сборник по коллен_фэнтези

Константин закрыл глаза, прислушиваясь. Выровнял дыхание. Знахарь прошёл по комнате, быстрым шагом – вроде как осторожно, но шаркнул ногой несколько раз и легонько вписался боком в край стола. Зашипел тихо, так же тихо покрыл стол, кого-то из деревенских, Василя, себя, богов едкой руганью, схватил миску – и вылетел из комнаты. Странный. Взял – что-то своих целебных штучек, проигнорировав нетронутый ломоть хлеба. Константин, следящий за его передвижениями уже не первый день, отметил про себя, что знахарь опять забывает поесть. Странно. Константин уже не раз попадал в руки знахарей и лекарей разного пошива, но все они как один – сперва клали еду себе в рот и только затем обращали внимание на жалобы посетителей (разве что если жалобы не были смертельно опасными). Велир, знахарь из Ислера, игнорировал свой урчащий живот и еду прямо на столе, даже если к нему пришли с жаром или вывихнутой рукой. Почти так же странно, как и то, что он не тронул кошель Константина. Не то, чтобы там было, что трогать, но, когда король подошёл, с трудом, еще прихрамывая, к плащу и проверил свои вещи – там оказалось всё, кроме одного кинжала (он смутно помнил, как выронил его сам). В кошельке все три серебряных. Решил ли знахарь не торопиться с оплатой, чтобы содрать потом больше, или готовился продать информацию о нём имперским – а для этого нужны были внешне хорошие отношения с больным, но тирада, которую он выдал, заметив, что хворой не в постели, прозвучала пронзительно искренне: – Да вы, блять, в край ебанулись! Сказано же, лежать, ну и куда, блять, подскочили? К поклаже своей? Сдохнете как последняя псина тут и никакая поклажа больше вам не понадобится! Пиздуйте в кровать, пока я дом, блять, вашей хуйней не затопил! Словом, прозвучала не как попытка наладить отношения или желание содрать побольше. И он опять же не упомянул монеты. Зато сразу подошёл, закинул руку короля к себе на плечо и довёл до койки. – Ебнетесь, расшибёте себе чего, а мне ещё и кости вам вправлять? Вот мне больше делать нехуй! Всё, лежите же, пока не привязал! Примерно в этом же ключе знахарь общался со всеми хворыми. Судя по частоте визитов и ответам больных, в деревне его недолюбливали, но уважали. Судя по ответам знахаря, ему было похуй. – Наконец-то, блять, спровадил! Ну сука, всё недельное за день выхлестал, и хули же не помогло, а?! Да в эту пасть что настойку что навоз – один хуй подохнет по пьяни. Но лечил. Сейчас вот, спровадив, прошёл опять в комнату. Уже к Константину. Присел на край кровати, отвёл волосы с его лица и коснулся лба. Если сейчас сделать вид, что спишь, кивнёт сам себе и уйдёт. Константин заворочался. – Больно вам? – участливо и искренне. Константин помотал головой. Боль, спутница последних недель, наконец сходила на нет, оставив после себя только тянущее послевкусие. – Тогда чего? – убрал руку. – Еды… – голос короля ещё не был подвластен ему полностью, слова выходили хриплыми и скрипучими, а в горле словно шипастый ком стоял, перекатываясь вверх-вниз с каждой фразой. – Еды?.. – знахарь переспросил, встрепенулся, - Вы жрать хотите что ли? Фаргова свора, ночь на дворе уже! И давно вы?.. Встал резко с кровати, быстро – к столу, захватил свой ломоть. Отточенным движением помог Константину сесть, пихнул в руки хлеб: – Вот, жрите! Больше нет ничего, чем, блять, богаты! Воды дать вам?.. Ну конечно, блять, еще бы не дать, хлеб насухую в глотке застрянет ко всем фаргусам!.. Метнулся в другую комнату (Константин уже понял, что все движения знахаря такие: быстрые, резкие, нервные. Он замедлялся, казалось, только когда осматривал больных – тогда пальцы медленно, уверенно скользили по коже, ощупывая нужные участки… пока знахарь не убирал их и не фыркал в духе: «Еб вашу мать, а раньше прийти не могли?!» - и опять быстро не шурудил что-то на своём столе. Фыркал, но лечил. Сколько бы брани знахарь ни выдавал каждому зашедшему в его дом, каждому он пытался помочь.) Принёс стакан, вложил в руки – отчего-то вздрогнул, когда Константин поблагодарил его. - Спасибо. - Хуесибо! Е-ещё надо чего? Хватило и его собственного хлеба. Константин помотал головой. От взгляда в глаза знахарь опять дёрнулся, что-то сбивчиво отвесил про работу и быстрым шагом вылетел из комнаты. То, что он или был непривычен к общению или слишком умело врал, стало ясно ещё несколько дней назад. Только вот на враньё это было похоже мало. Но разве можно было ослабить бдительность и отмести такой опасный вариант? Другому бы можно было бы, но не королю в изгнании, за чью голову Император лично отвесил бы золотых столько, что знахарь навсегда забыл бы про скудную деревеньку и непрерывный поток больных. Отвесил бы – или снял бы голову с плеч, вслед за головой Константина. Но про последний ломоть хлеба, «больше ничего нет» - знахарь не врал. И ведь отдал же целиком. Хворому нужнее? Велир… Константин покатал имя на непослушном языке. Имя редкое, но простое, под стать жителю маленькой деревушки. Такое имя он раньше не слышал – либо знахарь их менял (кому как не Константину знать, насколько это просто) либо слухов о нём не ходило просто потому, что не ходило. Деревенские обращались к нему так и, судя по обрывкам разговоров, знали его давно. На смену имени было не похоже. Дом тоже выглядел обжитым, хоть и чистым: паутины с потолков не свисало, как зачастую бывало в мелких знахарских домиках, но покосившиеся балки били в глаза. Мебель явно самодельная, простая, сколоченная либо самим знахарем и его сыном (а сын ли он ему? Не выглядит настолько младше.) либо деревенскими. Не выглядел знахарь Велир из деревни Ислер как человек, который промышляет что-то в тени. Но Константин видел столько людей, которым блеск монет вдруг слепил глаза, что расслабляться было рано. Очередная хворая ушла от знахаря, получив бутыль лекарства и бочку брани. Константин расслышал «колдун ебучий» из-за двери, но сейчас внимание придал не внезапно яркому слуху, а фразе. Знахаря не любили. Но знахарь продолжал помогать. Уже ясно, что услышь эту фразу он сам, ответил бы в духе «От шалавы ебучей слышу, пиздуй отсюда уже!» - но лекарство бы не забрал. Велир зашёл к нему, нервно всунул в руки кувшин. - Молоко, - коротко прокомментировал, - Всё не хлещите, сыну оставьте. И опять ушёл, буркнув, что кувшин с пола потом заберёт. Про себя – ни слова. Странный. До странного искренний. Да, верить было рано, но в голосе знахаря не звучало ни нотки лжи. Недавно: - Что… со мной?.. - С вами-то? Волчья хворь! Дрянью всякой набили рот, вкусные ягодки были? - Ягодки?.. - Хуягодки! Всё, заткнитесь! Лежите же спокойно. - Когда я смогу… уйти?.. - Вылечу – и пиздуйте. Ни слова лжи. Ни разу не скакнул голос. Лицо тоже не выдавало. Знахарь из деревни Ислер был первым человеком впервые за долгое время, которому словно можно было доверять. Как и его сыну. Хмурый мальчишка, вечно косившийся на короля исподлобья, каждым своим движением говорил: «Навредите – убью». Такие не выдают. Такие выбросят тебя подыхать в лес, наплевав на твои скрываемые титулы и хриплые речи, если будет достаточный повод. Движения. В движениях не врал и Велир. Хоть быстрые, неровные, но каждое – совпадало со словами и с выражением лица. Наверное, Константину просто было сложно поверить. И поэтому он продолжал наблюдать. Вслушивался в каждое слово деревенских, знахаря и его сына. Всматривался в каждое движение. Отслеживал незаметно интонации и выражение лиц – когда мог их видеть. Странный знахарь из деревни Ислер даже не смотрел в ответ. Не разглядывал оценивающе, прикидывая, чем может кончиться их знакомство, не задавал сам вопросов. Обращался только по делу, болит ли что или сейчас до туалета волочь или после. Константин чувствовал его долгий взгляд, когда притворялся спящим – привычка: люди ведут себя куда более открыто, когда думают, что недособеседник спит. Но и этот взгляд не был из числа тех, от которых инстинкты кричали, что пора уходить. Возможно, оценивал состояние. Ближе к концу первой недели пребывания в чистом сознании Константин собрал картинку: Велир был просто нелюдимым, отстраненным со всеми (кроме сына, хотя и к нему внешне не проявлял сильной привязанности – она сквозила в действиях), но честным и искренним человеком. Да, нельзя было сбрасывать со счетов невозможность дорого продать информацию о ценном хвором в крохотной деревушке, но в желание знахаря продать её вообще верилось с трудом даже привычному просчитывать самые худшие варианты беглому королю. Зато Константин с любопытством отметил, что что-то в знахаре его цепляет. Именно эта искренность? Да, оттаскает на хуях, но оттаскает по делу, и оттаскает честно. И крайне забавно. Годами возводимая стена сокрытия без повода их показать любых эмоций дала трещину, когда из-за двери в очередной раз донеслось: – Сожрала?! В смысле, блять, сожрала, это, сука, мазь была! Мазь, а не масло, блять! Я что говорил?! МАЗАТЬ живот НАХУЯ ВНУТРЬ ЖИВОТА ПИХАТЬ-ТО! А хули на хлеб не намазала, ебанашка? АХ ТЫ НАМАЗАЛА! Василь, тащи сюда, блять, ножик, РЕЗАТЬ И ВЫТАСКИВАТЬ будем, а ты как хотела? Лучше бы уши свои сожрала, один хуй не работают! С-с-сука, да что за фарговы шуточки.. Всё, тише, тише, не реви, тише, сейчас новую дам, тише, блять, ещё раз сожрёшь – я тебе в неё перца насыплю, неделю огнём харкаться будешь. Константина хватило только на то, чтобы накрыть рот рукой, когда в комнату нервным шагом вошёл сердитый взъерошенный знахарь. Зыркнул на короля: – Только рискните чихнуть. Только, блять, рискните! Заболеете – не буду лечить, заебали. Будет. Король уже знал, что будет. Обложит матом, но будет сидеть у его койки и подавать воду и лекарство и обтирать лоб столько, сколько потребуется до выздоровления. Константин не помнил бред хвори, но помнил теплые прикосновения этих рук, забирающих боль, помнил их запах – трав, помнил тихий голос, уговаривавший его потерпеть, и тяжесть чужого тела рядом. Теперь было ясно, что знахарь сидел с ним не ради моментной выгоды: не так давно к нему принесли ребенка с жаром, заплатив парой клубней картошки – и Велир точно так же сидел с ним несколько ночей, пока пацану не стало легче. Интересный. Когда Велир вышел, рука сползла с губ ниже, открывая улыбку. Внезапно для самого короля – такую простую и легкую. Цепляющий. Вдруг – захотелось узнать про него не только для того, чтобы удостовериться в собственной безопасности, но и чтобы посмотреть на реакцию. – Велир. – Хуир! Чего вам? – вздрогнул. – Зачем ты спас меня? Константин видел много людей, разных сортов и разливов, но таких цепляющих встречал редко. Знахарь даже двигался интересно. Резко прижал к груди поближе пучок с травками. – Я-явно не для того, чтобы вы меня тупыми вопросами заваливали! Если нехуй делать, вон посуда на столе, - на первом слове запнулся. – Я помою. Так зачем? – Чтобы, блять, псов бродячих не кормить, блять! – дважды ругнулся. – Спасибо. – Рано вам подыхать ещё. Не то, чтобы меня это ваше всякое там, н-ну… - вдруг понизил голос до шепота, - королевское волновало, но не дохнуть же вам из-за ебучей хвори. Не врал. Огрызался, ворчал, брюзжал, но в каждом слове был честен. – Велир. – Да что?! – Ты не смотришь на меня. – Да дайте же вы, блять, уже поработать! Интересный. Константин никогда не делал разницы между мужчинами и женщинами – ни в плотских делах, ни в сердечных (хотя о том, что из себя представляют последние, уже почти забыл), но на знахаря долго смотрел как на простого, хоть и цепляющего, человека, без примеси интереса за рамками общечеловеческих. Это произошло внезапно. Велир уже почти не приходил к королю перед сном – явно скоро собирался отпускать, и теперь задачей Константина стало задержаться рядом с ним подольше. Желательно до их вылазки в Тарборо (он краем уха услышал, как знахарь обсуждал её с сыном) – и поехать вместе. Доверие доверием, но последнюю проверку в городе, где скупщики информации найдутся, он не провести не мог. Однако, это лирика. Сейчас Велир пришёл и сел на кровать рядом. Как обычно, опустил взгляд на лицо Константина – лежащего с закрытыми глазами и выглядящего спящим. Смотрел долго, внимательно. Зачем? Если на лице уже не было признаков хвори. Константин открыл глаза. – Не спится, Велир? Вдруг. Знахарь вздрогнул резче обычного – чуть с кровати не упал. Сжал ладони в кулаки, приоткрыл удивленно рот. Зарделся. Константину потребовалось усилие, чтобы скрыть своё удивление. Знахарь зарделся. Совершенно очаровательно и искренне – точно так же искренне, как он делал всё остальное. От кончика носа до кончиков ушей. – Велир? Велир подскочил с кровати, отвернулся порывисто, бросил: «С-спите!». И вылетел из комнаты быстрей обычного. Мило. Внезапно пронзительно мило. Сердце Константина пропустило удар. Знахарь заинтересовался им? И, заинтересовавшись, смотрел не как на хворого, а как на мужчину? Смотрел, не думая, что его увидят, а будучи замеченным… выдал такую очаровательную реакцию? Релен, это становилось слишком интересным. А как бы он среагировал на прикосновение? Константин поймал себя на мысли, что это захотелось проверить не меньше, чем не продаст ли знахарь его голову в городе. Наверняка не продаст. Но вот как среагирует? Опять покраснеет? Если коснуться руки – отдёрнет свою, нет? Скорее отдёрнет, а как… как коснуться, чтобы не отдернул? Забавно, он и не рассматривал знахаря в таком ключе. Но если подумать… Тонкий, быстрый… а волосы у него мягкие? С ярко выступающим кадыком на бледной шее, интересно, а если… С голосом, подскакивающим до высоких нот в эмоциональные моменты… а как бы он стонал? Наверное, слишком далеко понесло. Велир не был похож на человека, с которым легко будет перепихнуться, чтобы удовлетворить короткое любопытство и забыть о нём с утра. Константин, уже привыкший к тому, что улыбка нет-нет да скользнёт по губам в этом доме, заполненном травами и жалобами хворых, даже не стал удерживать её сейчас. С Велиром не вышло бы просто. Закрытый от всего мира знахарь не подпустил бы никого к своему телу и не открыл бы того, что в сердце, просто так. Нет. А что там, в сердце? Константин, словно очнувшись, медленно опустил уголки губ. Играть с чужими чувствами было не по нему. Но осторожно посмотреть и проверить, не выходя за грань – это он смог бы. Так почему бы и нет? Интересно. Впервые за столько лет – интересно.