Откровенно говоря / 18+

***

То ли нечитаемое название Вадим всё же писал неправильно, то ли гугл в издевку подсовывал всё же угодно, начиная товарами с ещё живого али-экспресса и заканчивая народными средствами от запора. Как итог, понятнее не стало. Откровенно говоря, будь на упаковке написано жирными русскими буквами «Колёса от бед с башкой», что бы это Вадиму дало? Легче могло бы быть, если бы Вадим знал об этом до того, как подмахнул договор, прочитав только ту часть, что про оклад и о том, какую неустойку он должен будет выплатить, если сольется раньше, чем истечет указанный в нём срок. К слову, неустойка была больше, чем сумма оклада за этот самый срок, там даже математиком быть не надо. Легче могло бы быть, если бы, как сказала Елена, это было бы не их дело, что там за тараканы у Славы в голове. Вот только Вадим, за столько лет постоянных переводов между частями и отрядами научившийся к людям не привязываться, научившийся не бояться потерь, эти самые чувства, которые, как он думал, навсегда уже атрофировались, испытал. Он не успел испугаться, что Слава утонет в бассейне, действовал на инстинктах, когда следом за ним в воду прыгал. Другое дело прошлая пятница. Времени, чтобы страхи, задушенные и погребённые, откинули крышку гроба, было предостаточно. Пока мотался по городу, одной рукой за руль держась, в другой телефон сжимая. Сейчас, прикрыв рукой глаза, Вадим чувствовал, как возвращается тревога. Точно такая же, что не покидала его ни на минуту, когда ему впервые доверили человеческие жизни. Одно дело самому не бояться проебаться и отправиться на тот свет. Этот страх у Вадима от рождения отсутствовал. Другое — когда из-за твоих промахов на тот свет отправляются другие. За несколько лет это чувство притупилось, но он до сих пор помнит, как жизнь почувствовал, когда с его шеи эту петлю наконец сняли. Не дорожа своей, можно ли за чужие жизни переживать? Ещё как. Вадим не по наслышке знал. Вот только он и представить не мог, что здесь, на гражданке, он эту тревогу снова сможет испытать. Вадим никогда не думал всерьёз, что станет заводить семью. Поэтому отчасти и согласился на эту работу. Откуда ему было знать, что здесь привязаться легче, чем там, в разы, в десятки раз. Откуда ему вообще, сироте, в детском доме выросшем, знать, что такое семья? Почему же сейчас он готов на себя взять поиски повара, лишь бы Елену не видеть такой потерянной в этом смешном фартуке поверх строгого костюма? А ведь с ней он лишь ничего не значащими фразами обычно перекидывался за столом. А Слава? Вадиму как будто спихнули трудного ребёнка или младшего брата. А он взял и принял на себя новые социальные роли. Стоит ли говорить о том, чем для него вдруг стала подобная ответственность? Трещиной на бетонной стене равнодушия и отчужденности. Вадим не умел просто работать. Вадим умел только служить. Безоговорочно. Удавкой, что снова сжалась вокруг шеи. Вадим этой самой шеи касается. Фантомами чужие пальцы там, где сейчас холодные от пота свои.

***

До конца недели Слава из своей комнаты носа не высовывает, а Вадим, следуя совету Елены, не лезет. В понедельник Вадим просыпается от трёх подряд сообщений. «Ты где?» «?» «????????» Вадим на время взгляд кидает. Одевается секунд за сорок, «пока спичка горит». — Посмотрите-ка, кто решил поучиться, — говорит бодро, как будто не он спал ещё две минуты назад. Будильников Вадим никогда не ставил. Привык уже без них просыпаться. Как и спать урывками, постоянно контролируя время и обстановку. Сейчас он помнил, что отключился около часа ночи, когда сверху стала доноситься знакомая — что-то из вечной классики — спокойная мелодия, извлекаемая из фортепиано лениво и без энтузиазма. Слава прошёл мимо кухни. Видя спокойную Елену, убирающую со стола пустую тарелку, Вадим сделал вывод, что сегодня Самойлов завтрак не проигнорировал. Сегодня он вообще, следуя привычному распорядку, кривит своё недовольное лицо с немного посветлевшими синяками под глазами. Но всё ещё слишком бледное и болезненное, чтобы сказать, что всё как раньше. Тем не менее, Слава снова курит демонстративно прежде чем в машину сесть, которую Вадим за это время прогревает. Снова дверью хлопает и отворачивается. Вадим пальцами по рулю постукивает и, поправив козырёк кепки, выезжает, как только ворота поднимаются. — Сегодня три пары, — говорит Слава, когда машина привычно тормозит напротив знакомого не слишком примечательного здания. — Потом никак планов? — интересуется Вадим, пытаясь хоть что-то из Самойлова выбить, но тот лишь безразлично крутит головой. Вадим ещё некоторое время стоит на месте, наблюдая, как Слава, отчего-то перед входом зависнув, не решается войти. И шаг этот делает, только когда рядом оказывается замотанный в шарф едва ли не с головы до ног кудрявый Лёша. Вадим руль выворачивает и выезжает с территории университета, когда ему начинают сигналить другие тачки, которым он проехать мешает. Отъехав недалеко тормозит на обочине и глушит двигатель. Голова, будто став в мгновение тяжёлой, опускается на руль, кепка летит на пассажирское сидение. Внезапно зазвонивший телефон вводит в ступор. Вадим не привык, чтобы ему звонили. Слава пишет, Елена, как правило, если ей что-то нужно, говорит лично, боясь побеспокоить за рулём. — Здорова, — звучит бодрое с той стороны. — Елена ваша трубку не берёт. Номер моей машины, видимо, не внесли в список. Меня хуй пускают, короче в эти барские владения. — Твою мать, — тянет Вадим, не в силах мысли культурно формулировать, да с этим парнем и не выходит. В Михе что-то незримо выдаёт своего. — Жди там, минут через тридцать подъеду. По дороге Миха, видимо, тоже Вадима считав, спрашивает, где тот служил. Услышав, присвистывает. Разговор у них легко завязывается. Вадим ему благодарен, что на несколько часов, пока Миша на несколько дней, как они с Еленой договариваются сразу, готовит. Парень отчего-то последней доверие внушает настолько, что она не только соглашается разогревать готовую еду, а даже, уверовав в собственные силы, или решив, что после истории с внезапно ушедшим на больняк Игорем Геннадьевичем, не мешало бы скилл в готовке подтянуть, помогать пытается, а заодно и учиться. Миша, спокойный, как тысяча буддистских монахов, на её мельтешение, от которого у Вадима голова кругом, внимания не обращает, но в то же время успевает поймать покатившиеся со стола яйца и предотвратить пожар, когда Елена прихватку на ручке сковороды оставляет. Миша заканчивает как раз в то время, когда Вадим собирается за Славой ехать. Он теперь решает выезжать сильно заранее, чтобы даже в случае, если весь город станет в пробку, на метро успеть к универу вовремя. Лишь бы Самойлова, который хоть и не выглядит сейчас, как тот, кто решит внезапно сделать ноги, не проебать. Высадив Мишу у пропускного пункта и вместе с тем удостоверившись, что теперь его машину точно внесли в список, прощается. Слава, опять нараспашку, курит у дверей один. Увидев машину, растягивает сигарету насколько это возможно, но за второй в пачку не лезет. — Где твоя Тамара? — спрашивает Вадим, когда за Славой хлопает дверь. Вадима эти хлопки теперь не бесят даже. Наоборот. Успокаивают немного. — Ха-ха, — отвечает Слава с каменным лицом, обдавая Вадима вонючим запахом сигарет. Имея кучу денег на счету, Самойлов почему-то курит какую-то дрянь. Вадиму кажется, раз травиться, так хотя бы со вкусом и шиком. Славе класть. Он будет жрать шаверму из ларька, запивая дешевым кофе с таким же лицом, как и мидии в дорогущем ресторане, натянув на узловатые пальцы чёрные перчатки. Кроме вот этого самого лица надменного-равнодушного в нём вообще ничего не выдаёт человека, который, вероятно, никогда не видел на счету абсолютный зеро. — Поругались? — Тебе не поебать? — спрашивает Самойлов, губы поджимая. — Он настоящий, — делится Вадим. — Думаешь, много в мире таких людей? — Какой ты дотошный, — Слава глаза закатывает и, помолчав, добавляет: — Он на другом направлении, у нас только потоковые лекции общие. Вадим кивает удовлетворенно. Ему почему-то хочется знать, что Слава не отрицает в себе способность адекватно общаться с людьми и, может, даже иметь друзей. А ещё Вадиму спокойнее, когда он не видит по близости фальшивое ебло Кирилла, который, видимо, в университете гость не частый. Когда за ними шлагбаум, за которым начинается их элитный посёлок, опускается, Слава вдруг то ли просит, то ли командует: — Давай местами поменяемся. — Ты водить умеешь? — спрашивает Вадим с недоверием. Нахуя ему тогда водитель? Ну, ладно, может солидно, тем более, Вадим ещё и телохранитель. — Умею, — отвечает Слава спокойно и выходит из машины. — Ну, выходи, — говорит, сам дверь у водительского открыв. — Права покажи, — требует Вадим. — Блядь, я даже паспорт не беру с собой, ты ещё СНИЛС попроси, — он Вадима за толстую ткань худака тянет, и тот поддаётся. — Тут нет патруля, не беси. Вадим поддаётся. Внезапное Славино рвение хоть к чему-то подкупает. Стоит ему на пассажирское сесть, машина с места трогается и на скорости, явно превышающей допустимую, несётся по ровному асфальту, свернув, не доезжая до дома. Вадим молча контролирует, чтобы Слава стрелку не надумал положить, пока тот, сосредоточенно за дорогой смотрит. Успокоившись, что его головная боль не планирует такую любимую уже тачку разъебать назло кому-нибудь, или выпилиться самому, утащив заодно с собой и его самого, спрашивает: — Куда едем? — Никуда, — отвечает Слава, заходя на второй круг, когда машина выезжает снова к повороту. — Катаемся. Катаются они долго, пока Вадим не говорит, что топливо не бесконечное, и до ближайшей заправки завтра может не хватить. Хотя, откровенно говоря, быть пассажиром было… приятно? Слава за рулём держался спокойно и уверенно, так что, в какой-то момент Вадим расслабился окончательно. Слава тормозит резко недалеко от дома, когда видит отцовскую машину. Вадим не сразу понимает, почему, пока его снова не дёргают за рукав худака. Он садится за руль, но заводить машину не спешит. Смотрит на Славу долго и в упор, пока тот не цокает и не признаётся: — Ладно-ладно, я тебя наебал, нет у меня прав никаких. Вадим второй раз за день опускает голову на руль. — Почему не получишь? — спрашивает, особо на ответ не рассчитывая. Сейчас Самойлов скажет своё любимое «А тебе не поебать?», и Вадим, помрачнев, повернёт ключ в зажигании. — Отец против, — ухмыляется Слава. — Как будто без меня на дорогах психов мало, подумаешь, одним больше, — улыбается вымученно и отворачивается привычно к окну. Вечером Вадим гуглит, при каких заболеваниях не выдают права. Вот только фраза «отец против», так легко сорвавшаяся со Славиных губ, сомнений добавляет. Он не говорит «минздрав против» или что-то типа того. Получается, психиатр может дать добро, но, скорее всего, Александр Петрович, сделает что угодно, чтобы справку свою его сын не получил. У Вадима ещё больше вопросов появляется. Ночью из оранжереи снова доносится тихая и скучная классика. Вадиму от неё тошно. Такая унылая мелодия. Та странная, сбивающаяся с ритма, которую Слава играл перед премьерой, хоть и была странной, но жизнь из неё рвалась грубыми звуками, тогда как эта… Вадим с кровати вскакивает, в шкафу копается, не сразу понимая, что нет у него того, зачем он туда лезет. Удушающую мелодию, которая, похоже, на третий круг заходит, он больше слушать не может, так что, несмотря на ноющую боль в колене, быстро поднимается на этаж выше. Спина у Славы ровная, непривычно даже. Обычно он сутулится, как псина, Вадиму ему хочется по спине со всей дури въебать, чтобы выпрямился. А тут как швабру проглотил, аж мурашки холодные бьют. — Что это? — спрашивает, прервав Славу. Тот резко убирает пальцы от клавиш и разворачивается. — Я тебя разве звал? — Поехали в бассейн, — говорит Вадим. — Только у меня плавок нет. Слава смотрит,не моргая. И, поняв, что Вадим не собирается больше ничем его удивлять, спрашивает: — Ты собрался плавать? — Ага. — Сейчас десять. Мне завтра к первой паре, — говорит Слава и отворачивается, снова расправляя спину и занося пальцы над клавишами. — И? Вадим не видит, но тот глаза сжимает и, сосчитав про себя всего до четырёх, захлопывает крышку фортепиано.

***

В отличие от Вадима, нарезающего круги до боли и онемения в ноге, Слава просто лежит на воде, оставив на поверхности только лицо. В этот раз верхний свет включен полностью, так что в открытых глазах у него отражается не ночное пасмурное небо, а яркие лампы. Славе всё равно. Он прикрывает их лишь тогда, когда Вадим проплывает рядом. Вадим замечает, и ему кажется это забавным. Пробегает мысль о детях, у которых ещё нет понимания, что если закрыть глаза, ты не исчезаешь, тебя продолжают видеть. Слава от Вадима прячется будто. — Что? — спрашивает Слава, когда выходит из душа одетый. — Башку высуши, там фен есть, — Вадим кивает ему за спину, сам он уже полностью одетый, даже в пальто, которое обычно, отвозя Самойлова в универ и забирая оттуда, игнорит. — После вас, — отвечает Слава, пытаясь Вадима, загородившего проход, плечом оттолкнуть. — Мне сушить нечего, — Вадим рукой по короткому ёжику проводит. Оттуда не слетает ни капли, в то время как со славиных волос снова капает на ворот куртки. — Вадим, не еби мне голову, — просит Слава. Он редко его по имени зовёт, и каждый раз — новая трещина. Когда-нибудь они соберутся в одну большую, и тогда стена может рухнуть. Вадим не думал, что он в силах узнавать страх. Но ему действительно страшно. — Значит, будем стоять, пока твои патлы сами не высохнут, — заявляет он. — А правда, что солдаты могут спать стоя? — спрашивает Слава, ухмыльнувшись. — Ага, если есть третья точка опоры, — отвечает Вадим. — Это как? — не понимает Слава. — Руку вытяни вперёд, — командует Вадим, и Слава, заинтригованный, слушается. Вадим её повыше поднимает и упирается лбом в ладонь. — Ноги — это две, а это третья. Слава фыркает и едва заметно, подушечками пальцев только, трогает волосы Вадима. — Если ты уснёшь, а третья точка опоры пропадёт, что случится раньше: пробуждение или падение? — спрашивает ехидно. Вадим голову поднимает и видит в глазах у Самойлова живой интерес. — Государственная тайна, — Вадим отбрасывает его руку и снова кивает в сторону раздевалки. — Иди сушись. И Слава, снова цокнув, снимает куртку.

***

В пятницу, лёжа у бассейна, плечом к плечу, с опущенными в воду ногами, они молчат. В глазах Славы снова отражаются яркие лампы, Вадим же свои держит плотно сомкнутыми. — Просто спроси уже, ненавижу, когда что-то кому-то должен, — нарушает тишину Самойлов и садится резко. Вадим, открыв глаза, сначала щурится от яркого света, а потом натыкается взглядом на бледную в родинках и редких мелких прыщиках спину. Не то чтобы Вадим забыл, при каких обстоятельствах Слава ему задолжал. Вадим не из тех людей, кого такими вещами смутить можно, он за свою жизнь столько повидал, что вспоминать не хочется. Другое дело Слава. Не похож он на человека, который спокойно сядет на коленки к другому мужику чисто по приколу, даже если сам он и по мужикам. — Не страшно было? — задает вопрос, решившись. У Славы спина тут же идёт красными пятнами, но он, храбрясь, отвечает, стараясь голосом равнодушие полное отыграть: — Не думаю, что я тогда был в состоянии испытывать страх. Да и чего мне бояться было? Что въёбёшь? Вадим садится тоже, покосившись на лицо Самойлова. Неровное красное пятно у того с шеи затекает на щеку. Он, чего-то там у себя в голове надумав, выдаёт со смешком: — Или что выебешь? У Вадима по хребту холод бьёт, по пояснице — жар. Слава вскакивает, разрывая зрительный контакт. — Ты ебанутый, Вадим, — усмехается невесело, прикладывая холодную руку к горящей щеке, — у тебя был шанс просто взять и спросить «Какой диагноз записан в твоей медицинской карте, Слава?», а ты спрашиваешь подобную хуйню. По кусочкам собираешь? Шерлока перечитал? Так заебал этот твой взгляд, блядь, невозможно просто. — Какой? — спрашивает Вадим, тоже поднимаясь на ноги. Колено ноет, а рука тянется поправить бейсболку, которой нет на голове. Кто же в бассейне будет в бейсболке плавать. — Смотришь на меня, как на бомбу замедленного действия, — Слава разводит руками. — Просто спроси уже. — Слав, — зовёт Вадим. Первый раз по имени зовёт. Хочет добавить какую-то чушь. Что если он не готов, может не говорить. Что это не его, Вадима, дело. — Знаешь, почему я не пошёл тогда на премьеру? — Вадиму кажется, что Слава вдруг съезжает с темы, но тот сам отвечает, не дождавшись подтверждения. — Проебался и упустил момент, когда это из простого проекта переросло в очередную манию. — Манию? — переспрашивает Вадим, снова поймав колючий Самойловский взгляд. — Да, это такая фаза у людей с биполярным расстройством, — говорит Слава. От запала, бушующего ещё мгновение назад, не остаётся и следа. Он разворачивается и уходит. Когда Вадим выходит из душа, Слава уже одетый и с плохо высушенными волосами, как будто бросил посреди процесса. — Я устал, поехали домой, — говорит тихо и, не встретив в дверях сопротивления, выходит из раздевалки. И голос его, надломленный, ещё одна трещина.