Глаза его звездная пыль

Паршиво Ибо чувствовал себя с самого утра, неприятная слабость раскатилась по телу, хотелось залезть с головой под одело и спать целую вечность. Спать целую вечность не получилось — нужно было выбраться, найти Сяо Чжаня, убедиться, что он не убил себя за эту ночь. Противная мысль давно уже свернулась в мозгу калачиком и все никак не хотела уходить: Сяо Чжань убьет себя, и Ибо ничего не сможет с этим поделать. Снова. Сяо Чжань нашелся на кухне — живой и бодрый и явно очень гордый собой по этому поводу. Встретил Ибо взглядом острых блестящих глаз, улыбнулся нормальной радостной улыбкой, без вечного отпечатка вины на губах. Все нутро Ибо размазало в густое липкое желе. Хорошее утро: Сяо Чжань, эти его пальцы на кружке, горло в вороте свитера — всегда бы так улыбался, Ибо бы вечность сидел и просто смотрел. Просто смотрел… Невыносимо захотелось прикоснуться. Вспомнилось, как лежали вместе, как можно было обнимать, прижимать к себе, гладить нежную кожу, слушать дыхание. Сейчас бы обнять так же, впаять в себя, чтобы не было ни кусочка кожи, что не ощущала бы Сяо Чжаня. Вот бы сейчас вместе забраться под одеяло. — Ибо, тебе чай или кофе? — спросила Мэй-Мэй, разливая тесто по сковороде. Вообще-то, есть тоже не хотелось. Ибо поднял руку и потер ноющую шею. Спал, что ли, неудачно. Не только шею — плечи и спину ломило, несильно, но ощутимо. — Да я воды, — сказал Ибо. Посмотрел на стул перед собой, прикидывая, посидеть с ними или пойти в лес, полежать там среди деревьев, пошептаться с растениями, послушать птиц. В лес хотелось больше, но если сесть за стол — можно и дальше смотреть на Сяо Чжаня. Правда, тот уже перестал улыбаться, в глаза плеснуло обеспокоенностью. — Ибо, ты хорошо себя чувствуешь? — Конечно, Сяо Чжань. Этот красивый дайэ плохо выглядит? — Этот красивый дайэ прекрасней звезд на небе, — невозмутимо выдал Сяо Чжань. — Мэй-Мэй, налей ему что-нибудь из твоих отваров. Сяо Мэй подошла к Ибо, положила ладонь ему на лоб. — У тебя температура. — Ерунда какая, — отмахнулся Ибо. — Я никогда не болею. Может, устал просто. — От чего ты устал, от безделья? — Видишь, Сяо Чжань, в твоем доме меня обижают. — Ибо, может, тебе стоит еще поспать? Я поищу кого-нибудь, кто разбирается… — Все хорошо, Сяо Чжань. Я схожу в лес, восстановлюсь. Тебе не нужно переживать. «Вот же бесполезный дайэ, — ругал себя Ибо, спиной чувствуя обеспокоенный взгляд Сяо Чжаня. — Еще и беспокойств доставил. Да не может быть у меня никакой температуры». Яркое желтое солнце неприятно ударило по глазам, Ибо зашипел, прищурившись. Болью прострелило в висках. Он оступился и едва не полетел носом с крыльца, но сильная рука перехватила его предплечье, притянула — Ибо укутало знакомым запахом Сяо Чжаня. — Ибо, я отведу тебя в комнату, ладно? — Сяо Чжань, я не болен. Просто еще не проснулся. — Конечно-конечно, неуклюжесть — это вообще у тебя врожденное. — Вот именно, — перед глазами слегка плыло, совсем немного, словно картинка просто не поспевала. — Не всем быть грациозными, как львы. Сяо Чжань тяжело вздохнул. — Кажется, теперь я тебя понимаю, — пробормотал он обреченно. — Пойдем, Ибо. — Сяо Чжань, ты преувеличиваешь. Со мной все хорошо. Ломота в теле накатывала волнами: не настолько, чтобы придавать этому какое-то значение, и мушки перед глазами, ерунда же… Ломота стала болью, когда они добрались до комнаты, — Сяо Чжань бережно опустил Ибо на кровать, тот застонал: хотелось зарыться всем собой в подушку, но получилось только вжаться лицом, перекрывая кислород. Мандариновое дерево беспокойно зашелестело листьями. — Все хорошо. Листья зашелестели громче, даже дерево ему не верит, что же это… — Я просто посплю, Сяо Чжань, устал немного. Мир становился вязким, липким, темным, Ибо утягивало куда-то вглубь — вот-вот, и в воздухе поплывут тяжелые рыбы, серебря чешуей. — Холодно, — пожаловался Ибо, получилось неожиданно капризно. — Сейчас Мэй-Мэй принесет отвара. — Не хочу. — При температуре нужно пить. — У меня нет температуры. — Ведешь себя, как ребенок. — Говоришь, прямо как твой дед. Сяо Чжань фыркнул, сел на край кровати, поправил одеяло. Положил ладонь ему на лоб. — Ты весь горишь. — Я просто от природы горячий. Этому человеку не нравится? — Этому человеку очень нравится. А теперь поспи, ладно? — Я не хочу спать… — Ибо, Ибо, просыпайся. Ибо тяжело моргнул, собираясь в кучу, затем махнул рукой и отвернулся, отползая подальше от источника шума. Источник шума недовольно засопел, схватил его за руку, потащил на себя. — Ну же, просыпайся. Отбиваться было невозможно, Ибо разлепил веки, увидел перед собой серые блестящие глаза: — Веики! — сон тут же слетел. Ибо сел в постели, пододвинулся, Веики легко скользнула на край кровати. — Ты в окно пролезла? За стенами дома шумело ливнем, белая вспышка озарила комнату, грохот грома отозвался сразу. Надо же, это он так крепко спал, что не услышал грозу прямо над своей головой. Веики улыбалась и щедро лила воды с мокрых волос и платья прямо ему на одеяло. — Милый мой Ван Ибо, пойдем, пойдем потанцуем с молниями. Лу здесь. Они выбрались из окна, Ибо держал Веики за руку, она бежала впереди, капли дождя собирались под их ногами блестящими ступенями, ступени несли их все выше и выше — в небо, где тучи сталкивались друг с другом и молнии озаряли собой всю землю. Веики тянула его за собой и смеялась — как она смеялась! Сегодня она была с Ибо одного возраста, два тонких подростка — Ибо потом ей выскажет за напрасную трату сил — среди бушующей стихии. Они добрались до кромки неба, когда Ибо распахнул крылья, потяжелевшие от дождя, взмахнул ими, брызгая водой вокруг, подхватил Веики за талию и закружил. Молнии сверкали, и среди них то и дело появлялись другие пары, озаренные белым светом. Стихия пела, пели боги, и Веики запела тоже. Она пела так же, как и смелась — всей своей необъятной душой, и у Ибо радостно отзывалось сердце. — Ибо! Он увидел родителей: они, как всегда, держались за руки, смотрели друг на друга с такой огромной, невероятной любовью и на него — с щемящей нежностью. У отца тоже были крылья за спиной, он держал маму крепко, и она нисколько не боялась высоты в его руках. В его руках она никогда не боялась. Даже когда… — Танцуй, Ибо, — Веики прервала песню, улыбнулась, он кивнул, потянул ее выше, туда, где Лу с громовым копьем в руках повелевала этим штормовым танцем. — Ибо! Здравствуй, мой маленький львенок, — Лу положила ладони на его мягкие щеки и потерлась носом о нос. Ибо, обычно не терпящий ничьих прикосновений, кроме Веики и родителей, сейчас едва не раздулся шариком от восторга. — Он даже не лев, — недовольно буркнул мальчишка за ее спиной. — Птица. — У Ибо сердце льва, — Лу отпрянула, клыкасто улыбнулась. Ибо восторгом разглядывал сияющий доспех Золотогривой львицы и Дочь бури в ее руках. Мальчишка выглянул из-за спины, поймал его восхищённый взгляд, довольно заулыбался. Перевел взгляд на Веики и вдруг весь зарделся, снова нырнул за спину Лу. — Адам, искорка моя, это Веики. — Ты говорила, она маленькая совсем. Лу засмеялась. Ибо весь ощерился, схватил Веики за руку, спрятал у себя за спиной. Лу ласково улыбнулась. — Никто здесь не обижает вашу богиню, маленький львенок. Она наше сокровище, и я счастлива, что ваша семья так ее защищает. Ибо смерил ее внимательным взглядом и кивнул. — Вы надолго к нам? — спросила Веики, выглядывая из-за его спины. — Я гоню бурю на восток, к морю. Но мы заглянем к вам на обратном пути. А теперь танцуйте, — во взгляде Лу вдруг скользнула глубокая печаль, от этого у Ибо дернуло под сердцем и вдруг потянуло болью у основания крыльев. — Танцуй, Ибо, слышишь, буря поет. Буря пела. — Ибо, Ибо, звездочка моя… Адам, что с ним? Ибо бежал, бежал так быстро, что ноги едва касались земли — а потом земля под ногами кончилась, Ибо расправил крылья, взмахнул ими и полетел еще стремительней, вниз со скалы, до серебристо-синей воды и дальше над ней, едва касаясь кончиками пальцев прохладной глади. Океан, древний, живой, хранящий в себе больше жизни, чем во всем остальном мире, рассказывал легенды о богине, полюбившей дайэ и ставшей для него крыльями. Ибо ловил лицом морской ветер, соленые брызги, ветер набирал силы, вода волновалась, поднималась волнами все выше, все стремительнее, Ибо летел, уворачиваясь от обрушивающейся воды, и смеялся. Ветер смеялся вместе с ним. — Привет, Лоло. Лоло вынырнул из воздуха, словно соткался из лунного света, взмахнул полупрозрачными, как у стрекозы, крыльями, полетел рядом. — Нашел меня, Ибо. Давай наперегонки? Ибо не ответил. Только взмахнул крыльями снова, сильнее, отталкиваясь от воздуха, и легко оторвался от преследования. — Сяо Чжань, прекрати панику! Человек был мертв, лежал спиной на земле, раскинув руки. Ибо смотрел, как тонкая лоза прорастает сквозь глазницу, как крепнет стебель, выталкивая глаз. Они все были мертвы, отведавшие его заговоренной воды, и лес уже предъявлял на них свои права. Но дети тоже были мертвы. Он опоздал. Ибо отвернулся, отошел к кустам, присел на корточки: — Все закончилось, иди ко мне. Веики протянула ему исцарапанные руки, Ибо сгреб ее в объятья, прижал к себе. Маленькая, почти крохотная, с непропорционально большими рогами, она прижималась к его груди и смотрела ему через плечо — пока он нес ее из леса. — Я никого не смогла защитить. — Ты не должна была, — глухо ответил Ибо. — Я должен был. — Зачем ты это вспоминаешь? Ибо вздрогнул, лес подернулся дымкой и исчез, ноги увязли в белом песке. Перед ними раскинулось море. — Вот так, — сказала Веики. Спрыгнула с его рук, приземляясь на землю уже совсем взрослой, и пошла к воде, зовя его за собой. Ибо смотрел, как колыхаются в ее волосах украшения из перламутра. Они сели на песок, море зашуршало у ног белой пеной, над головой танцевали две луны. Веики набрала песок в ладонь, ссыпала тонкой струйкой на голую коленку. — Я умерла? — Да. — Прости. — Почему ты извиняешься? Разве это я не должен был умереть за тебя? — Конечно, нет, милый. Защищать и умирать ради вас — это удел богов. — А что же наш удел? — Жить дальше. — Разве я не умираю? Веики улыбнулась, повернулась к нему. — Конечно, нет. — Адам, у него кровь. — Влюбленные птицы! Сними с него футболку. Ибо недоверчиво нахмурился, повел лопатками, их потянуло ноющей болью, тяжелые крылья качнулись за спиной. — Дайэ созданы для любви, Ибо. Любить и быть любимыми в ответ. — В ответ? Он моя пара? — Конечно, нет, милый. Он же человек. — Тогда что это… Человек улыбался, стоял там, облокотившись на перила, смотрел: мягко и чуть насмешливо. И у Ибо сердце заходилось. — Это твое сердце, Ибо. Оно так решило. — Я его выбрал. — Это хорошо, — Веики подалась вперед, положила ладонь ему на грудь — она снова была ребенком, мягкие щеки и огромные глаза. — Послушай, Ибо, это важно, послушай, меня. Юрико была хранительницей осколков душ, все осколки остались у нее, и она поклялась охранять их даже после смерти. Ты должен найти их. Осколки нужны, чтобы освободить запертые в этом мире души дайэ. Помнишь песню? Ибо кивнул. — Слушай свое сердце, Ван Ибо. Я обещаю, оно не подведет тебя. Веики коснулась его лица, пальцы ее подернуло дымкой. — Нет-нет-нет, — Ибо потянулся за ней, обнял. Веики таяла в его руках. — Милый мой Ван Ибо, я рада, что мы смогли попрощаться. Живи. Веики искрами рассыпалась в его руках. — Звездочка моя, — нежные руки стерли слезы с его щек. Ибо открыл глаза, встретился с блестящим взглядом — звездная пыль. Сяо Чжань лежал напротив — лицом к лицу, смотрел обеспокоенно и нежно, у Ибо дыхание перехватило. — Напугал тебя? Сяо Чжань улыбнулся. — Адам сказал, что лихорадка — это нормально, когда… Ты чувствуешь? Ибо чувствовал — непривычную — родную — тяжесть на спине. Дайэ созданы для любви, Ибо. Любить и быть любимыми в ответ. — Назови… назови еще так. Сяо Чжань нашел его руку, переплел пальцы, Ибо слабо сжал в ответ. Они лежали друг напротив друга, так, что Ибо чувствовал чужой запах и чужое тепло. Хотелось лежать вот так и вот так смотреть, но боль уходила, глаза закрывались, слипались ресницы, еще мокрые от слез. — Звездочка моя… поспи. — Не уйдешь? — Не уйду.