известно, неупокоенная душа не может себе помочь, только кто-то другой… — Тереза наконец осмелилась на них посмотреть, и в её бледном, исхудалом лице, каким оно сохранилось перед смертью, проступило волнение. Томаш подошёл к ней и нежно взял за руки.       — Мы поможем тебе, Тереза. Твоя душа найдёт долгожданный покой, ты его заслужила.       Щёки девушки заблестели от слёз. Они обнялись, и на сердце у Яна впервые за сегодняшний день посветлело. Он вдруг понял, что испытывал Томаш: радость от встречи с сестрой омрачилась тем, что все эти годы она так же, как и он, страдала от своего существования. И скоро им суждено попрощаться друг с другом снова — на сей раз уже окончательно. Ян видел, какие противоречивые эмоции клокотали глубоко в душе Томаша, как поднимали со дна весь горький осадок, которым, как он думал, больше никогда не отравится. Но Тереза должна была найти покой — это они знали точно. Как бы ни было больно, её нужно отпустить.       Кровь вдруг отхлынула от лица Яна, когда он понял, что эти слова в точности подходили ему. Однажды он отпустит Томаша — для его же блага. Душе сделается невыносимо, отвратительно, страшно, но это будет оживляющая, ностальгическая, трепетная боль.       Тереза достала из потайного кармашка старый пожелтевший конверт. Она всё это время носила подарок Кристины с собой! Томаш развернул стопку нот и подошёл к роялю. Они думали, что инструмент, долго простоявший без музыки, будет непригоден или прозвучит фальшиво. Но старый рояль ответил на пробные ноты податливо и нежно, как дикий кот, обезумевший от ласки человека. Никто не задавал вопросов, почему же так. Весь особняк как будто жаждал лишь одного: чтобы его одинокая призрачная владелица наконец упокоилась с миром. Всё было готово, осталось лишь исполнить.       Томаш некоторое время играл разминочные этюды. Боялся сфальшивить и переврать то чувственное и красивое произведение, написанное одной возлюбленной для другой. Долго вчитывался в ноты, запоминал каверзные места, коротко наигрывал отдельные эпизоды… Тереза стояла недалеко от рояля и ласково улыбалась. Ян чувствовал себя лишним на этом семейном прощании, как вдруг девушка обратила на него внимание. Пока Томаш отвлекался на проигрыш мелодии, она подошла к нему и прошептала:       — Позаботься о нём, Ян, прошу тебя. Ты любишь его, я знаю этот взгляд, это чувство… — Тереза тронула его руку и улыбнулась. — Не бойся. В любви мы никогда ничего не теряем. Пусть и на краткий миг, но мы счастливы, и это стоит того.       Но как потом нести с собой тяжёлую ношу этого краткого мига? Как потом вспоминать о временах счастья? Как потом забыть ласковые поцелуи и слова? Как… как вычеркнуть любовь из сердца, когда она станет лишь тяготить его неразумной кляксой? Об этом Тереза ничего не сказала, а Ян бы так хотел спросить! Она вернулась к Томашу, поднялась на сцену и встала поодаль от инструмента. Всё было готово к исполнению. Все знали, что после него произойдёт.       Томаш посмотрел на сестру и уже не скрывал печали во взгляде. Тереза ласково ему улыбнулась, подошла и крепко-крепко его обняла. Её платье впитало горькие братские слёзы. Напутствующий шёпот остался только между ними двумя — да Ян бы и не хотел знать, о чём их последний разговор, с радостью бы вообще не видел эту сцену. Уж слишком она была тяжёлая.       И вот когда Тереза снова отступила на пару шагов назад, Томаш заиграл. Если бы Ян хотел описать эту мелодию, если бы был знаменитым мастером слова, то потратил бы часы и дни, чтобы подобрать эпитеты и метафоры, чтобы окунуть читателя в сладкое озеро забвения и влить в его уши прекрасную пьесу. Но он был простым музыкантом, не лишённым вкуса, но лишённым власти над словом. Как слушатель, он всё сразу понял: музыку писали с любовью и нежностью к той, кому она предназначалась. Он разглядел в звонких ласковых переливах Терезу, её смех, её поцелуи; он видел её глазами Кристины, и столь проникновенная, запечатлённая в вечности любовь вилась в его грудной клетке ледяными, но такими прекрасными розами. От них было и больно, и славно.       Он очнулся, когда ощутил на языке привкус соли. Не заметил, как быстро это его тронуло… Ян плакал много в последние дни — это уже чересчур и слишком отчаянно. Но когда он посмотрел на Томаша, то увидел, что не его одного раздирали на клочки чувства двух влюблённых, умерших в девятнадцатом веке. Как напарник видел сквозь слёзы клавиши, непонятно, но он умело перебирал их, а щёки блестели от влаги и горечи. Тереза стояла рядом, не смея подойти к брату и утешить. Мелодия оплела её и очаровала. Мягкий светящийся ветер уже кружил вокруг неё. Совсем скоро она исчезнет.       Какое облегчение, надо думать, испытал Томаш, когда упокоил душу своей сестры. И какую безмерную грусть. Он ещё доигрывал последние аккорды произведения, но Тереза уже растворилась в матовом свечении. Ян подошёл к роялю, и Томаш закончил. Последние звуки растаяли в воздухе, догнав Терезу уже в ином мире — там, где был тёплый покой и гулкое безвременье, небытие. Страх для людей, сладость для призраков.       Томаш уронил руки на колени и тяжко выдохнул. Ян подошёл ближе. Дрожащие ресницы, бледные, влажные щёки, упавшие на лоб волосы, лихорадочно-алые губы. Он был как красивая фарфоровая статуэтка, какие обожали расставлять на полках ещё лет двадцать назад. Красивая, но очень хрупкая. Ян помнил, как разбил одну такую в детстве — грустную, припавшую на бок балерину.       И теперь боялся, как бы не разбить ещё одну. Снова.       Сердце гулко дребезжало в висках, показывая его страх и желание. Ян подошёл ближе, вплотную к сидящему Томашу, и приподнял его подбородок. Как только они встретились взглядами, он всё понял. Переплелись их боли, сожаления, тайны, недостатки и горечи. Переплелось всё самое ужасное и вместе с тем родное. Томаш смотрел на него спокойно и грустно. Губы больше не дрожали. Дрожало только сердце — оно впитало слишком много чужой любви, чужих страданий и раскаяния. Слишком много, чтобы не расшевелить свои собственные.       Ян провёл пальцами по тонкому лицу, влажным щекам, горячим губам, которые податливо открылись навстречу и поцеловали каждый его палец. Тело вспыхнуло, как сухое дерево. Ян наклонился и — нет, не поцеловал, а скорее испил Томаша до дна. Губы отчаянно, неловко и страстно искали друг друга. Первый поцелуй — угловатый, яркий, до дрожи в коленках и онемения в затылке. Ян вбирал в себя Томаша, его чёртовый ладанный привкус, его солёность, горечь и нежность. Томаш цеплялся руками за его плечи, волосы, куртку, подтягивался к нему наверх, оплетал шею и снова падал на стул. Ян хотел с усмешкой обжечь его, как обжигает всякий умелый своего неопытного возлюбленного, но потом понял, что сгорел сам в собственной ловушке, когда очнулся и перебирал губами по его шее, а ладонь беспорядочно скользила по клавишам, пуская в тёмную залу россыпь разрозненных нот.       Томаш опомнился первым и легонько оттолкнул его. Зелень глаз горела колдовским, томным огнём. Ян бы позволил себя очаровать и приковать навсегда. Но голос Томаша звучал тревожно и даже испуганно.       — О, Ян, что ты наделал…       Не вопрос, не восклицание, не удивление и не ярость. Больше сокрушение и печаль. И желание. Ян видел. Ян не мог ошибиться. Да и Томаш, хоть и оттолкнул его, держал за ворот куртки и не отпускал. Его губы ещё хранили другой привкус. Это сводило с ума и пугало одновременно.       — Если сегодняшняя история и должна была нас чему-то научить, так это тому, что счастье не стоит откладывать, — шептал Ян, взяв его ладони в свои и быстро целуя холодную кожу. Пятна румянца уже давно проступили на щеках Томаша. Хотелось коснуться их всех и целовать, целовать, целовать… — Не ври, что во время исполнения не представлял нас, наши прикосновения и признания, — горячо шептал ему в ладонь Ян. — Это было неизбежно. Прекрасно, но неизбежно…       Томаш порывисто вырвал ладонь из его рук и начал собираться. Слишком спешно, слишком нервозно. Собрал ноты, закрыл крышку рояля. Ещё раз обвёл взглядом залу, некогда бывшую его домом. Потом посмотрел на Яна, и его взгляд заволокло туманом боли. Ян знал почему.       До дома они шли молча. Прага пролетала мимо дешёвой декорацией, будто в малобюджетном спектакле: неуклюже нарисованные стены домов, все как один похожие и бездарно размазанные акварелью; обмоченные в синюю краску куски ваты вместо облаков, серая холстина Влтавы вдалеке, ужасно тусклая подсветка двумя сломанными софитами — это фонари — и непрофессиональная, слишком уж искусственная массовка.       Ян спрашивал себя: так ли далеко они отошли от героев посредственной пьесы и плохих картонок в качестве пейзажа?       Дома Томаш скинул с себя верхнюю одежду и обувь и устало сел на диван. Упёр локти в колени, руки зарыл в растрёпанную копну пыльных волос; лицо искривило тяжкое осознание. Ян распрямил и повесил их одежду и медленно вошёл в гостиную. Томаш даже не включил свет. Окна царапали белёсые от фонарей капли дождя, вдалеке трубил и гремел вечерний поезд. Комната наполнилась мерным постукиванием. Иногда казалось: выглянешь в окно, а пейзаж-то меняется! И все мы словно едем куда-то в своих одиноких квартирах, прихватив надежду на лучшее, но не распрощавшись с грузом худшего. Едем на станцию с плохо читаемым названием «Счастье» — не пропустить бы да вовремя выскочить! А ещё лучше — наконец обрести себя…       Ян упал перед Томашем и обнял его колени. Вот он здесь, перед ним, распластан и уничтожен. Всё равно что влюблён и предан. Пальцы осторожно опустились на его макушку, зарылись в рыжих локонах. Потом губы. Горячее дыхание опалило затылок. Слова терялись в волосах, но Ян дотошно отлавливал каждое и собирал в единое полотно. А говорил Томаш сдавленно и хрипло:       — Зачем же ты сделал это, Ян? Ты же знал, как всё будет, что случится в конце. Я уйду. Моя душа не упокоена, Ян, я всё равно буду искать этот покой, пока не найду. Пока не растворюсь. Не исчезну. Зачем же ты дал мне шанс? Зачем показал, что неравнодушен? К чему нам эти крохи? Мы только изведём друг друга. И ты останешься… — он не смог договорить. Ян поднял голову и с улыбкой посмотрел ему в лицо.       — С разбитым сердцем, да. Ну и что? Я люблю тебя, Томаш, люблю — до последней мелочи и самого ужасного недостатка, — Ян и сам себя пугал, пока целовал всё, что попадалось под губы: его руки, коленки, запястья, край кофты, прядь волос. Как же иронично и забавно исполнялось проклятие несчастного Матиаша: наконец-то он довёл себя до той раболепной любви, от которой всю жизнь так круто и брезгливо бежал.       Томаш вздрогнул, положил ладони на его щёки и заставил остановиться, посмотреть на себя.       — Неужели ты хочешь настолько себя измучить? Нам не стоило открываться, не стоило быть такими нежными друг с другом. Мы ведь были просто одиноки и встретились по трагической случайности… мы не должны были… не должны знать друг друга, — шептал он, а любовь дрожала в его глазах, в его мелких поглаживаниях, в сомнении. — И не знали бы… А теперь всё кончено, — говорил, а сам изнывал без его поцелуев. Ян гладил его по щеке и пододвинулся ближе. Прошептал в самые губы:       — Так давай насладимся этой последней каденцией. Как известно, она слаще всего.       На сей раз Томаш ласкал его, ещё только обучаясь этому сложному ремеслу. Но уже дразнил, потягивал губы, целовал нарочно мимо и отсчитывал степень наслаждения по венке на шее, прикоснувшись к ней пальцами. Ян позволял и взамен заботливо проглатывал его слёзы, солёными дорожками стекавшими по щеке. Более горького и несчастного воссоединения Прага не знала, они были в этом уверены. Почему именно воссоединение? И сами бы не сказали. Но они будто всегда были друг у друга, принадлежали своей любви. Только угрюмое мироздание распихало их по разным эпохам и заставило мучиться.       — Я пока плох в поцелуях, — спёрто прошептал разрумянившийся Томаш и смущённо улыбнулся ему. — В монастыре, знаешь ли, с этим было совсем никак.       Ян коротко усмехнулся и наконец поднялся с пола, чтобы сесть рядом с ним. Погладил по голове, осторожно дотронулся до бугристой от шрамов шеи. Томаш вздрогнул, но выдержал прикосновение. Весь ощутимо поник, взгляд расстроенно опустил книзу, губы крепко сжал. Ян понимал, какой вопрос застыл между ними нерешённой снежной глыбой.       — Скажи, теперь я тебе… буду казаться слабаком? После того, что ты обо мне узнал? — шёпотом спросил он и стиснул ладони в кулаки. Ян видел, как в нём напряглась каждая жила, и медленно провёл пальцами по щеке. Его бедный, ласковый Томаш!.. Теперь всё стало понятно. Любовь для него — первое сильное чувство, он боялся обнажить перед ним свои грустные тайны, боялся показаться немощным от того, что не сумел пережить тяжёлые времена и полез в петлю.       — Томаш… — Ян пододвинулся к нему, взял за руки и поднёс к губам. Целовал ладони, кисти, запястья, пока щёки Томаша не налились смущением. — Я могу только догадываться, как плохо тебе было в тот момент. Ты был один, и ты был в отчаянии. Кто знает, вытерпел бы такое я сам… может быть, уже бы давно полез в петлю, ещё когда только потерял человеческое обличие и всю свою жизнь. — Томаш осмелился посмотреть на него, и Ян улыбнулся. — Мы не обязаны быть сильными всегда. А для наших слабостей и существуют те, кто нас любят…       Томаш упал в его объятия и уткнулся носом в кофту. Ян гладил его по голове и улыбался. Сердце его давно раскололось на части, но он чувствовал себя живым, настоящим, влюблённым. Он познал любовь, он и не думал познать её с кем-то, кроме Томаша, а ещё они оба облегчили свои души от многолетнего груза личных тайн. Каждый тащил за собой потрёпанный чемоданчик прошлого, где тяжёлыми фолиантами лежали страхи, сомнения, вина и одиночество. Теперь они избавились от них и дышать стало легче.       Но вся борьба была только впереди.