Кровавая луна (Blood Moon)

Лестница ведёт всё выше, выше, и выше, и до самого верха башни, устремляясь ввысь изогнутым зигзагом, разломанным на пролёты маленькими площадками. Ларк в сопровождении двух храмовников — по одному с каждой стороны — от скуки начинает считать ступеньки, но сдаётся, дойдя до сотни. Её ожидает ещё сотня, даже больше, больше ступенек, чем ей когда-либо хотелось преодолеть. Но ей придётся, и неважно, как быстро она это сделает. Сегодня день её Истязаний, и Ларк поднимется наверх, иначе будет подвергнута ритуалу Усмирения. Зал расположен на самом верху башни. Когда Ларк добирается до него, то дышит тяжело, а мышцы ног ноют и горят. Один из храмовников распахивает дверь и жестом указывает пройти внутрь. Зал оказывается без окон, с высоким потолком, и освещён он лампами, свечами и тусклым рассеянным светом, которому как-то удаётся пробиваться сквозь толстое витражное стекло световых люков. Всё вокруг сделано из камня, а в центре находится низкий стол на выцветшем, потёртом ковре, запятнанном тёмными пятнами. Около стола спиной к ней стоит храмовник, и на секунду у Ларк вспыхивает надежда, что это не Гэвин, что это не его короткостриженые чёрные волосы и коричневая кожа. Храмовник разворачивается, отдаёт честь. Ларк всеми силами пытается удержать взгляд Гэвина, но грубая рука опускается ей на плечо и толкает вперёд. Она не сводит с Гэвина глаз и пытается уговорить себя перестать дрожать, напоминает себе, что это физические реакции вызывают эмоции, а вовсе не наоборот. Ларк не боится, потому что она не дрожит, Ларк не боится, потому что может дышать глубоко и спокойно, не хриплым и прерывистым дыханием напряжённой диафрагмы. Ларк не боится, потому что у неё ничуть не подкашиваются ноги. Ладони у Ларк совершенно сухие и не вспотевшие, и сердце не бьётся учащённо, и нет, нет, она не боится, не боится этой комнаты, окружённой смертью в доспехах, не боится Рыцаря-командора, который буравит её взглядом, напряжённо сжав тонкие губы, не боится узкого кинжала, висящего в ножнах на правом бедре Гэвина, кинжала ровно такой длины, чтобы проскользнуть между рёбер и попасть ей прямиком в сердце. По правде говоря, думает Ларк, если выбирать между залом Истязаний и Тенью, Тень — более предпочтительна. Сам Рыцарь-командор подходит к ней с мотком верёвки в руках. Не произносит ни слова, связывает ей запястья, переплетает концы верёвок, вяжет узлы крепко и уверенно. Когда заканчивает, то проверяет путы, тянет за них, смотрит, насколько туго затянуты узлы, пытаясь просунуть палец между колючим джутом и её кожей. Удовлетворённый своей работой, отходит и жестом показывает Ларк лечь на стол. Она садится, подбирает ноги, убирает набок длинные прямые волосы, ложится. Рыцарю-командору протягивают ещё один моток верёвки, которым он связывает ей лодыжки. Ларк не обращает на него внимания, сосредоточившись на очищении разума и мыслей. Завеса в этом месте очень тонка, и теперь, оказавшись на столе, Ларк почти уверена, что чувствует страх, старый и остаточный, зависший в воздухе, как нечто ощутимое, как соблазнительный пир эмоций, которым могут упиваться демоны. Вовсе не удивительно, думает она, что маги не переживают Истязания. Одних условий, в которых проводится ритуал, уже достаточно, чтобы довести любого вменяемого человека до демонической одержимости. Она смотрит в потолок, на тусклые световые люки высоко над головой. Спокойна, Ларк спокойна, так спокойна, что она уже не здесь, она где-то вне собственного тела, наблюдает за собой сверху. С чувством отстранённого любопытства она следит за приближением Первого чародея со стеклянным флаконом в руках. Флакон светится сияющей голубизной, жидкость внутри движется и бурлит сильнее, чем должна, словно живая. — Будьте свидетелями, — объявляет Первый чародей, вплотную подойдя к столу. — Да начнутся Истязания. Все как один, храмовники обнажают мечи. Зловещее шипение металла наполняет комнату, затем следует слабый звон, когда острия мечей мягко соприкасаются с полом. Гэвин же высвобождает кинжал из ножен на поясе, медленно достаёт его и крепко берётся за рукоять обеими руками. Первый чародей Джендрик тянется к Ларк, аккуратно кладёт палец ей на подбородок, давит вниз. Ларк моргает, послушно открывает рот в ожидании прикосновения холодного, гладкого стекла, туманного вихря лириумного зелья на языке. Зелье вливают быстро, быстро, потому что это не привычный для Ларк лириум, быстро, потому что лириум взрывается во рту и вспыхивает оглушающим пением. Ларк выходит из оцепенения, начинает кричать, захлёбывается, пытается выплюнуть лириум, но Джендрик крепко прижимает руку к её лицу, накрывает губы ладонью, ребром которой упирается в ноздри, перекрывая ей дыхание. Лириум горит во рту огнём, обжигает щёки изнутри, заставляет зубы гудеть, язык — распухать. Ларк пытается перекричать ослепляющую синеву, но не может даже вдохнуть из-за того, как Первый чародей вдавливает её голову в стол. Она извивается в путах, перекатывается с бока на бок, словно змея, чью голову пригвоздили к земле. Ларк слышит собственные приглушённые стоны сквозь визжащую какофонию лириума. Она чувствует, как лириум плещется во рту, как посылает холодные обжигающие нити синевы к щекам, к большим кровеносным сосудам под языком. Глотать, ей ничего не остаётся, кроме как глотать, и когда она это делает, то начинает биться в конвульсиях, изгибается так, что только голова и пятки касаются стола. И она всё ещё не может дышать, когда её разум жестоко отрывается от сознания. *** *** *** Ларк открывает глаза в Тени. Она в эльфинаже, стоит на пороге здания, которое некогда называла домом. Ноги у неё босые, и когда Ларк опускает взгляд, то видит, что одета в выцветшую сорочку, бывшую некогда белой. В ту самую сорочку, в которую была одета в тот день, когда её забрали, с тем же надорванным, грязным подолом до колен, такого же мешковатого кроя, который так часто выбирают для маленьких девочек. Раскинувшиеся перед ней лачуги стоят пустыми, двери в них распахнуты настежь. Ларк смотрит влево, ищет глазами Венадаль. В Амарантайне за Венадалем все ещё приглядывали, и он неспешно рос год за годом, выживая в суровых условиях, как и те, кто о нём заботился. Но здесь, в Тени, Ларк видит только каменное кольцо, окружающее серый кривой пень, скрюченные и изогнутые корни которого хватаются за мох и грязь словно множество кривых, костлявых пальцев. Она идёт вперёд, сворачивает направо, позволяет ногам нести туда, куда пожелают. Хоть она и знает, что это всего лишь сон, но земля под ногами кажется твёрдой и настоящей, а дорожная грязь втирается в пятки. Ларк останавливается как вкопанная посреди дороги, смотрит вверх на небо, зарывается пальцами ног в землю сквозь толстый слой песчаной пыли и в шероховатую, безжизненную глину под ним. Это сон, но он всё равно оставляет приятное чувство, как бальзам на душу, как целебная мазь на рану, открытую и кровоточащую, о существовании которой она даже не подозревала. Ларк не была снаружи босиком уже шесть лет, всё это время придерживалась строго своих человеческих корней. Ощущение грязи под ногами чудесное, такое родное, эльфийское и приятное. Она закрывает глаза, сжимает руки в кулаки, откидывает назад голову с развивающимся водопадом тёмных волос и вдыхает так глубоко, что дыхание будто зацикливается, словно воздух выходит из неё в землю и возвращается обратно в тело. Звук шаркающих по грязи шагов нарушает тишину. Ларк выпрямляется и открывает глаза, расслабляет руки и обнаруживает перед собой стройную эльфийку, облачённую в чёрную робу. Роба хорошо скроена, пуговицы из огромнейших жемчужин выстроились спереди в радужный ряд, а плечи обхватывает накидка из перьев ворона. Ноги у неё босые, и только чёрные тканевые петли обхватывают стопы. В руке женщина держит высокий, скрюченный чёрный посох, верх которого украшает отполированная сфера из гагата. Ларк инстинктивно понимает, что смотрит на себя, на ту себя, которой должна была быть. Женщина в чёрном выше, с чуть более округлой фигурой по сравнению с плоскими формами Ларк, и уши у неё, в отличие от Ларк, заострённые. Ларк смотрит на себя, на то, какой она могла бы стать, будь у неё каждым вечером горячий ужин и уютный дом, где можно жить. Она замечает мрачную красоту собственного лица, по форме напоминающего сердце, которое обрамлено каскадом шелковистых волос цвета полуночной тьмы. И гладкую кожу медового оттенка, с огромными, сверкающими чёрными глазами и маленьким, слегка вздёрнутым носиком. Когда Ларк опускает взгляд на себя, то обнаруживает, что теперь тоже в робе и с посохом. Она слегка улыбается, и усилием воли эльфинаж исчезает. Тень вокруг кружит, сливается, перестраивается в лес, в котором петляет едва заметная дорожка следов какого-то животного. Ларк идёт по следам, конец её посоха с треском продирается сквозь подлесок. Острые концы веток впиваются ей в ноги, но она давно привыкла к этому — после стольких-то лет, проведённых в лесу в одиночестве. Она пригибается голову перед большой веткой на пути, легко уворачивается от веток поменьше, которые бы иначе зацепились за одежду и волосы. Ларк знает, что обнаружит в конце пути: поляну, сплошь заросшую буйной зелёной травой, c маленькой хижиной, крытой камышом, и небольшим кострищем перед ней. Кроме хижины есть ещё два столба с натянутой между ними верёвкой, через которую перекинуто её белое платье. На поляне очень безмятежно, тихо. Она могла бы провести здесь годы. Уже провела здесь годы. У её ног появляется маленькая птичка, коричневая, с полосками и маленьким хохолком на голове. Она взмахивает крыльями, взлетает на плечи Ларк и устраивается среди перьев её накидки. — Тебе нравится? — щебечет жаворонок, рывками наклоняя голову вбок, оценивая Ларк одним глазом. — Да, нравится, — шепчет Ларк. Она подымает руку и предлагает птице палец в качестве жёрдочки. Птица соглашается. — Очень нравится. — Так почему бы тебе не побыть здесь ещё немного? — спрашивает маленькая птица. И начинает петь, щебечет от высоких нот к низким, от высоких к низким. Ларк подражает наклону головы птицы: — Разве я не провела здесь и так достаточно времени? — Ох, нет, вовсе нет! Ты только пришла. Если уйдёшь, мне будет очень одиноко, — птичка заливается трелью, вытягивается в полный рост, надувает белую грудь. Ларк ласково улыбается: — Мы не можем этого допустить, малютка. Я останусь ещё ненадолго, если споёшь мне. Что скажешь? — Сделка! Сделка! — заливается трелью жаворонок. — Договорились! Я спою тебе. Кивок. — Одну песню, и тогда по рукам. Птица начинает петь. Ларк вежливо слушает, хлопает в ладоши, когда песня заканчивается. — Чудесно, — говорит она птице. — Но, боюсь, мне пора идти. Жаворонок возмущён. — Но ты же обещала остаться, если я спою! Она снова улыбается. — Птичка, я сказала, что останусь на песню. На одну песню. Ты мне её пропела. И, к слову, весьма мило, — Ларк выдерживает паузу для должного эффекта. — Теперь же, если пожелаешь, чтобы я ещё немного погостила, то буду вынуждена настаивать на том, чтобы мы сыграли в игру. — Как любопытно, — птица рывками наклоняет голову в другую сторону. — Хорошо, что за игра? Ларк целенаправленно опустошает разум, не думает о вероятностях и вариантах развития событий, как успешных, так и нет. Ей представилась возможность, и она готова рискнуть. Она глубоко вдыхает, готовится. Она готовилась к этому моменту так хорошо, как только могла, исследовала, прочла все книги, которые только смогла найти после предупреждения Гэвина. Сейчас Ларк должна быть холодной, расчётливой и, прежде всего, дерзкой. — Игра в правду, — сообщает она птице. — Мы будем задавать друг другу вопросы и правдиво на них отвечать. И пока мы оба будем довольны услышанным, я не уйду. Птица заливается смехом: — Какая игра! Какая радость! Какая дерзость! Я сыграю. Можно я начну? — нечеловеческие глаза оценивают Ларк, зелёный свет Тени причудливо отражается в них. Ларк кивает. — Непременно, можешь начинать. Из птицы вырывается песня: череда грудных звуков и писка, который до жути напоминают хихиканье. — Какая ты забавная! Хорошо, как тебя зовут? — Ларк, — она слегка улыбается. — Мой черёд. Назови своё имя, демон. Птица раскрывает клюв, и из него вылетает пронзительный звук: — Моё имя, смертная? Как ты смеешь? — что-то сдвигается в тот момент, сдвигается и размывается под воздействием силы, ей не принадлежащей, и Тень меняется, пейзаж вокруг начинает растворяться, словно краска, которую смывают с холста. Улыбка Ларк становится хищным оскалом, и она высвобождает свою волю, намерение ударом хлыста рассекает воздух. Сильна, она так сильна, всегда была сильна, ей нужно было быть сильной, чтобы выдержать все испытания в жизни, и она подчиняет Тень своим желаниям, чётко представляя хижину, бельевую верёвку, каждую отдельную травинку. Вокруг неё кипит сила, и Тень снова меняется, возвращаясь к изначальным декорациям. Молниеносным движением она хватает птицу рукой. Ларк сильно сжимает её, поднимает на уровень глаз: — Твоё имя, демон, — скалится она на птицу, и тон её голос расходится с безмятежностью поляны. — Я получу его по нашему с тобой соглашению или уйду, и ты останешься ни с чем, — она усиливает хватку, чувствует, как кости трутся о кости. Птица визжит, пытается изменить свой облик, но Ларк намертво удерживает образ, полностью запрещает менять его. — Твоё имя, — рычит она в последний раз. — Синкоп! Синкоп! — выкрикивает птица, тщетно пытаясь вырваться из хватки. И снова она пытается изменить свой облик, и снова Ларк обрушивает полную силу своей воли на демона, сводя на нет его усилия. — Синкоп, — Ларк пробует на вкус имя демона, обнаруживает, что оно горячо и кислотно. — Я подчиняю тебя себе, демон. Твоё истинное имя — Синкоп, и я подчиняю тебя, обязываю служить мне на любых условиях, которые сочту нужными, до тех пор, пока не освобожу тебя или не уничтожу, — с каждым сказанным словом сквозь неё проходят волны жара, окутывают, посылают огонь и кислоту вскачь по венам. Ларк с трудом выталкивает силу из собственного тела, очищает внутренности от жжения, отделяет его от своей души, чтобы избежать одержимости. — Нет! — вопит птица, и её голос становится скрипучим, многослойным басом. — Твоё истинное имя — Ларк, и я отказываю тебе! Смертная, я отказываю! Ларк жестоко смеётся, откидывает голову и продолжает смеяться, смеяться, смеяться. — Синкоп, ты получишь от меня один правдивый факт. Я никому не раскрывала своё истинное имя, и ты никогда его не узнаешь. Теперь же, демон, ты принадлежишь мне, и я приказываю тебе показать свою истинную форму, чтобы я могла увидеть, что ты такое на самом деле, — Ларк чувствует трепет крыльев воли Синкопа, бьющихся против неё, но она сильнее его, могущественнее. Она выпускает птицу из рук, бросает её на землю. Взмахом руки она разгоняет пейзаж, и тот испаряется в зелёной дымке Тени. Птица изменяется перед ней, форма её карикатурно растягивается кусок за выпуклым куском до тех пор, пока безликая горбатая фигура в балахоне не предстаёт перед Ларк. Синкоп смотрит на неё, и его лицо — это чистый белый свет. — Демон праздности, — Ларк заворожена. — Средней силы. Что же, Синкоп, пока сойдёшь и ты. У меня к тебе есть много вопросов. Полагаю, что наше соглашение пойдёт на пользу… мне, только мне, — ещё одна улыбка, на этот раз больше похожая на оскал, и Синкоп отшатывается назад. — Будь готов, когда я призову тебя. Пока что можешь быть свободен. Ларк чувствует, как яростный вой демона проходит сквозь её кости, когда тот оборачивается туманом и рассеивается в воздухе. Только тогда Ларк победоносно закрывает глаза и заставляет себя проснуться. *** *** *** Она приходит в себя и вздрагивает, тошнота накрывает её, подкатывает к горлу. Ларк переворачивается на бок, её рвёт, и рвотные массы забрызгивают стол, заливают пол, слегка отсвечивая остаточным лириумом. Затем ещё один приступ, её снова рвёт, она захлёбывается от вкуса на языке, захлёбывается и тошнит, а после слёзы стекают ручьём по лицу и она, измученная, бессильно оседает на столе. Рыцарь-командор кивает Гэвину, и Ларк чувствует, как разрезают её путы. Она лежит, обмякнув, уставшая как телом, так и душой, и разумом, и это всё, на что она способна, чтобы оставаться в сознании. Она чувствует едва заметное, зубодробительное присутствие Синкопа прямо за правым ухом, уплотнение воздуха, видимое только ей. На секунду у неё появляется соблазн подпитаться его силой. Ларк подавляет это желание, упрекает себя за слабость. — Поздравляю, Ларк, — говорит Первый чародей Джендрик и в руке он держит маленькое серебряное кольцо. — Ты прошла Истязания и теперь полноправный чародей Круга. Добро пожаловать. Ларк кивает один раз, второй, но тяжёлый, плотный сон окутывает её, прежде чем она успевает сделать что-то ещё. Ларк просыпается в совершенно незнакомой комнате. Она больше её старой ученической, в ней две кровати и два стола и, похоже, собственная умывальная комната. Пустые полки выстроились вдоль стен, и когда Ларк наконец набирается сил принять сидячее положение, то замечает, что её скудные пожитки разложены на одном из столов. С удивлением Ларк обнаруживает, что простое серебряное кольцо, которое держал Первый чародей Джендрик, опоясывает средний палец. Она чувствует в нём едва заметную мощь силы, отголосок гудения, который исчезает, стоит ей только повернуть голову и прислушаться. Ларк свешивает ноги с кровати, пошатываясь встаёт на ноги, вытягивает руку и опирается об изголовье кровати. Вздыхает, спустя мгновение собирается с силами и переползает к столу. Кроме личных вещей она обнаруживает там кинжал в простых, потрёпанных ножнах, присоединённых к кожаному ремню, который видал лучшие времена. Ларк протягивает руку, берётся за рукоять, высвобождает клинок. Она проверяет его, морщится, когда острое лезвие рассекает слой кожи на указательном пальце. Наблюдает, ждёт, пока соберётся кровь, обращаясь в крошечные бусины силы по краям разошедшейся плоти. — Они будто нарочно упрощают мне задачу, — шепчет Ларк. Она засовывает палец в рот и слизывает кровь.