Вкус правды

В конце апреля все еще было холодно. Кое-где до сих пор лежал снег, несмотря на относительно позднюю весну, погода шалила и чередовала по настроению то моросящий дождь, то ненормальную для данного времени жару, однако Мо Жань клал свой приличный детородный орган на все капризы природы и снова выходил на огород в одной лишь нательной рубахе. Чу Ваньнин, только к концу месяца снимающий теплые зимние одежды, всячески пытался укутать его во что-то посолиднее, но результата не было. Спустя несколько минут работы все летело в сторону, в том числе и земля, которую образцовый наставник Мо активно истязал лопатой и граблями. И как, спрашивается, в таких условиях прижилось подобное чудовище? — У демонических растений другой цикл созревания, — в голосе Ваньнина засквозило неприкрытое осуждение, стоило ему услышать вопрос нерадивого ученика. Мо Жань растерянно пожал плечами: только этой дури ему в голове не хватало. Впрочем, интерес к безобидному кустику, радостно раскинувшемуся на бело-черной клумбе, пересилил лень и неприязнь, поэтому Мо Вэйюй решил разузнать больше. — А как мы поймем, что он созрел? Точнее… У него же там яд в листьях быть должен, да? — Не в листьях. Только на кончике лоз. Видишь эти шипы? — учитель без всякой опаски взял тонкую крепкую растительную плеть в свои ладони и указал изящным пальцем на небольшие, островатые наросты по всей длине. — Под ними мешочки с ядом, которые лопаются, когда эта тварь атакует. Правда, как сказано в книгах, много яда выпустить он тоже не может, потому что… — Мне и пары капель хватит, — Чу Ваньнин тут же вспыхнул и отшвырнул лозу от себя, стараясь всеми силами игнорировать хрипловатый смех мужа. Конечно же Мо Жань не мог промолчать и не напомнить о том, для чего он, Юйхэн, столько скакал вокруг этого растения и внимательно изучал все его прямые и побочные эффекты в любой доступной литературе. Но ругаться учитель не стал. Потому что теперь ему казалось более зазорным прятать под хлесткими словами очевидную правду: самому ведь хотелось узнать, как поведет себя его ненасытный, надоедливый муж, когда яд подействует. А щеки-то все равно горели не хуже спелого осеннего яблока. — Давай вечером, — Ваньнин буркнул это быстрее, чем хотел, и отвернулся. — М? Вечером? Ты что, хочешь пойти куда-то? В ресторанчик или… — Да нет же! — Чу Ваньнин возмущенно уставился на Мо Жаня; его замечательные брови тут же двинулись к переносице, добавляя лбу морщин, а лицу — злости. — Ты не п-понимаешь… — Чего не понимаю? А-а-а… — теперь уже Мо Вэйюй смутился. Он жадно облизнул пересохшие губы и почувствовал… Неуверенность. В его голове роилось столько похабных, отвратительных вещей, что он сам часто ужасался. И… Рассказать о них Чу Ваньнину? Признаться в том, что бы он хотел сделать с ним или с собой? — Не хочешь? — А-Нин выглядел чересчур серьезным и внимательным для такого нелепого момента, и чувство неловкости внутри Мо Жаня лишь возросло. Он откашлялся, встал и только потом пробормотал: — Я хочу, но… — Если не хочешь — мы не будем, — и снова эта слабая полуулыбка в самых уголках губ, полный нежности взгляд и невероятно глубокие глаза, в которых отчетливо читается: «Ты в безопасности, не бойся». — Вечером. Да… Вечером. Мо Жань, поглощенный собственными переживаниями, поспешно ретировался в пристройку «проверить инвентарь», хотя на самом деле он просто плюхнулся там на скрипучий табурет и около часа пытался унять пожар в мыслях и теле. Его бедовая голова металась между двух огней: такое близкое исполнение всех самых грязных фантазий, от которых у него даже сейчас сладко сжималось нутро, и вместе с тем — осуждение в глазах супруга, отвращение и непонимание, как такого можно желать. Но… Но… На самом деле, атака маленького чудища действительно была неприятной. Ощущения напоминали или какую-то занозу, или ковыль, когда неаккуратно его дергаешь. И да, ранка правда чесалась, зудела, но не слишком-то кровоточила. А крохотный кустик, нетерпеливо шевелящий тремя тонюсенькими щупальцами — это мало походило на ту обожравшуюся тварь, которую они прихлопнули в конце зимы — и шуршащий проклевывающимися листиками, и вовсе не внушал опасений. — Больно? — Чу Ваньнин стоял рядом и следил за происходящим с видом опытного лекаря. Мо Жань пожал плечами в ответ. — Да не особо. Думал, будет хуже, — и все-таки его любимый муж, гневно фырча, осторожно обработал порез парой мазей, игнорируя при этом навязчивые просьбы поцеловать место, где болит, и отвел Мо Вэйюя на крыльцо; демоническое недоразумение к тому моменту уже успокоилось. И, кажется, совсем чуть-чуть увеличилось в размере. Подпитывается Ци? Интересно. — А когда у тебя… Ну… Когда появился эффект? — Не знаю, — Чу Ваньнин нахмурился. Хотя сейчас, когда эта неловкая история стала всего лишь воспоминанием и он уже не так сильно стеснялся своей нездоровой честности и всего того, что за ней последовало, какой-то осадок неприязни все-таки остался. Он стеснялся того, каким капризным и недовольным был в тот вечер, ведь это делало его таким глупым, и… — Ты так мило шевелишь губами, когда думаешь, — Мо Жань хихикнул и тут же застыл, пока его муж растерянно приоткрыл рот. И тут же закрыл его с такой силой, что нежные розовые губы побелели и некрасиво сморщились. Глаза с очаровательными краснеющими уголками метали молнии. — Что за бред? — Чу Ваньнин выглядел смущенным и раздраженным, и Мо Вэйюй знал, что теперь он будет с ненормальной тщательностью следить за тем, чтобы его рот оставался неподвижным. Черт возьми, настоящая потеря потерь! — Это не бред, это… Я не хотел тебе рассказывать! — Мо Жань виновато и расстроенно опустил взгляд в пол. — Почему? — Потому что ты перестанешь так делать, и… — жуткая, жгучая неловкость зародилась внутри. Чу Ваньнин нахмурился еще сильнее. — Потому что это… Глупо. — Не глупо! Это настолько очаровательно, что я готов вечность сидеть и смотреть на тебя, и… Тишина. Теперь покраснели уже оба; один — потому что не ожидал услышать что-то подобное, второй — потому что откровенность собственных мыслей напугала до дрожи в теле. Одно дело — разводить сладкие сопливые речи, чтобы смутить любимого мужа, и совсем другое — обнажать душу. — Хочешь есть? — Чу Ваньнин вдруг вскинул подбородок; в его глазах медленно начала разгораться решимость, хорошо знакомая Мо Жаню. От нее внутри что-то приятно дрогнуло. — Нет. — Пить? — Нет? — А что тогда хочешь? — Тебя? — Мо Жань тут же смущенно захлопнул рот, но треклятый яд, текущий в его организме, решил все за него: — Тебя хочу. Да. Прямо сейчас. Этот ученик достоин наказания, Учитель? — Бесстыдник! — Чу Ваньнин, вспыхнувший малиновым цветом второй раз за день, рванул в сторону дома, явно желая избежать дальнейших разговоров, но Мо Жань остановил его. — Н-нет, подожди! А-Нин… Могу я… — Что? — смущенное, хмурое лицо вкупе с предвкушением, которое сквозит во всем: в трепетно закушенной губе, в отводе глаз, в нервно подрагивающих кончиках пальцев. Такой любимый. — Можем мы… Можем мы сделать то же, что было в прошлый раз? — Чу Ваньнин дернулся вновь, но Мо Вэйюй держал его ладонь слишком крепко. — Только я хочу рассказать тебе о своих желаниях, и… Если ты не против… — Мо Жань резко прижал мужа к холодной стене дома, заставляя слегка прогнуться в спине, и зашептал на ухо, обдавая желанное тело жаром и похотью: — Этот ученик совершил проступок, он возжелал вас, и… Учитель… Ваньнин… Раздался звук пощечины. Мо Жань победно улыбнулся, а Чу Ваньнин прикрыл глаза. Они… Как-то раз они обсуждали прошлое, еще то, на Пике Сыншен, и несносный муж признался, что грубость от Учителя заводит его… Казалось, даже воздух загустел от таких разговоров. Они все еще стояли на улице, но небо уже отливало глубоким темно-синим цветом, со всех сторон начинало тянуть холодом, а Чу Ваньнин продолжал молчать и что-то яростно обдумывать. Затем он аккуратно сжал теплые длинные пальцы в своих холодных и тонких и тихо спросил: — Расскажи мне. Не здесь… Дома. — Мгм. — Можно… Мы не будем зажигать свет? — Хорошо. Мо Жань уже давно не боялся темноты — не рядом со своим любимым мужем. Они сбросили сапоги, швыряя их куда-то в темноту прихожей — только посыпалась на пол, судя по шороху, слегка застывшая на подошвах грязь. Ладони Мо Жаня жадно стиснули тонкую, но сильную талию Ваньнина, и тот прерывисто вздохнул, аккуратно проходясь пальцами по широкой груди. После того раза, когда именно он пострадал от яда и открыл десятки интересных желаний своему мужу — после того раза Юйхэн стал намного более раскованным и откровенным. Он все еще стеснялся, вырывался, избегал каких-то особенно смущающих действий, но стоило возбудить его до победного — и вот уже Ваньнин, краснея, перехватывает чужие руки и укладывает на своей груди так, как ему приятнее всего. Или сам насаживается на толстый горячий член, сжимает его внутри, раскачивается так, что… Мо Жань побежденно застонал. Он толкнулся бедрами вперед и тут же уловил еле слышный всхлип, улыбнулся сыто и довольно, потому что не почувствовать ответную реакцию Ваньнина казалось невозможным делом. Учитель позволил прижать себя все к той же несчастной стене в спальне, которая видела десятки их горячих ночей, а потом прошептал: — Р-расскажи мне, Мо Жань… Я… Я хочу сделать тебе… Приятно… — Мо Жань почти зарычал, вгрызаясь в чужую шею и оставляя краснеющий след. Ваньнин обхватил его шею руками и прижал ближе к себе. Почему-то Мо Вэйюй был невероятно уверен в том, что его прекрасные глаза сейчас закатились, очаровательно краснея от набегающих слез. — Хочу тебя… Хочу… Повиноваться тебе, — А-Нин удивленно вздохнул, пока Мо Жань, краснея, смирялся с очевидным фактом: это была та правда, которая смущала даже его. В прошлой жизни — да и в этой тоже, чего уж греха таить — он десятки, сотни раз подчинял учителя себе, пачкал его, клеймил собой, беспородной похотливой псиной, и это… Это было даже близко не так восхитительно, как те ощущения, которые он испытывал, следуя за желаниями мужа. — Хочу видеть тебя… В черном. — А-а? — Черный. Ты… Хочу видеть тебя сильным, порочным, хочу, чтобы ты сделал мне больно, Ваньнин, — учитель попытался запротестовать, но сильные руки подхватили его, вздернули наверх так, что судорожно дергающиеся кончики пальцев ног оказались почти на уровне чужих колен, и Юйхэну оставалось только сдавленно застонать и еще сильнее вцепиться в чужие плечи. — Хочу, чтобы ты наказал меня… Плетью… Тяньвэнь… — Нет! — Пожалуйста… — поцелуй за ухом, туда, где крохотная родинка заманчиво алеет, тянет к себе, чтобы потом заставить Ваньнина вздрогнуть от наслаждения. — Н-нет… Не Тяньвэнь… Д-давай… Д-давай возьмем Цзяньгуй… А-ах! — Ты же сделаешь то, о чем я попрошу? — внутри все взорвалось от этой мысли, и смущенно, почти раздраженно кивающий Чу Ваньнин вызвал непреодолимое желание сорвать прочь эти мешающие белые тряпки и просто войти в горячее влажное нутро. Но нет, это будет не так хорошо, не так восхитительно, каким будет А-Нин, выполняющий его бессовестные просьбы. — Этот ученик хочет тебя, Учитель, — Мо Жань почти мурлыкнул это в чужую шею, своими руками вкладывая в дрожащую ладонь Ваньнина рукоять только что призванной божественной лозы. Та, словно выдавая настроение своего теперешнего владельца, больно щелкнула Мо Жаня по бедру. — Этот ученик втайне смотрит на тебя и мысленно раздевает. Этот ученик представляет, как его Учитель покрывается липким потом и как каждая капелька влаги позволяет себе без стыда рисовать ручьи на твоем теле. Этот ученик хочет стать этой влагой. Этот ученик втайне ублажал себя, пока ты не видел. Этот ученик… ?! — внезапно правую щеку обожгло. А следом за ней и левую. Две новые пощечины, которые за столь откровенную правду влепил ему Чу Ваньнин. Красный, раздраженный, словно черт в Диюе, но такой… Заведенный… — Хватит! Бесстыдник! Совсем страх потерял?! Говорить такие вещи… Делать такие вещи?! — Чу Ваньнин отвернулся, и его тут же толкнули к стене — второй раз за день. — Но ты же сделаешь? — сильные руки сжали ягодицы, бедра — одно из которых все еще ныло из-за Цзянгуй, толкнулись вперед, и Мо Жань провокационно принялся прикусывать доступную ему кожу, все сильнее желая сорвать ненужные тряпки с гибкого бледного тела. — Сделаешь все, о чем я попрошу? — Я-я… Попробую… — Чу Ваньнин всхлипнул от нового поцелуя в шею, сдаваясь на милость их общей страсти, и прошептал, мстительно оттягивая до боли чужие волосы: — Р-расскажи мне больше, М-мо Жань… Мо Жань несдержанно притерся пахом о то место, где дурацкие ханьфу и штаны скрывали невероятную задницу его мужа, а потом с сожалением отстранился. Чтобы открыть рот и с бешено бьющимся сердцем начать перечислять все самые грязные, пошлые фантазии, от одного рассказа у которых у него сводило низ живота. Лицо Чу Ваньнина никогда не было настолько пунцовым из-за смущения. И возмущения.

***

Мо Жань еще раз сжал кулаки и слабо дернул руками. Вервие бессмертных неприятно царапнуло кожу, хотя спинка стула, упирающаяся ему в руки, доставляла куда больше неудобства. Неудовлетворенный, раздразненный собственными словами донельзя, почти до безумия — и вместе с тем так бесстыдно скованный и наслаждающийся этим. Ци никак не ощущалась в теле, и это подчинение, это всеобъемлющее доверие к мужу заводило Мо Жаня сильнее прежнего. Он извернулся на стуле, пытаясь хоть как-то унять бушующее в крови возбуждение, но ему оставалось только бессильно застонать: любое, даже самое маленькое движение заставляло его возбуждаться сильнее, потому что темнота — нет, повязки на глазах не было, ни в коем случае, они просто потушили свет — скрадывала очертания комнаты, мелькающий силуэт его мужа, сама суть ситуации обостряла ощущения, а неприятно сжимающая основание члена лента вызывала волны неудовлетворения по всему телу. Шуршание одежд неподалеку заставило Мо Жаня вздрогнуть и попытаться повернуть голову, но тут щеку нехорошо, пусть и совсем слегка, обожгло — Цзянгуй ненавязчиво мазнула по лицу, заставляя вернуться в нормальное положение. При виде такого Ваньнина сердце пропустило удар. Как и в прошлый раз, когда всем процессом руководил он сам, сегодня Ваньнин тоже предстал перед неугомонным мужем в одном лишь ханьфу на голое тело. Его длинные ноги, покрытые засосами и нередкими укусами в самых неожиданных местах — о, как Мо Жань любил и нежную кожу, и крепкие бедра, и такие аккуратные стопы А-Нина! — выглядывали из-под длинных одеяний в широких разрезах, на груди мягко поблескивали украшения, а черные полы одежд разошлись, обнажая их. И распущенные, почти порочно спускающиеся по спине волосы без всяких украшений сводили с ума сильнее, чем уже привычный хвост, так удобно обнажающий шею для поцелуев… Цзянгуй в руках учителя мягко сверкнула и, повинуясь, схватила Мо Жаня за горло. Тот глухо рыкнул. В свете приглушенных кровавых отблесков, исходящих от духовного оружия, потрясающие глаза мужа отливали новым, жадным блеском, так странно сочетающимся с презренным холодом в его взгляде — и это заставляло распаляться, раскидываться перед неземным Ваньнином все сильнее. — Ты прекрасен, — прошептал он, видя, как смущенно и удовлетворенно блеснули глаза супруга. Видимо, тот помнил, что сейчас Мо Вэйюй соврать никак не может, а потому его тонкоорганизованная душа явно возрадовалась комплиментам. Однако в следующий момент Цзянгуй стала шире — в темных фиалковых глазах мелькнуло радостное удивление, потому что о такой способности оружия Мо Жань раньше не знал — и в несколько оборотов вокруг головы полностью скрыла под собой болтливый рот. — М-м… — Молчать, — Ваньнин взглянул холодно, но с очевидным волнением, а потом заставил Цзянгуй удлиниться, и на губах появилось щекотное, странное ощущение движущегося тепла. Кончик кнута мазнул по широкой сильной груди, задел соски, несильно по ним щелкая — и Мо Жань ахнул даже сквозь закрытый рот, потому что тело тут же закололо от возбуждения. Скованным, аккуратным жестом мужчина подтянул к себе другой стул, осторожно уселся на него и поднял худые стройные ноги так, чтобы пятки в белоснежных мягких носках упирались в сиденье, а колени оказались согнуты и чуть разведены в стороны. Цзянгуй все еще мягко, недостаточно сильно истязала грудь теплыми пощипывающими касаниями, еле ощутимым скольжением, и этого было так мало, что Мо Жань вновь заерзал. Плеть тут же предупреждающе заискрилась, обжигая лицо, а Ваньнин — со своими ногами, более не скрытыми одеждой, с распущенными волосами, чьи пряди теперь уже шаловливо соскальзывали на полуобнаженную грудь, с этими хмурыми красивыми бровями и злобно-смущенным взглядом — а Ваньнин только развел колени в стороны еще на какое-то малое расстояние и опустил руку ниже. Трогая себя прямо через ткань. Комнату тут же огласил задушенный, тихий стон. Мо Жаню показалось, что он сойдет с ума: это было его собственным, самым грязным и непонятным желанием — наблюдать. Он мог бы попросить Ваньнина отдаться ему, мог бы трахать его всю ночь, совсем как в прошлой жизни, доводя до изнеможения — но вместо этого он выбрал быть истерзанным, перевозбужденным и жадным, выбрал дергаться от каждого стона и ловить каждое его движение, каждый взгляд, каждую эмоцию на лице… Цзянгуй обвила член, почти бордовый от возбуждения, и Мо Жань бессильно зарычал, не имея возможности сбросить это напряжение. А Ваньнин, словно специально придумав этот маневр, откинул переднюю полу ханьфу в сторону, обнажая свое естество — и Мо Вэйюй громко стонет, понимая, какое его ждет представление сейчас. Видеть, как муж ублажает себя, как медленно отодвигает в сторону лишнюю одежду и нетерпеливо сжимает себя рукой, как неумело пытается повторить привычные движения самого Мо Жаня, как неловко и смущенно давит на промежность, как хнычет, стоит ему аккуратно ввести внутрь лишь кончики двух пальцев и осторожно протолкнуть их дальше, как его взгляд теряет четкость, и при этом не иметь возможности его коснуться… Невыносимо. — М-м-м… — бедра заскользили по стулу, но это несильно помогло. Мо Жань все еще был связан, а его муж явно не собирался останавливаться. Он добавил третий палец и неудовлетворенно замычал (за столько лет нерадивый ученик научился различать стоны любимого мужа и втайне гордился этим навыком), а потом как-то отчаянно и жадно посмотрел на Мо Жаня, краснея. — М! — Молчи, — Ваньнин сверкнул глазами, и Цзянгуй хлестнула Мо Жаня по лицу, оставляя небольшую саднящую царапину. Следом Учитель неловко, с парой задушенных всхлипов вытащил пальцы и буквально стек на пол, изгибаясь так, как не всякая женщина сумеет прогнуться. Учитель, следуя какой-то своей игре, на коленях подполз поближе, вызывая еще один разнузданный стон, а потом обхватил рукой член Мо Жаня и с нажимом опустил кольцо из пальцев вниз. — М-мокрый… — Мхм… М… М! — внезапно Цзянгуй с силой дернула Мо Вэйюя за волосы, заставляя его прогнуться в спине, а Чу Ваньнин неловко, смущенно встал, чтобы усесться к нему на колени. Его узкая полуобнаженная грудь вздымалась, соски очаровательно выпирали и так и просили чьих-нибудь умелых пальцев и губ, но нет, Учитель хотел не этого. Он снова обхватил чужой истекающий член подрагивающей рукой и направил его в себя, насаживаясь медленно, нестерпимо медленно и нерешительно. — Мнмин… — А-ах… — Чу Ваньнин опустился до конца и сладко сжался, выбивая из мужа еще один стон. Мо Жань чувствовал, как от возбуждения уже даже голова идет кругом, а стоящее колом достоинство готово отвалиться от таких истязаний… Но все его рыки и задушенные вскрики остаются без ответа. Чу Ваньнин все еще медленно, нежно проводит свободной от Цзянгуй рукой по его груди, приподнимая бедра и плавно опуская их вниз. Он осторожно накрывает ладошкой сильные грудные мышцы, сжимает их, чуть-чуть отпускает и обхватывает уже снизу, будто пытается их приподнять. И все еще двигается страшно медленно, хотя по глазам видно — ему самому нужно быстрее, сильнее, глубже. Дразнится. Черт возьми, так он просто дразнится, внезапно осознает Мо Жань. И от этого знания чересчур медленный темп, больше похожий на раскачивания на члене, становится абсолютно невыносимым. Он не может говорить, все еще не может вырваться из вервия, как бы сильно не напрягал мышцы, поэтому ему остается лишь навязчиво тыкаться закрытым ртом в чужое лицо. Чу Ваньнин отзывает Цзянгуй и покорно распахивает рот, позволяя Мо Жаню истязать его, словно дикарю. Мокро, сладко от трения языков друг об друга, больно, потому что они постоянно кусаются, но так хорошо, так… — М-м-м… — Чу Ваньнин делает жадный вдох, когда его отпускают, но Мо Вэйюй не останавливается только на этом. Он прикусывает ключицу прямо поверх старого следа их любовной страсти, дотягивается до той самой родинки за ухом, чувствуя трепетно сжимающиеся пальцы на своей груди, а потом шепчет: — Развяжи. — Мо Ж-жань… — Ваньнин снова сжимается, но все-таки повинуется. Он буквально ложится на торс супруга, заводит руки ему за спину и отзывает Цзянгуй насовсем, из-за чего божественное оружие падает на землю и исчезает. — С-сейчас я… Мх! Мо Вэйюй, едва только ощущает, что веревки ослабли, сразу же выпутывается за пару мгновений и хватает мужа за бедра, резко опуская его на себя. Тот вскрикивает, хватаясь руками за напряженные плечи, и кончает, ощущая, как внутри него разливается знакомое влажно-сжигающее тепло. Ваньнин с запоздалым удивлением думает о том, что такому зверю, как его муж, потребовалось всего ничего, чтобы заполнить его, а потом понимает, что после такого долгого ожидания подобная реакция неудивительна. Мо Жань делает еще один толчок, и его Учитель всхлипывает, ощущая, как огромный член снова трется об измученные стенки, размазывая внутри нечто горячее и знакомое и заставляя снова возбудиться. — Ты восхитителен, Учитель, — Мо Вэйюй резко хватает за подбородок и поворачивает к себе, целуя снова. Так жадно и глубоко, что Ваньнин чувствует его язык у себя в глотке, что ему почти сразу же становится нечем дышать, и это просто сводит с ума. Глаза слезятся, бедра дрожат, и он все больше покорно растекается по мужу, не в силах справиться с нахлынувшими ощущениями. Черное ханьфу сползло на локти, лишая обычной свободы движений, поэтому, когда Мо Жань резко встает, Чу Ваньнин даже не успевает возмутиться. Толчок настолько глубокий и сильный, что под глазами расцветают целые созвездия удовольствия, и Ваньнин беспомощно сипит, хватаясь за чужие предплечья, пока его несут… К окну? Новый поцелуй, спина касается закрытых ставней, и Мо Жань продолжает короткие неровные толчки, пока пытается их открыть. Когда ему это удается, он рывком распахивает окно, резво кладет Чу Ваньнина на подоконник грудью вниз и удовлетворенно улыбается. — М-мо Жань, какого чер… А-ахм! — супруг даже не дает Ваньнину договорить: он сразу срывается на быстрый, хаотичный темп, от которого все тело сводит страшной, невероятно сильной волной возбуждения. Ваньнин вскрикивает и тут же зажимает себе рот рукой. Черт возьми, они оба почти полностью обнажены, его самого бросили на подоконник раскрытого окна, и это… Это!.. — Всегда хотел трахнуть тебя так, чтобы твои сладкие стоны слышала вся округа, — Чу Ваньнин вспыхивает и пытается чисто из принципа молчать, не издавая никаких звуков, но он не проигрывает сам себе. Его тело стало слишком падким на удовольствия, член внутри трется и долбит по чувствительным местам так, что хочется захлебнуться собственными криками, а Мо Жань еще и умудряется как-то перевернуть его на живот и огреть слегка покрасневшие ягодицы звонким шлепком. — Давай, покричи, баобэй, покажи всем, как тебе хорошо! — А-а… Аргх… Мо Жань… — Чу Ваньнин всхлипывает и кончает от очередного удара по заднице, который даже не столько приносит боль, сколько возбуждает непристойными звуками и грубостью. Мо Жань только довольно скалится и хватает рукава его ханьфу, тянет на себя, отчего Ваньнин прогибается, стонет, раздраженный и затраханный до плачевного состояния после двух оргазмов. Ему уже даже плевать на то, слышит ли их кто-то или нет, потому что вместо живописного сада и бледной серебристой луны он видит темноту потолка из-за закатившихся глаз. — Мо Жань… Н-нет, мх! — Ты так хорошо принимаешь этого достопочтенного, что из тебя не хочется выходить, — издевательски тянет Мо Вэйюй и толкается снова. И снова. И снова. — Я бы хотел тебя везде, за обеденным столом, за работой, в деревне на полях в этих грязных рисовых лужах, в бадье… Мх… Где угодно, ты, мой хороший… — М-мо Жань… — Я так люблю тебя, Ваньнин, я просто схожу с ума, — особенно сильный толчок — и Ваньнин снова кончает, выгибается до противного хруста, чувствуя, как все его тело горит и просит отдыха. А Мо Жань только прикусывает родинку за ухом и тащит его к зеркалу. Нет, все-таки Мо Вэйюй хочет трахать его всю ночь, пока тот окончательно не отключится от удовольствия.

***

— Господа даочжаны, спасибо, спасибо вам огромное! — глава местной охраны кланяется так, что его шлем едва не спадает с головы. — Ваше снадобье просто стало спасением, мы в два счета поймали всех преступников, причастных к краже украшений! Кто бы мог подумать… — Кто бы мог подумать, что у нашего «снадобья» есть другое, более интересное применение… — Мо Жань наклонился к уху мужа так, что никто другой бы не услышал его похабных рассуждений. Чу Ваньнин, к сожалению своему, прекрасно их слышал. Его тело, которое тут же дрогнуло в сладкой неге из-за нахлынувших воспоминаний, в глазах Ваньнина оставалось самым страшным предателем. С той «памятной» ночи прошло всего лишь два дня, в течение которых ненасытный Мо Жань получал вместо объятий и поцелуев злобные шлепки по рукам и удары Тяньвэнь для лучшего воздействия. Его бедный замученный муж не смог встать утром с кровати после целой ночи бурного соития — Мо Жань буквально истощил его не столько напором и страстью, сколько оригинальностью… Самого процесса. Он взял Чу Ваньнина на его рабочем столе, у стены, связал его в кровати, раздел догола, а потом несопротивляющегося отнес к бадье, в которой тоже… — Даочжаны? — начальник охраны растерянно посмотрел на мужчин, один из которых, весь в черном, крупный такой, согнулся пополам от боли, а второй, в белом, весь красный и суровый, молча поклонился и попросил не использовать остатки «снадобья» во вред местным и вообще прибегать к нему лишь в самых крайних случаях. О том, что неудавшихся воришек доблестные стражи закона напичкали демоническим ядом, история умалчивает. Обратно к себе на гору шли медленно. Чу Ваньнин все еще прихрамывал, изредка хватаясь за поясницу — жизнь с Мо Жанем пробила брешь в его несокрушимом и блистательном образе бессмертного — и мстительно думая о том, что еще неделю Мо Вэйюй будет сидеть и мучиться один. Правда, стоило лишь Ваньнину на пару мгновений отвлечься на теплые сильные объятия, как его уже прижали к яблоне и принялись лапать со всех сторон. — М-мо… Жань… Прекрати… — Интересно, а есть демонические травы-афродизиаки? Давай вырастим? — довольно промурчали ему в ухо. Но нет, практика жизни показала, что целую неделю Мо Жаню все-таки пришлось терпеть вынужденный целибат, виной которого он стал сам. Без всяких демонических трав.