С иракским горьким табачком

Второй год мирной жизни проходит более дерьмово, чем первый. Шелуха новизны от обычной жизни, спокойствия, размерности отваливается до конца, и обнажается неприятное, то, почему Мёрвин в своё время выбрал войну, а не строить дом, садить дерево и подсаживать сперматозоиды в матку своей жене — его угнетает пресная рутинность и бесконечная серость будней. На фронте каждый день — последний. Не так сел, не там выстрелил, не там разорвался снаряд, всё, война не прощает ошибок. Один раз почуяв этот запах пороха, Мёрвин крепко подсаживается на иглу непостоянства, адреналина и выедающей до потрохов ярости. Это говно хуже героина. Мирная жизнь встречает его крутым пике, поэтому он вполне терпимо выдерживает год, смакует нечто неординарное для себя, а когда жизнь закономерно перестаёт подкидывать сюрпризы, становится отвратительно-тошно. До апатии. Одна и та же работа, одни и те же лица. Одни и те же шутки про мамок в курилке с Джоуи, одна и та же серая хата, не меняющая вид в отсутствие Мёрвина. Всё застывает, приедается, блёкнет. Смысла в скучном существовании так и не появляется. Вылазки в бар по выходным, чтобы нарваться на общение и быстро-злой секс на ночь, превращаются в заунывную попойку. Она протягивается от вечера пятницы до середины воскресенья, обрывается, перерастает на неделю в апатичное выполнение давно понятного и выбитого на подкорке рефлексами, а затем снова в яму — по-морскому глубокую и синюю. Поначалу Мёрвин не видит в этом ничего такого — пил и раньше. Набирался в стакане тем потерянным авантюризмом, чтобы залихватски подкатывать к девушкам, подкреплял и так существующую харизму, чтобы она прочно перебивала перегар и его не больно симпатичную рожу. Мёрвин не оптимист, не пессимист — реалист. К пятому десятку он вполне уживается с тем фактом, что он не из смазливых азиатов с оформленными чертами ёбыча, а выглядит так, будто ему ухуярили в детстве сковородкой: рожа широкая, круглая, на солнце предательски жёлтая, все выдающиеся из плоскости черты расплющены по лекалам монголоидов. Зато он не меняется особо что в двадцать, что в сорок. Не меняется. Это оседает во рту сигаретной горечью, укрепляется опрокинутым белым русским за стойкой, и вот уже перестаёт быть причиной “набраться смелости”. У Мёрвина этой смелости за пятьдесят нашивок на парадной. Он просто бухает. От скуки ли, от тоски, от раздражения на самого себя. Сначала отпадают бабы и необходимость знакомства с ними, затем — уважительные причины говорить, почему он снова квасит на выходных. Для разнообразия Мёрвин меняет локации: расположением столиков, баров, перебирается к себе на квартиру. Джоуи периодически присоединяется, пока попойки не становятся устойчивой системой времяпровождения. — А погнали в кино, — на опережение в пятницу предлагает он. — Там этот идёт, с Батлером… “Законопослушный гражданин”! Слышал, что вроде крутой. Законопослушный гражданин — как до раздражения чистоплюйно. Мёрвину, в общем-то, насрать, что фильм не совсем про это, его раздражает одни заголовок и слоган. Какой он, нахуй, законопослушный гражданин: вроде бы делал всё по совести, как уж умеет, за страну свою воевал, убивал тех, на кого тыкали пальцем, даже про ту срань из космоса ни разу не пропизделся, а хотя подмывает с утроенной силой, особенно напившись. Вот он законопослушный гражданин, получается. Так какого хуя всё так ебано? На войну обратно, уж где пожарче — бессмысленно. Оставаться тут и киснуть медленно, заливая шары — так же бессмысленно, но не требует лишних телодвижений. Мёрвин понимает, что задавать вопросы к вселенной он так и не научился. Да и в них смысла, как в гулькином хере: если и думал когда, что всё это неспроста, кто-то да за ними, бесноватыми, приглядывает, то после той кучи кала в храме Аккад утверждается, что точно нет. Миром вертят такие же наглухо отбитые люди, как и он сам. Бумажки, бумажки — как Джоуи нравится рыться в этой бюрократической херне? — штампиками, а за пределами их мышиной возни очередные хуи, которые не против повоевать. Только уроды, харизма их явно не спасёт. У Мёрвина много пространных вопросов, они ползают по дымному воздуху над ним, давят на плечи, голову, но так и не могут сформулироваться во что-то конкретное, обращённое в лаконичное. Джоуи осторожно говорит, что надо завязывать. Тогда и голова прояснится. Мёрвин затягивается сигаретой, кивает солидарно. Затем — берёт уже и в корпус фляжку с вискарём. Для поддержания духа — так он это окрещивает про себя. Иногда Мёрвин размышляет, уже не морщась от опрокинутого стакана содержимым в рот, что не уйди от него Кэтти, всё бы было по-другому. Потом после ещё одного стакана — что он до сих пор её любит и всё это какой-то блядский цирк. Попиздострадав с часок над тем, что он скучает, ему одиноко и хуёво, он тянет последнюю сигарету из пачки, курит, лёжа на содранной с матраса простыне, смотрит в потолок. Да нихуя он её не любит. Последнее, что он помнит о ней, это её лицо пятнадцатилетней давности. Всё остальное время Кэтти была просто кольцом на пальце, ухватом за причину шагать стройно и твёрдо, знать, что будет куда вернуться. По большому счёту это могла быть и не Кэтти Браун. Просто Мёрвин в своё время влюбился именно в Кэтти Браун, а потом было не до перебора отношений. Мёрвин в этом плане неприхотлив — главное, чтобы человек рядом был, хороший, надёжный, к которому бы прикипеть и не страдать от пустоты вокруг. Мёрвину требуется адреналин, но вовсе не от близких людей. С ними наоборот появляется понимание, почему он может быть и не нужен. Близкие всплывают в обстановке призраками, держат за запястье, чтобы не подписал контракт и с сумкой наперевес в Афганистан. Джоуи проясняется в глазах в очередные выходные. Сидит напротив, пьёт медленно, как примеряется, цепко следит за Мёрвином перед собой, долго подбирает слова и крутит в пальцах стакан. — Из-за чего тебе хуёво, Мёрв? — начинает он с самого простого. Мёрвин не закусывает, пьёт чистяком. Прикрывает глаза, вместо того, чтобы зажмуриться, открывает. Лицо Джоуи вовсе не мутное, вполне отчётливое, а вот окружение смазывается в яркости света вытяжки на кухне и полутьме комнаты. Вдыхает носом, слышит посвистывание. Втягивает воздух резче, сминает в пальцах жирные ноздри, пытается просморкаться, но не себе в руку. — Просто хуёво, — вяло-пьяно отбрыкивается от задушевной песни. Такого говна от себя он слышать не хочет. — Скучно мне. — Скучно, что жив остался?.. — В Джоуи прорезается раздражение. Он вглядывается подольше в его лицо, потом дёргано качает головой, опускает бегающий взгляд, резче начинает шкрябать дном прокручиваемого стакана в пальцах по столику. — Или из-за Кэтти? — Хуй знает. А вот это честно. Мёрвин и вправду не знает, какие там у него эфемерно-возвышенные струны души разъебались. — Знаю, прозвучит до охуения тупо и банально, но… — стакан в длинных пальцах Джоуи замирает. — Но, Мёрв, жизнь, типа… Продолжается. Всё это осталось в прошлом. Афганистан, Ирак… — на секунду замолкает, нервно облизывает губы. — Та хуйня. И Кэтти… Я понимаю, Мёрв, правда. Ты как бы… Бля, да ты имеешь право её ненавидеть, пиздеть на неё. Не знаю… Страдать?.. Мёрвин прыскает смешком, обводит языком зубы, будто пытаясь оттереть с ухмылки налёт злоебучего. — Хуль бы ты понимал, щенок, — цыкает менторски, но фраза раздражением не отдаёт. Скорее нафталином. Тянется за бутылкой, брякает стеклянно ею по краю своего стакана. Джоуи не подливает. И то не допивает, сидит, вяжет ему поддержку, морали толкает. Этот стакан всё же выпивает медленнее. Сначала по накатанной — большим глотком, потом, мазнув взглядом по упаднически изломанным бровям Джоуи, приспускает скорость, опускает недопитый стакан обратно на дребезжащий столик. Гоняет немного во рту виски, сглатывает. Горчит, дрянь такая. Или это уже его слюна ядовитая. — Не знаю, Джоуи, — помолчав, Мёрвин сам подбирается продолжить худо-бедный диалог. — Всё как-то… Пресно. Будто не живу. Нихуя уже не торкает, ничего не интересно. Да и, блядь… А чему интересному происходить?.. Нихера ж не поменяется. Корпус, курсы, курим, ору на пиздюков… Альтернативы что ли есть?.. Хмыкает сам себе, отпивает мелким глотком. Выражение лица Джоуи застывает — прям как картина какая-то, которую Мёрвин упорно не замечает напротив своей замызганной кровати целых два года. Сидит, смотрит в напряженном внимании исподлобья. Мёрвин отваливается назад, упирается руками в скрипнувший матрас с пятном. Смотрит на сгорбившегося на табуретке, запоминает, как свет ложится в отросших волосах. — Скучно. Ничего не удивляет, — расползается в ироничной улыбке. — После той хуйни вообще, кажется, меня уже нихера в этой жизни не проймёт. Джоуи смаргивает, опускает резко взгляд. Снова принимается крутить стакан. Бряканье донышка по хлипкому столику тянется в невыразимой бесконечности. — Впечатлений мало?.. — притихши подводит итог Джоуи. Глаза не поднимает. — Наверное, блядь. Молчит. Стакан опять замирает. Джоуи поднимает взгляд, но увязает им где-то в раскинутых коленях Мёрвина. Сминает губы, мелко сглатывает. Мёрвин как раз с ленивым оханьем подаётся вперёд, тянется за бутылкой, чтобы снова себе подлить. — Хочешь удивлю?.. — говорит. Мёрвин прицеливается горлышком на свой стакан. Поджимает в оценивании губы. — Ну давай. — Я гей. Журчит янтарный виски, переливается в свету вытяжки. Мёрвин оставляет бутылку обратно на столик, обхватывает стакан. Наконец осмысляет услышанное. Когда он поднимает взгляд, Джоуи порывисто хватает свой стакан и залпом осушает. Морщится, отворачивается, накрывает тыльной стороной ладони рот, кашляет с непривычки. Мёрвин ждёт секунду, вглядываясь. Смеётся хрипло. — Бля, похоже, мы оба пропили чувство юмора… — качает головой, начинает шире улыбаться. — Ебать, конечно, ты фокусник!.. Джоуи смаргивает случайные слёзы от крепости с глаз, поправляет заодно линзу. Красный, как головка хуя. — Я серьёзно, — осипше. — Ага, блядь, пиздеть ты явно не умеешь, — фыркает насмешливо. — Пить научись сначала, салага, потом будешь пиздеть. Джоуи выдыхает, сгорбливается ещё сильнее, падая локтями на колени. Немного молчит. — Я не пошутил, — упорствует. Мёрвина это даже начинает веселить. Странная какая-то новость для разъёбки его мировоззрения и шор перед глазами. Он переваливается на кровати удобнее, скрипит матрасом. Вальяжно подносит свой стакан к губам, отпивая. — Значит, ты по мужикам? — с искрой смеха рассматривает Джоуи. Тот шмыгает носом, кивает. Неуверенно поднимает глаза, отслеживает реакцию. — Любишь, когда тебя долбят в жопу?.. Джоуи выглядывает плутовскую улыбку на губах Мёрвина, без издёвки, не сдерживается. Сам предательски прыскает смехом. Разводит широко руками, будто сам не ожидает, качает головой, хлопает себя по коленям. — Ты охуеешь, но да, — заговаривает веселее и громче. Поднимает улыбчиво прищуренный взгляд. — Это приятно. Мёрвина таращит от сдерживаемого гогота, он качает головой. — Так вот чо я тебя с толпой мужиков видел… Джоуи тут же серьёзнеет, мрачнеет: — Чо?.. Когда такое было?.. — Взвод, блядь, наш, я видел, — его голос уже трещит от иронии и смеха. — Пиздец, Джоуи, значит, и с мамкой моей было несерьёзно?.. Ну ты реально пидор! Недоумение и потерянность в лице Джоуи, мелькнувшие на мгновение, сменяются с запозданием на непонимание, затем — на чуть отмороженную и хилую улыбку, поддерживающий чахлый смех. Мёрвина таращит от смеха, как ненормального, чуть слёзы из глаз не брызгают. — Мёрв, блядь, я ведь серьёзно… — пробует осторожно с деликатными смешками пробиться. — Мёрвин, чёрт тебя! Я действительно не шучу!.. — Ага, блядь, пизди мне тут, — покачиваясь от отходящего приступа смеха, Мёрвин утирает красное лицо более прохладной ладонью. — Гей ты, ага, нахуй, а я тогда твоя ма… Дребезжит столик, отъезжая, брякается подскочивший стакан о полупустую бутылку. Джоуи вскакивает, как подстреленный, обхватывает по-приятному холодными ладонями за горящие щёки и припечатывает влажно-горьким поцелуем. Мёрвин замирает на секунду в скрюченной позе. Нелепое чмоканье, как у шестилетнего пацана, длится неприлично долго. Джоуи просто боится двинуться и открыть зажмуренные глаза, Мёрвин сканирует его взглядом с левого на правый глаз, едва не сводит уже свои глаза в кучу, ждёт, пока отхлынет демонстрация. Нет, держится. Упёртый баран. Мёрвину наскучивает, и он раскрывает рот в нормальном поцелуе. Влажном, терпком, когда языком по чужим зубам, внутрь, завести короткий оборот кончиков. Джоуи тормозит, откровенно тупит. А потом как прорывает. Раскрывает шире рот, отвечает жарче, напористее. Мёрвин и не против, понаблюдает, сколько он продержится в своей пиздобольской херне. Они валятся назад с шумным скрипом матраса, въёбывается неприятно острый кончик чужого носа в щёку. Джоуи жадный, будто оголодавший с придурью, он льнёт по-безумному страстно, отрывисто, едва успевает выдыхать горячим, отрываясь от рта Мёрвина. Мёрвин потворствует, спокойно размыкает губы в поцелуях, больше впитывает накатившую бурю чужих эмоций. Когда касается руками оголившегося бока под футболкой, Джоуи перестаёт тормозить полностью. Скрип, грохот столика, который случайно пинается в суете, беглое стягивание футболки, жадно-ледяные руки по телу. Джоуи раздевается настолько быстро, насколько при подъёме в казармах никогда не одевался, будто боится, что за секунду, за которую он оторвётся и приподнимится, всё исчезнет. Мёрвин валко переваливается под ним, щерится от неудобства навалившегося веса, стягивает с себя следом футболку. И пока Джоуи суетится почём зря — на автобус до части что ли опаздывает — сразу сжимает видимый контур вставшего хера через штаны. Джоуи вздрагивает, сгорбливается над ним, бодает лбом в плечо. Сам следом подныривает под резинку трусов Мёрвина, обхватывает встающий хуй, придрачивает. Мёрвин глубоко тянет носом раскалившийся воздух — на удивление, в голову от неаккуратной дрочки даёт крепко. Крепче, чем от ласк случайных дам на одну ночь. От баб, с которыми перепихивается Мёрвин, не прёт тем буквально необходимым как воздух — эмоциями, страстью. Они прекрасно знают, зачем пришли, Мёрвин — тоже. Им будто всем неинтересно, но такие правила диктует жизнь, нужно трахаться, чтобы хотя бы в своих глазах не выглядеть полным ничтожеством и говорить об этом с гордостью другим. От Джоуи не веет, не пахнет. Нет, от него несёт пыльно-бешеным запахом страсти, чувств, от него даёт в голову лучше, чем от приевшегося виски. Они бегло, без разбора смещаются по кровати, валко переступают коленями, пятками, локтями, отползают, чтобы хотя бы лечь по-человечески, не то чтобы уж подрочить. Джоуи клюёт его поцелуями по-сумасшедшему. Заражает, опьяняет двойной дозой выпитого, его дыхание смешивается с неразличимым мычанием, междометием, коротко-сжёванным “блядь, да”. Возня более угловатого Джоуи на себе взбудораживает, но больше раздражает своей неслаженностью. Мёрвин взбрыкивает, пихает его с себя, Джоуи как-то перепуганно отрывается, а потом, поняв направление, наскоро облизывается, перекатывается, тянет Мёрвина за шею поскорее на себя. Мёрвин, хоть и пьян в дымину, а опыт не пропивает. Научено-чётко пристраивается между чужих ног, находит своей ладонью текущий член Джоуи, примащивается, чтобы захватить в ладонь вместе со своим. У Джоуи откровенно показушно закатываются глаза, он шепчет неразборчиво какую-то хуйню, выдыхает, зажмуриваясь. Сраные резинки боксеров перетягивают всё, мешаются расстёгнутые джинсы, едва найди хер, который дрочить нужно. Мёрвин дёргано стаскивает штаны с трусами с Джоуи — ну так, чтобы хотя бы яйцам было свободнее — потом, попинавшись со своими сползшими штанинами, удобно обнажает свой во всю длину. Сплёвывает густо на ладонь. Джоуи под ним ощутимо задерживает дыхание, западающе-настороженнее начинает подниматься грудь. Смотрит масляно-поплывшим взглядом, не отрывается. С нахрапу обхватить два хера скользкой ладонью получается дерьмово. Мёрвин дёргает губой, нахмуривается, старается подобрать нужный угол и разворот кисти. Джоуи следит за ним будто в мороке, потом, подобрав раскинутую руку в сторону, по-блядски облизывает всю свою ладонь, подлазит следом к их стоякам. Обхватывает член Мёрвина прям так, как нужно. Умеючи крепко, большим пальцем мазнув по головке. В голову снова вбивается как клином с затылка. Мёрвин закрывает тяжело глаза и задаёт быстро-ритмичный темп. В воздухе только сбившееся дыхание, хрипловатые постанывания-выдохи Джоуи, скрип матраса да глухое спадание комка одеяла с другого края на пол. До этого Мёрвин не чувствует себя голодным до секса, но сейчас, когда чужая ладонь курсирует по его хую, направляет к другому, чтобы влажными головками друг по другу, в голове всё уплывает нахер. Это прошивает по позвоночнику, тянет титановым в яйцах, заставляет зажмуриться, впитывать в себя быстрые движения. Не будь Мёрвин настолько пьян, ему бы даже стало стыдно — он кончает буквально за минуту ритмичной дрочки. А когда разжимает веки, видит под собой расширенные зрачки глаз Джоуи. Впивается в его губы, ускоряет свою руку. Джоуи под ним натурально перетряхивает: он не успевает выпутаться рукой из-под тела Мёрвина, его ладонь прижимает к бедру, когда тот наваливается, остаётся только мычать, как подстреленный, в рот. А потом, на короткую секунду передышки между поцелуями, заскулить не своим голосом “блядь”. Кончает густо, много, как год не ебавшись. Мутная пелена страсти спадает с промедлением. Мёрвин ещё нависает сверху долгие секунды, прежде чем отвалиться в сторону, ебанув себе острым коленом Джоуи в живот. Перекатывается, уставляется в потолок. Он по-прежнему задымлённый, просеянный далёким светом вытяжки. Крутит меандры, как волны на блядском море. Лежат, дышат тяжело. Первым очухивается Джоуи: подтягивает приспущенные штаны с трусами, хочет сесть, потом резко передумывает, переворачивается на живот. Утыкается лицом в смятую подушку, накрывает свой затылок рукой, сжимает. Мёрвин вслушивается в его тихое дыхание рядом, потом, крякнув от порывистого движения, поднимается, лезет через чужую задницу за пачкой сигарет на едва не разъебавшемся столике возле кровати. Ложится обратно, закуривает, чуть не спалив себе бровь. — Это пиздец, — неожиданно глухо раздаётся рядом. Мёрвин поджимает губы с фильтром сигареты, осыпает пепел себе на шею. — А по-моему было охуенно. Даже не врёт. И вправду давно такого жаркого секса не было, аж закурить после него захотелось, а не скучающе спровадить нахуй из квартиры лишнего. — Да не об этом, я про… — Джоуи вошкается, приподнимает голову от подушки, смотрит в изголовье. — Я про… Блядь, ебаней это выйти не могло, да?.. Мёрвин без понятия, что на это отвечать. Молчит. Чмокает по-мафозному сигарету, раскрывает другой уголок губ, чтобы выдохнуть дым. Под потолком из серо-мутных разводов начинает и вправду вырисовываться картина. Ван Гог бы охуел. Джоуи ждёт немного, потом снова так же отчаянно-непонятно падает лицом в подушку, зарывается пальцами в волосы. — Пиздец, — повторяет. Мёрвин докуривает сигарету, не ленится даже отвести её пару раз и сбросить пепел куда-то в сторону оставшейся банки из-под пива возле кровати. Потом, согнувшись, выкинув бычок в пепельницу, умывает лицо уже тёплой ладонью с призвуком спермы и пота, трёт лоб. — Не садись бухать дальше, я тебя прошу, — доносится глухое из подушки, и Мёрвин пожимает безразлично плечами. Да и не собирался. После хорошего пить не хочется, только спать. — Ложись нормально, ща одеяло второе достану, — пьяно-устало роняет, со скрипом матраса сползая с кровати. Мёрвин засыпает под неловкое вошканье Джоуи рядом. Засыпает блаженно крепким и спокойным сном без кошмаров про страшную поебень из храма Аккад.