Глаза его звездная пыль

Гу Цзыи вернулась вечером. Ибо сидел на полу в обнимку с мандариновым деревом и бездумно листал новостные паблики. Нужно было отложить телефон, переключиться на танцевальные клипы, выйти в лес — дышать-дышать-дышать. Что угодно, только не пересматривать видео — в них автомобиль вылетает на встречу, в них разбитое стекло на асфальте и обезображенные тела. Ох уж эта тяга людей запечатлеть, рассмотреть в деталях чужую смерть и чужую боль. «Приносим соболезнования семьям погибших. Да будет Господь милостив к их душам». Ричард, позаботься об этом. Гу Цзыи постучала и толкнула дверь. Она все еще была одета в форму клириков, танто холодно фонили из черных ножен. Мандариновое дерево нервно зашуршало листьями. — Я прочитала о тебе в архивах, — обронила Гу Цзыи, остановившись на пороге. Она словно не знала, стоит ли войти в комнату. Ибо не ответил. Гу Цзыи смотрела на него с непонятным ожиданием, он смотрел на нее так же. Тишина затягивалась. Гу Цзыи вздохнула. — В Лесу воров, — сказала она отрывисто. — Отряд отца Леонарда. Они все погибли за одну ночь. Деревья проросли из их внутренностей. Ибо не хотел вспоминать Лес воров. Зачем? — Это… это ты сделал? Что ты хочешь, чтобы я ответил? — Немного пошептал над колодцем. — Это была мучительная смерть? — Да. Гу Цзыи продолжала смотреть так, будто чего-то ждала. Помолчала, давая ему возможность, которой он не воспользовался. Сжала пальцы на крае двери. — Почему ты ничего не скажешь? — наконец не выдержала, спросила звонче. — Что я должен сказать? — Что в лесу прятались ваши дети. Что ты защищал детей. Ибо грустно улыбнулся. Вот оно что… — Не надо. — Что? Ибо вздохнул. Заговорил невыразительным, почти механическим голосом. — Они все умерли в лесу в одну ночь, потому что пили мою заговоренную воду. Побеги проросли в их внутренностях, сломали кости, пропороли кожу, раскинули под небом могучие ветви. В этом лесу прятались наши дети, так вышло, что с ними не было никого, кто бы мог их защитить, и когда я пришел, почти все они были мертвы. Клирики пришли в лес, потому что жители деревни рассказали, что там скрываются солдаты дайэ. Жители деревни могли перепутать с перепугу, им могло показаться что угодно, но правда в этом: они точно знали, что в лесу нет солдат. Жители деревни решили, что дьявольское отродье нужно задушить в зародыше — по крайней мере, в этом признался мне их староста перед тем, как я прорастил цветы у него в глотке. За несколько недель до этого жена старосты встретила небольшой отряд дайэ на своем пути, они увели ее с собой, заставили босой танцевать на углях. Так донес старосте его сосед, и мы никогда не узнаем, сколько было правды в его словах. Гу Цзыи молчала. — Ты можешь поднять все архивы, сложить на стороны весов все преступления дайэ и людей, но ни одна чаша не перевесит. Ты не найдешь правых и виноватых, и не стоит. Ни правых, ни виноватых нет. Есть те, кто победил, и те, кто проиграл. Хватит и этого. Гу Цзыи прошла в комнату, села рядом с Ибо, протянула руку, коснувшись оранжевого бока мандарина. Погладила. — Ты смог спасти их? Ваших детей. — Я не успел. — Совсем никого? Ибо закрыл глаза: на обратной стороне века — перламутровые рога и украшения из ракушек. — Веики. — Но разве… — Гу Цзыи запнулась, продолжила неуверенно. — Это не ваша богиня? Ибо хмыкнул: — Думаешь, боги сразу рождаются взрослыми? Гу Цзыи продолжила гладить мандарин. Смотрела так сосредоточенно, словно боялась оторвать взгляд. Ибо чувствовал, как натягивается тонкая ниточка понимания, звенит от напряжения, словно вот-вот лопнет. — Я выросла в семье Старейшины Гу, — сказала Гу Цзыи, и получилось у нее почти болезненно. — Меня учили никогда не сомневаться в Церкви. Я и не сомневалась, не было ни одной причины. А потом меня взял под крыло Сяо Чжань, и пришлось всему учиться заново. Это тяжело. Мне до сих пор хочется разделить все на черное и белое. — Это из-за Мэй-Мэй? При упоминании этого имени лицо Гу Цзыи словно озарилось изнутри — счастьем и грустью одновременно. — Во время войны Мэй-Мэй была совсем ребенком, и с ней мне легко. Но ты мне нравишься тоже, а ты воин. Воины дайэ уничтожили город, в котором жила моя семья, меня учили ненавидеть вас с самого детства. — Ты можешь ненавидеть меня, — предложил Ибо. — Я не хочу. Нить понимания крепла, оплетала два сердца. Танто фонили холодом, фантомно болели лопатки, Ибо ненавидел клириков, Альве-богоубийца, как он ненавидел клириков. И ему нравилась Гу Цзыи. — Я понимаю. Гу Цзыи бросила взгляд на его метку. — Да, — сказала она. — Ты понимаешь. Ибо протянул ей телефон. Гу Цзыи скользнула взглядом по заголовку очередной статьи. — Что ж, — невыразительно уронила она. — Переволновался мальчик. — Джонатан хорошо водил. И не пил за рулем. — Хочешь сказать, кто-то из нас это сделал? Я? Сяо Чжань? Ричард, позаботься об этом. — Погибли люди. — Я буду молиться за упокой их душ, — Гу Цзыи убрала руку от мандаринов, поднялась, одергивая одежду. Нить понимания натянулись и со звоном лопнула. — Если бы Сяо Чжань и сделал что-то такое, он сделал бы это для тебя. Джонатан — веселый ребенок, смущенный подросток — не плохой человек, не плохой хозяин. Как же старик Азри его любил. — Гу Цзыи, — позвал Ибо, когда она уже подошла к дверям. — Я буду заботиться о Сяо Чжане. Та кивнула. В комнате Сяо Чжаня не оказалось. В доме тоже. Видит бог — если этот человеческий бог и правда все видит — заботиться о Сяо Чжане непросто. Ибо злобно бурчал под нос проклятья, пока добирался до границы в лесу. Сяо Чжань обнаружился, конечно, там. Сидел на земле, прислонившись к дереву, кутался в свитер, растрепанный и бледный до синюшнего. — Альве-богоубийца, какого… Сяо Чжань! Почему ты не в постели? — В моей постели холодно и одиноко, — тут же выдал этот невозможный человек. — А в лесу тебе, значит, тепло и уютно? Сяо Чжань протянул ему руку. Ибо пусть и пыхтел, как разозлившийся чайник, но руку, конечно, принял. Сел рядом, Сяо Чжань тут же подобрался ближе, бок к боку, положил голову на плечо. — Вот, — выдохнул довольно. — Теперь тепло и уютно. Ибо тоскливо смотрел на их сцепленные руки. Сейчас, с переплетенными пальцами, особенно бросалось в глаза, насколько ладонь Сяо Чжаня меньше его собственной, почти утопает в его хватке. И почему-то именно этого вдруг оказалось слишком много. Я люблю его. Я его люблю. Он умрет вот так же — однажды просто свалится от голода и усталости и больше не встанет. Я буду искать его по лесу, найду — и останется только лечь рядом. Веики, за что ты так со мной? Ибо поднял руку и коснулся губами чужих костяшек пальцев. Сяо Чжань рядом напрягся. — Ибо, — выдохнул почти беспомощно. — Не надо. — Я… — Все нормально. — Я не хотел, чтобы ты… — Надумал себе лишнего. Не переживай, Сяо Чжань, этот дайэ знает свое место. — Ибо, что ты такое говоришь, — возмутился Сяо Чжань, схватил его за плечо и развернул к себе. — Я бы никогда такого не сказал. — Я знаю. Сяо Чжань поджал губы, глянул непривычно серьезно. — Давай поговорим об этом? — А ты можешь сказать мне что-то, что не разобьет мне сердце? Сяо Чжань смотрел на него, и в его прекрасных глазах, казалось, собралась вся вина этого мира. Ибо улыбнулся. Протянул руку, коснулся пальцем щеки, погладил. Потом чуть отстранился, повел рукой в воздухе: поплыла следом серебряная река — извернулась, разлилась над травой, распустилась цветами-кувшинками. Сяо Чжань проследил завороженным взглядом: взмахнула искрящимися крыльями птица, села на ветку дерева и запела. Сяо Чжань смотрел, лес заливало серебром: прохладная гладь озера, молочно-белая лань на берегу и семихвостая лисица. — Ибо… — Красиво, да? — Так он выглядел? Твой дом? — Если я правильно помню. Иногда я думаю: может быть, это было сном. Сяо Чжань сжал его пальцы. Ибо не стал спрашивать про Джонатана. Имело ли это значение? Джонатан был мертв и теперь не мог рассказать, кто Ибо на самом деле. Больше в семье никто не знал, старик не ладил со своими детьми, не доверил и секрета. Проболтался ли Джонатан кому-то из многочисленных приятелей? Сейчас и не узнаешь. Смешной кролик с заломанным ухом прыгнул Сяо Чжаню под ноги, посмотрел блестящими глазами. Сяо Чжань подался вперед, вытянул руку, ушастый деловито ее обнюхал и отвернулся. Сяо Чжань улыбался. Сяо Чжань улыбался. — Ты можешь хоть немного себя беречь? — беспомощно спросил Ибо, разглядывая его — острую скулу, завиток темных волос, тонкую шею, спрятанную под вязанным воротом. — Пожалуйста. Сяо Чжань чуть сощурился, Ибо видел — собирался бросить привычное уже: «Этот красивый дайэ все-таки беспокоится обо мне». — Я постараюсь, — пообещал серьезно. — Спасибо, — искренне поблагодарил Ибо. Сяо Чжань отвернулся. — Я уже нормально, — сказал как-то глухо. — Можем идти. — Ладно. Они так и поднялись и шли к дому, не разжимая рук. Под ногами вилась семихвостая лисица, прыгала, путая следы, играла с хвостами и растаяла в воздухе, когда они подошли к крыльцу. Сяо Чжань проводил ее грустным взглядом. — Гу Цзыи уже вернулась? — Да. — Хорошо, мне нужно с ней поговорить, — Сяо Чжань все еще на него не смотрел. Поднял руку, которую сжимал Ибо, поднес к губам — сердце Ибо бестолково стукнуло в груди — коснулся губами костяшек его пальцев. Ибо замер, Сяо Чжань отпустил руку и не торопясь вошел в дом. Ибо на плечо села серебряная птица и запела.