С иракским горьким табачком

На утро ситуация из “охуенной” логично перерастает в озвученный Джоуи “пиздец”. Мёрвин просыпается первым, наслепую идёт умываться и приложить чего холодного к голове. Только у зеркала в ванной, когда полоскает рот и чувствует от ладони запах спермы, наконец укладывает в голове события прошлой ночи. Джоуи не спиздел — он гей. И Мёрвину, в общем-то, срать, но не срать, потому что он вчера отдрочил ему твёрдо-пьяной рукой и был вполне доволен происходящим. Вообще Мёрвин как-то никогда особо не думает на тему того, что можно спать с мужиком. У него нет предубеждения и злости, отвращения, секс он, как его не поверни, всё равно остаётся сексом. Но это был Джоуи. Его сраный коллега, товарищ по взводу, его, блядь, единственный друг. Мёрвин надолго подвисает в ванной, жмурится, накрыв ладонью лоб. Это пиздец. С нихуёвым таким опозданием отвращение впитывается в мысли, тело, зудит немытым в паху. Мёрвина начинает воротить от самого себя. Первые минут пять — морально, остальные пятнадцать — выворачивает до желто-прозрачной желчи в унитаз. В голове пульсирует одним ясным и чётким — “добухался”. Мёрвин замечает, что его правую руку начинает подколачивать тремор. Чувствует, как по спине стекает натурально холодный и липкий пот. Желудок скручивает вместе с кишками, и времени подумать о произошедшем становится намного больше, чем просто полчаса. Он выколупывается из ванны бледным, сожранным отвращением к себе, своему образу жизни. А самое основное — он готов был разодрать себе спину той жёсткой мочалкой, ведь он пробухал единственное нормальное во всём этом круговороте дерьма и апатии. Джоуи суетливо-нервно гремит чем-то на островке тесной кухни. Он заранее оборачивается на тяжело шлёпающего по полу Мёрвина, дёргано и ненатурально улыбается. — Привет!.. — его голос истончается до пластинки затёртого мыла. — Точнее… Доброе… день?.. Бля… Я тут, короче… Мёрвин непрерывно-долго смотрит на панические манипуляции Джоуи, на его короткие перебежки до холодильника в попытке создать активную видимость, что он просто варганит им с похмелья пожрать. Неестественная робость, паника и излишняя улыбчивость в Джоуи режет по живому — это пиздец. Мёрвина физически снова начинает тошнить от происходящего: Джоуи ведёт себя как ебучий не бреющийся пиздюк, которому случайно перепало, а он рассчитывает с этой бабой хотя бы под ручку ходить до кино, поэтому суетится быть хорошим, обходительным и до пизды галантным. Это дерьмо как в бреду. Мёрвин держится весь завтрак, просто ухает мёртвым телом на кровать, смотрит тяжело на убранный столик, подобранные одеяла, простыни, на криво пробующего шутить Джоуи. Но видит Мёрвин одно — он всё просрал. Мёрвин продерживается до того, как Джоуи неловко-быстро доковыривает какую-то мешанину с тарелки и пробует начать непринуждённо-неверный разговор. — Едь домой, Джоуи, — осипше-погано говорит Мёрвин. Джоуи наконец-то замирает, перестаёт мельтешить перед глазами очевидным доказательством худшего проёба Мёрвина. Он смаргивает, сглатывает. Медленнее опускает руку с вилкой. — Говорить не будем, да?.. — тихо, будто в самого себя шелестит. Мёрвин накрывает глаза ладонью, едва сдерживается, чтобы не скривиться. — Едь домой. У Джоуи в полуобороте влажно блестят глаза — кажется, линзу проёбывает — он молча и бегло накидывает куртку в коридоре. За ним закрывается дверь с тихим щелчком — побито, жалко и раздражающе — а следом с громким откупориванием Мёрвин вскрывает приготовленную флягу, резко переворачивает над раковиной. Медово-коричневые переливы по железному дну похожи на его утреннюю рвоту без пенки. С этого дня он клятвенно обещает себе не пить. И в общем-то неплохо держится некоторое время. Джоуи… С Джоуи сложнее. Мёрвин не знает, как анализировать эту хуйню и к каким выводам по итогу приходить. Из-за долгой проволочки со своими пропитыми мозгами, он решает только одно и категорично — нужно дистанцироваться. Просто дать время себе подумать, раскидать всё по полочкам. С толком, с расстановкой, с… Да, блядь, просто упихать в голове факт, что это было. А факт один, и самый неприятный — это был Джоуи. Джоуи, мать его. Это будто сраная дымовая завеса от накуренности под потолком действительно оказалась бы потерянной картиной Ван Гога за хуиллион долларов. Мёрвин спал под ней, не обращал внимания, до последнего долбился в глаза, пока она не ёбнулась ему на голову. Джоуи, очевидно, без проблем с алкоголизмом быстрее приходит к каким-то выводам. Подстерегает в курилке, нервно затягиваясь третьей подряд, дёргается, когда видит Мёрвина, и снова расплывается в неуверенно-доброжелательной улыбке. — Здарова, — сейчас уже хотя бы фразы более естественные, но всё такие же панически-невнятные. — Чего, как похмелье после выходных?.. На маму мою ещё стоит?.. Сам же шутит, сам же прижигает себе палец, сам же потом, пока Мёрвин чиркает зажигалкой и подкуривает, накрывает в повороте глаза ладонью, морщится неуместности. Мёрвин впервые не отвечает — реально бы ебал его маму, меньше бы тошнило от себя. — Джоуи. — А, да? — он вскидывается, оборачивается, поджимает губы и ненатурально высоко вскидывает во внимании брови. — Давай-ка… — Мёрвину тяжело даются серьёзные фразы, першат в глотке. — Давай-ка пока мы с тобой… Побудем порознь. Порознь. Слово-то какое вспоминает. А ведь считал, что вровень. Джоуи молчит, тянет затухший бычок. — Мёрв, пожалуйста, давай по… — Не, Джоуи, — режет. Взгляд от разрыхлённой сапогами земли не поднимает. — Порознь. Без задушевных. Джоуи мнётся, хочет что-то сказать. Потом замечает окурок в губах, нервно выкидывает в сторону, накрывает рот рукой, прикрывая глаза. Кивает, угукнув. Быстро уходит восвояси, боднув неловко плечом столб с забором-рабицей. Та трясётся, нервничает, серое небо захватывает тремором движения. Мёрвин выдыхает. Он нихуя не готов смотреть Джоуи в глаза. Внутри по-липкому мерзко. Как тогда, в этих злоебучих пещерах, когда тело дерёт болью, что не заткнуться, а сраный Никки и Джейсон тащат его за собой, бессильного и раненого. Мёрвин помнит, что тогда говорил — оставить его. Худшая параша на земле, быть не в состоянии защитить себя, но ещё более поганое — подставить этим остальных. Колчек, уёбок бравый, тащит до последнего. Хуярит по руке Ника, когда чуть не придушивает, с размаху вкалывает шприц в бедро. У него это дело принципа, чести, сраных лозунгов, в которые верят-то взаправду не так много из вышедших после подготовительных. Мёрвин и сам не верит. Ему, в общем-то, срать. Сказали знать как мантру, как столицу Америки — вот и знает, говорит рефлексом. Он ещё тогда думает — зачем? Зачем тащит, зачем скалится своими белыми и ровными, зачем надрывается, подставляет остальных и так в полном очке? Лёжа в полубреду и глядя в каменный потолок с осыпающейся крошкой, Мёрвин отлавливает мысли, те толкаются меж собой, то заваливаются на одну сторону, то на другую. В одном из импульсов этой качки, Мёрвин вдруг думает, что быстро же он сдался — затирал Колчеку, что вот, вот на безымянном, его причина вернуться, его причина захерачить всех, кто против, а по факту — захотел сдохнуть первым. А вот Колчек не захотел, чтобы он подох. — Отражаешь? — он шлёпает его по щекам, чтобы взгляд прояснился, выплывает потёртым козырьком кепки на фоне потолка. — Держись, Мёрв, Кэтти ждёт. Сраный Колчек, который и в жизни не планирует узнавать, что такое жена, кольцо на пальце, что такое… Верность. Нет, Колчек это знает получше Мёрвина. Этот сукин сын верен Мёрвину, взводу, даже своей семье, с которой у него прохладно до намёрзлостей в холодильнике. Верен, когда даже всё так херово, что и спасать нечего, а он всё равно как отбитый сиганёт и попробует. Даже, блядь, какому-то иракцу за помощь и доверие остался верен. Мёрвин пересекается с ними двумя, после того как всех разносит куда кого по туннелям, обнаруживает где-то на площадке этой инопланетно-космической мути. С зелёной подсветкой, как у злодеев диснея. Мёрвин вскидывает оружие, безошибочно метится в голову. Колчек дёргается, выступает перед иракцем, вскидывает вместо него руки. — Мёрв, — твёрдой хрипотцой, — опусти. Мы договорились. Договорились. Хуй знает, о чём мог Колчек договариваться с этим иракцем, имя которого Мёрвин и забывает спустя столько лет. Джейсон вообще не мастак по переговорам, он больше по действиям — решительным, принятым, потом не обсуждаемым. Ну и монологи толкает время от времени неплохие. Но переговариваться — уж увольте. Джейсон верный, собака. Или как собака. Мёрвин думает, что стране, но жизнь открывает людей под разными углами. Мёрвин себя считал долгое время отчаянным, верным, смелым. Но глядя тогда, за тем столом в баре, на его цеплюче-бешеный взгляд, вдруг понимает про себя отвратительное, тошное, неприятное… — Сержант, — окликивает знакомый голос, и у Мёрвина предательски вздрагивают руки. Соединение на секунду коротит, бьёт током через пальцы больнюче в запястье, вышибают протяжённую линию размышлений из головы. Мёрвин шикает, сплёскивает рукой, щерится, опуская голову. Взрыкивает зло: — Мастер комендор-сержант, сука! Полное, блядь, звание, брататься со своей мамой будешь!.. Оглядывается через плечо, видит замеревшего в проёме Джоуи с бумагами. Расслабляет мускулы, сведённые в оскале. Брякается взглядом обратно в сторону, погромче швыркает носом, потирает ладонь о штаны и снова принимается перепаивать сварганенные курсантами говённые контакты. Лишь бы не смотреть в округлые глаза. — Чего?.. — решая замять обращения, умеряет тон. — Накладные проверь, — голос Джоуи затухает и без того не будучи громким. — Что всё, что нужно по списку, доставили. — Положи на стол, как закончу, гляну, — усерднее вглядываясь внутрь железной коробки, отплёвывается Мёрвин. — Мне сейчас заверить нужно, — выдыхает, а потом, погодя, добавляет: — Мастер комендор-сержант. Его голосом обращение херачит током помощнее, чем говно-контактики под рукой. Прямо по позвоночнику. Мёрвин дёргает в усмирённом раздражении губой, отклоняется с промедлением от стола. Качает резковато головой, Джоуи простукивает шагами внутрь, протягивает бумажки. Проверяет по памяти, бегает взглядом по строчкам, артикулам, ещё раз сжимает пальцами ноздри, пробуя убрать надоедливое посвистывание. — Заверяй, — протягивает обратно, параллельно отворачиваясь обратно. — Всё есть. — Вас понял. Вас понял, нахуй. Мёрвин стискивает челюсти, сосредатачивается, пробует снова улезть в раковину, но не дают. Джоуи уходит обратно к проёму, останавливается. — Мёрв, давай поговорим, — роняет в дверях, обернувшись. Сверлит бесполезно взглядом, это кожей чувствуется. Мёрвина ебошит, как от похмелья. Внутри жгутом скручивается, выворачивается. — У вас ко мне всё, первый сержант? Выдавливает из себя, выскребает остатком ровного тона. Джоуи молчит. И сейчас непонятно: смотрит ему в спину, не смотрит, сжимает в руке ебучие бумажки, ради которых сам потащился. Но не уходит. Стоит, как истукан, в дверях. — Это… — спустя долгую паузу снова заговаривает Джоуи, и Мёрвин с трудом смеживает веки, чтобы дотерпеть. — Давай я лучше сам подам. Если… Если ты ещё не… — Чего? — Мёрвина полосует изнутри, он резко оглядывается. Джоуи стоит потерянно, смотрит слепо-влажно в косяк двери. Чувствует на себе взгляд, неуверенно вздрагивает уголком губ в жалкой попытке улыбнуться. Теперь и он не хочет встречаться взглядом. — Запись в дело не хочу, — совсем тихо говорит, отворачивается ещё сильнее. До Мёрвина доходит — и это уже жёстче удара электричеством. На секунду — холодом по спине, чтобы взгляд забегал по полу. На следующую — подкатывает привычное раздражение. — Ебанулся?.. — тоже снижает громкость, шипит. Потом, поняв серьёзность, снова хлещет отвращением к себе, потирает верхнюю губу разводом пальцев, поводит челюстью. — Херни не надумывай. Не будет там никакой записи никогда. Джоуи подбирается, кивает, как замороженный, головой. Растягивает искусственную улыбку. — Спасибо. Мёрвин проебал теперь окончательно. Абсолютно всё. Он проёбывает войну вместе с остальными американцами, что до сих пор гуляет слышимым “на кой чёрт мы туда лезли?”, он проёбывает жену, которая осторожно “ты же понимаешь, Натан”. Он проёбывает время, здоровье, интерес к жизни. Он проёбывает Колчеку, хоть никогда с ним и не соревновался — просто наивно считал, что у него причины лучше, крепче, мощнее. Мёрвин проёбывает Джоуи. Мёрвин теряет его, и сам знает, что делает это сознательно. Его хватает на полтора месяца нервно-раздражительной трезвости. Оказывается, без Джоуи он и вправду только натягивает на рожу маску весёлости, маскирует за уверенной расхлябанностью боли, которые высасывают изнутри похлеще тех тварей. Мёрвин пробует обратно вернуть себе нить размышлений за столом в баре. Накидывает два стакана в одиночестве, не закусывая, а как даёт в голову — начинает самое мерзотное, но, увы, единственное. Самокопание. Когда ебёшь на словах мамок, в этом копаться не нужно. Всё легко и понятно. А когда подрываешь подкоп под самого себя, становится тяжелее принимать не вымышленные факты. Мёрвин рефлекторно в случайной мысли тянется прокрутить кольцо на пальце, теряется, оглядывает руку. Колчек. Это снова припечатывает злостью, раздражением, завистью, борьбой с пустотой. Джейсон из тех чертей, что пиздят, выделывая из себя тех ещё бездушных мразей. Маскируются, сливаются со средой, чтобы меньше желания было тыкнуть в случайно открытое больное. А на деле — люди, которых ещё нужно поискать. Мёрвин из себя никогда не любил ничего строить — какой уж есть, такого и принимайте. Он пашет ровно на том поле, на котором умеет вертеться: скабрёзности, техника, тягать штангу. Что даётся, там он и корпит как можно дольше. Утирает другим нос. Закрывает бреши других пустых территорий. Например, того, что он считает верностью. И что считает настоящим Semper Fi. В понимании Мёрвина, верность — да просто быть. Не ерепениться, не изменять себе, и если уж начинаешь с шутки про то, чью мамашу выебешь, то не отступать до победного. Верен взводу, стране. Верен штанге. Верен жене. Но иногда верность требует проверок. И не всегда на том поле, где силён. Например, на переговоры с ненавистным врагом, когда из умения говорить — желание пристрелить на месте и не мучаться моральными дилеммами. Или показать наконец верность личную, интимную, когда сам убеждён никогда такого не делать. Верность это проверка на прочность. Со всех сторон. Мёрвин был верен жене формально: никого не ёб, вспоминал, когда была свободна минута без кого-либо, звонил раз в пару месяцев, обещая, что ещё немного и вернётся. Но Мёрвин предал ещё до этой верности, показательной прокрутки кольца на пальце. Перед тем, как поехать в Афганистан, она села говорить с ним серьёзно. Про детей, блядь. Какие планы, перспективы, что по накоплениям, смогут ли потянуть, если она уйдёт с работы. Мёрвин слушает, солидарно кивает головой, говорит, что всех взъебут и будет пацан. А через неделю — подписывается на горячую. Это должно быть смешно, но Мёрвин попросту сбежал на войну от любимой жены, заговорившей о нормальном ходе вещей. Мёрвин струсил, как скотина. А потом, покачиваясь в грузовике с такими же отшибленными, резко решает доказать себе, что это хуйня и хер кого он будет бояться. Он решает, что вот вернётся из Афганистана и будет готов. Потом, вернувшись на месяц-два, понимает, что нет — надо в Ирак. Мёрвин знает, почему ушла Кэтти. Ей не нужно было объяснять. После развода Мёрвин струсил, глядя на пришибленно-пьяного Колчека. В его взгляде он вычитал то непоколебимое, что где-то внутри себя он так и не смог никогда вычитать — полную уверенность, что он хочет так поступить. И он перегрызёт нахер глотку слову поперёк. Мёрвин резко пугается внутри — чем-то тем маленьким, неважно отброшенным — что он такой решимости снова не наберётся создать семью. Что его бросила Кэтти и это вполне заслуженно. Начинает гулять по барам, одерживать победы на пятнадцать минут. Тактика войны, не мирной жизни. Сражаться даже тогда, когда не просят. Когда Мёрвина начинает попускать, он уже перестаёт понимать, а за что сражаться. А, главное, с кем. Мирная жизнь открывает страшную зияющую чернотой пропасть — Мёрвин в душе не ебёт, как ему жить и к чему стремиться, какой план хотя бы примерно построить на остаток лет. Афганистан и Ирак таких вопросов не задают. Блядский храм Аккад — тем более. Мёрвин вполне легко принимает факт, что помрёт. Ведь дойдя до крайней точки, не нужно думать, что за ней и как. Это как сказать, что чья-то мама страшнее хим.оружия — за этим нет конечного образа, нет реального представления человека, чья жизнь влияет на чужую. На пятом стакане Мёрвин приходит к последнему — он ёбаный трус. Десять лет бежал по войнам, крутит кольцо, залихватски ухмыляется и делает слабаков на пару блинов больше. А по факту — бежит, как подстреленный, бежит и не хочет понимать, куда. У него оставался последний оплот чего-то приземистого, понятного и не требующего объяснений. Джоуи. Джоуи остался в его жизни, несмотря на то, что интерьер полевых условий и войны сменился на мир. Джоуи будто летит с ним вровень, не обгоняет, не перегоняет, просто сидит рядом, поддерживает на сильном поле: салютует банкой пива, когда Мёрвин ставит рекордный вес, хлопает с улыбкой по плечу, продолжая шутку, поддерживает каждую новую идею, куда можно сбежать. Мёрвин смотрит на него, как на что-то само собой разумеющееся. Это же и есть верность — просто быть. Рядом, поодаль, но не пропадать с горизонта, не лезть на заминированное слабое, кричать “ура” на побеждённом сильном. А когда наступает проверка верности — Мёрвин пасует. Опускает глаза, ненавидит себя за сраную слабость, за банальное неумение сесть и поговорить о чём-то важнее, чем трусы чужой мамаши. И Джоуи скрывается за горизонтом. Думает, что сдаст его с потрохами начальству, думает, что раз перестал быть, значит, считай, ставь крест. Джоуи признаётся ему, пьяному в дрызг, о чём-то слабом, скрываемом, личном. То, что как раз требует верности — поддержать и не насмеяться. Мёрвин проёбывает проверку. По всем фронтам. А потом скрывается, режет по чужому мясу, сам оставляет себя воевать в одиночку. Да только тут не скажешь “бросай меня, я сейчас их взъебу!”. Взъёбывать теперь можно только себя. Мёрвин морщится, растирает красно-горячее лицо ладонями, поднимает стакан перед носом и смотрит на переливы внутри. Самому себе мерзко, какой он ебаный трус и пиздобол. Он ненавидит трусов и пиздоболов. Покачавшись ещё пару минут в задержанной мысли на стуле, Мёрвин утирает жир с лица, лезет нетвёрдо в карман за телефоном. Он сдаётся. Пусть его жрёт мирная жизнь заживо. Долгие гудки идут сраную вечность. Нервируют, подзуживают — “насрать, в общем-то, повесь трубку”. — Алло?.. — сонно-сиплый голос Джоуи наконец обрывает внутри жилы и все нервы. Мёрвин трупно-безразлично смотрит в пустое место напротив, молчит дольше нужного. — Приезжай. Булькает настолько пьяно-скотским, что самому противно. По ту сторону шебуршание, шорох ткани. Джоуи выпутывается из-под одеяла. — Мёрв… — сначала обеспокоенно, потом, через паузу: — Бля, сколько сейчас?.. Три ночи?.. Ты где, блядь? — Приезжай, — не осиливает новую фразу. Джоуи вздыхает. Потом, попытавшись увести трубку подальше, зевает на рефлексе. — Куда?.. Мёрвин не считает, сколько проходит времени до приезда Джоуи. По ощущениям — он просто чуть дольше обычного моргает, делает один ленивый глоток виски. Джоуи появляется в дверях настолько родным и едва ли не забытым, что внутри скручивает: в огромных домашних очках, взъерошенными чуть волнистыми волосами, в накинутой наспех толстовке, старой застиранной футболке. Он находит Мёрвина взглядом — тот ему с наигранно-пьяной ухмылкой салютует стаканом — прикрывает глаза, трёт переносицу под носоупором, скованно подходит к столу и садится напротив. — Ты снова? — Я снова, — Мёрвин улыбается, смеётся внутрь себя чуть довольно, показательно отпивает. Джоуи ничего не говорит. Выдыхает куда-то в сторону, оглядывает оставшийся контингент таких же пропитых по углам, скучающего бармена. — Ты за этим попросил приехать? — кивает на не отлипающий от руки стакан с виски. Мёрвин хочет кивнуть, поманить развязно того заскучавшего паренька за стойкой, чтобы плеснул и его другу, затем замирает на секунду. Поднимает мутный взгляд на Джоуи. Блядь, он смотрел на него столько раз, сколько раз на кольцо не смотрел во время войны. А сейчас — впервые видит. Взъерошенный, в очках, с глазами-блюдцами. С острой линией челюсти, резкой точкой кадыка на шее, чуть сжавшегося в плечах. Он уже его проебал, чего бояться. Можно хоть сказать честно. — Нет, — опустив взгляд, но замаскировав лжесмеющейся улыбкой, качает головой. Долго тупит, чуть покачиваясь. Вдруг Джоуи наскучит и он сам уйдёт, не будет слушать этого. Потом набирается остатков смелости. Поднимает взгляд. — Спасибо, что ты есть. Джоуи встречает его несмело плавающий взгляд по окружению до боли прямо. Вглядывается, изламывает в немом мучении брови. Ему, блядь, идут эти засратые очки старикана. Хуй бы ему что не шло. — Позвал, чтобы это сказать? — Да. Джоуи сминает губы, опускает взгляд на стол. Облизывает кончиком языка заветренные губы. Мёрвин покачивается вперёд, дополняет ещё более криво: — Я без тебя бы нихера не вывез. Прости, что я всё разъебал. По правде, Мёрвин и не знает, что ему говорить. Просто хочется, чтобы его силуэт перед ним подольше пробыл. Джоуи резко хлюпает носом, отворачивается куда-то в сторону, смотрит на светильник поярче. Потом дёргается обратно, падает локтями на стол, лезет ладонями под очки, сдвигая на лоб, накрывает лицо руками. — Блядь, ты серьёзно?.. — его голос будто сдавливает под прессом. Мёрвин по-пьяному долго думает. Потом, поджав губы, говорит: — Да. Они молчат. Мёрвин покачивается бессознательно на месте, смотря плывущим взглядом на всклоченную голову Джоуи перед собой и налившиеся краснотой пальцы. Джоуи в видимом из-за ладоней пространстве закусывает до побеления губы. — Это не смешно, — совсем сипит. У него дрожит подбородок. — Да я по жизни хуёвый шутник, — усмехнувшись коротко, вяло тянет Мёрвин. — А вот трус охуенный. Да, он трус. Он сраный трус. Ему ссыкотно было сказать Кэтти, что он не готов и он без понятия, как воспитывать, кормить, любить детей, ему ссыкотно сказать Колчеку, что он до пизды завидует ему. Ссыкотно признаться в слабости и сказать на грани безумной боли, что он не хочет вообще-то умирать и ребята, возьмите, пожалуйста, с собой. Страшно резко взять Джоуи за руку, остановить от панической суеты на кухне и сказать “давай поговорим, не переживай”. Джоуи отлепляет руки от лица. Отваливается на спинку стула, смотрит упорно в сторону. Глаза блестят бликами на стёклах очков, бликами в скопившейся влаге по нижнему веку. Уже откровеннее он швыркает носом, бегло утирает щёку, ещё боязно обводит взглядом окружение вокруг Мёрвина, но не его самого. — Ты ебанулся?.. — вырывается нервной улыбкой и смешком. — Трус? Мёрв, заканчивай бухать. Ты мне… Блядь, ты мне жизнь спасал сколько раз… О чём ты говоришь… — Это хуйня, — вздёргивает верхнюю губу Мёрвин. — Прострели тебе кто голову, считай, что мою. Ты один меня на плаву держал, а я… Вовремя накрыть его каску рукой и прижать с силой к земле — херня. Дёрнуться на рефлексе, оттянуть за укрытие — херня. Для Мёрвина война — херня. А вот мир… — Давай поговорим, — сдаваясь полностью, Мёрвин всё же даёт тени боли пробежать по лицу. Вздрагивает пьяно-тянущийся голос на короткое мгновение. — Без тебя мне пиздец, Хосе. Джоуи… Хосе резко переводит блуждающий по столу взгляд прямо на Мёрвина. Наконец они смотрят друг на друга прямо. Без зажмуренности в смехе, без беглых взглядов по сторонам, без чужих лиц вокруг. Мёрвин видит его застывшее лицо напротив и неловко дёргает уголками губ в неуверенной улыбке. Страшно открываться, чувствовать себя слабым и потерянным. Страшно говорить это вслух. Но Хосе можно. Хосе — с ним. Вровень. А на остальное Мёрвину, в общем-то, насрать. Джоуи смаргивает, опускает резко глаза, приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но сразу закрывает. Потом подбирается. — Давай забудем, — чуть погодя, медленно подобрав слова, говорит. — Я не хочу всирать всё то, что… — Не буду забывать, — Мёрвин едва не икает позорно. Джоуи вскидывает взгляд на него в непонимании, заметно сглатывает. — Это типа… Бля, — подаётся ближе к столу, складывает локти, нервно начинает дёргать заусенец на большом пальце. Его взгляд суетливо бегает по стене рядом с Мёрвином. — Ты… Нет, ты пьян, Мёрв. Останавливается. Прикрывает глаза, выдыхая, открывает снова. — Может, поговорим, когда ты не будешь надран, как пиздец?.. Мёрвин смотрит, не мигая, в его такое живое и близкое лицо. Пожимает лениво плечами. — Давай, — всё же икает, опускает глаза, продолжая мысленно кивать себе самому. — Давай. Тогда поехали ко мне. Джоуи резко напрягается, замирают руки на столе. — Блядь, ты же не думаешь, что… — Да нихуя я не думаю, — отфыркивается. — И я не уверен, что у меня хуй встанет в таком состоянии… Просто ты со мной. Поехали. Джоуи тупит несколько секунд. Потом чертыхается за плечо, качает головой. У Мёрвина перед глазами пляшут огни по линейке от фонарей дороги, темнота смазывает неразличимыми очертаниями салона такси, маячащих перед глазами рук Джоуи, потом его самого в подсветке телефона рядом на сиденьи. Выгружаются у его дома. Джоуи взваливает тяжёлую руку Мёрвина себе на плечо, походя ищет в другом кармане его куртки ключи от квартиры. Практически обнимает. Тепло. Когда заходят внутрь, туша Мёрвина всё же падает на стену в качке, утягивает Джоуи за собой, тот едва успевает упереться и не разъебать очки об остриё вешалки. Мёрвин поплывше смотрит на его исказившееся лицо, на съехавшие вбок очки и тащит за толстовку на себя. Рот у Хосе горячий, влажный, с привкусом фруктовой жвачки. Язык, конечно, чуть аморфный, как помятая губка на кухне у раковины, но Мёрвину, в общем-то, срать, ему невероятно хорошо и так. Джоуи мажется с ним в темноте парой глубоко-медленных поцелуев, потом выдыхает порывисто через нос, отстраняется. — Не делай, блядь… — шёпотом, едва ли не всхлипывая. — Блядь, пожалуйста, Мёрв, не надо… Не будь тут так темно, как в очке, Мёрвин бы посчитал, что Джоуи плачет. — Спать, — кивает он, боднув лбом его плечо. — Спать. Завтра будем говорить. Джоуи выдыхает спокойнее, заторможенно отстраняется, оттолкнувшись от стены. — Ты уверен, что мне надо остаться?.. Мёрвин махает ладонью похуистично в темноту. — Не съебусь, — обещает. — И ты не съёбывайся. Ложись со мной. Трахаться не будем, меня укачает. Неуверенный смешок в ответ, щёлканье выключателя. Мёрвин отрубается, едва упав на кровать. Но и через пелену совсем не военного вертолёта чувствует, что рядом прогибается матрас.