Глаза его звездная пыль

Ибо не помнил, как росли его первые крылья — тогда он был младенцем на руках у родителей, и не видел, как росли крылья у других — он был самым младшим в семье. Переживать этот опыт взрослым было сложно. Крылья росли быстро и буквально жрали Ибо: есть и спать хотелось постоянно, а еще обнимать Сяо Чжаня. Последнее, возможно, с крыльями было никак не связано, но Сяо Чжань только улыбался: «Конечно, я полежу с тобой», «Я буду здесь, когда ты проснешься», «Я никуда не уйду, не волнуйся». «Звездочка моя». Конечно, спать столько Сяо Чжань не мог — он шуршал бумагами над ухом или стучал клавиатурой, но когда Ибо просыпался, тот действительно был рядом — живой и здоровый, и Ибо это вполне устраивало. Он продолжал видеть сны — с лунами, танцами и океаном, но теперь это были просто сны, в них не было эха воспоминаний его давно умерших богов. Ибо снилось, что он может летать. Ибо просыпался и чувствовал крылья за своей спиной. И чувствовал, как Сяо Чжань перебирает его волосы, вчитываясь в бумаги. Он — не мой осколок души. Никогда не был. Никогда не будет. Боги не выбирали его мне в пару. Я сам его выбрал. — Сяо Чжань. — Да, Ибо. Звездочка моя. — Ты ел сегодня? — Голодный? Попросить Мэй-Мэй принести тебе что-нибудь? Что ты хочешь? — Ты. Ты ел сегодня? Сяо Чжань снова посмотрел в бумаги, словно там был ответ на его вопрос, и сразу сделался каким-то беспомощным. Ибо тяжело вздохнул. — Пойдем, — сказал он и нехотя оторвался от Сяо Чжаня, сел в кровати. — Покормим тебя. — Тебе нужно отдыхать. — Если я проведу в кровати еще хоть минуту, то пущу сквозь нее корни. Пойдем. Сяо Чжань выбрался первым, протянул руку, помогая подняться. Ибо хотел было возмутиться: это, вообще-то, он здесь собирался заботиться — но вдруг пошатнулся, теряя равновесие, крылья качнулись за спиной, зашелестели перьями, и чужая рука оказалась очень кстати. — Не думал, что придется заново привыкать, — досадливо пробормотал Ибо. Стало вдруг по-детски обидно: его крылья, его небо, это должно было быть чистым восторгом, но пока это были лишь боль и слабость. — Ерунда, это как кататься на велосипеде. Один раз сядешь и больше не забудешь. Ой, это ничего, что я сравнил твои крылья с… Ибо фыркнул. — Смешной ты. Пойдем, надеюсь, я не навернусь с лестницы. На кухне Адам, забравшись на стул с ногами, ел какую-то ядрено пахнущую заварную лапшу. Поднял голову на вошедших, ехидно усмехнулся: — О, все живые, надо же. — Мэй-Мэй знает, что ты ешь эту гадость? — не остался в долгу Сяо Чжань. Адам фыркнул. Несмотря на саркастичный тон, на Сяо Чжаня он смотрел с таким теплом, что у Ибо снова ком стал в горле. Звездочка моя. Они не говорили об этом. Что, если он просто не так все понял. — Мэй-Мэй прощает мне эту слабость, — Адам засюрпал лапшой и блаженно закатил глаза. На шее чуть правее от кадыка Ибо увидел яркий бордовый засос. Это ж как присосаться нужно, чтобы такой след оставить. Это ж как нужно хотеть кого-то пометить. Ибо перевел взгляд на Сяо Чжаня — тот сосредоточенно разглядывал что-то в холодильнике, его бы вытряхнуть из этих его свитеров, обнажить шею, прижаться губами, прикусить слегка кожу, чтобы жалобно всхлипнул, чтобы прижался, чтобы… Ибо резко отвел взгляд, шумно выдохнул сквозь зубы — Адам блеснул на него желтыми кошачьими глазами — не прочитал же, не понял, Ибо ничего такого не… Пометить кого-то. Боги связывали двоих лунной нитью, и все вокруг знали это. Все вокруг ждали или находили свою пару. Это было просто и правильно, но у людей все было по-другому. Люди искали друг друга сами, пробовали, ошибались и искали снова. Или не искали вовсе. Люди с их короткими жизнями… — Ибо, — Сяо Чжань поставил перед ним тарелку. — Я разогрел тебе суп. Поешь, пожалуйста. — Этот человек такой заботливый. Этот дайэ покорен в самое сердце. — Тогда пусть этот дайэ снова улыбается. Этот человек соскучился по его красивой улыбке. — Вы ужасны, — торжественно объявил Адам, отодвинул от себя пустой лоток и встал. — Я ухожу. — К Вагнеру? — Да нахера он мне нужен вообще, — взвился Адам. — Пойду потренируюсь. Ибо, когда наберешься сил, жду тебя тоже. Интересно посмотреть на тебя в деле после апгрейда. Сяо Чжань проводил его смешливым взглядом. — Я заметил, что сам ты не ешь, — сказал Ибо. — Такой красивый и такой внимательный, — Сяо Чжань отвернулся и принялся сооружать себе какой-то трёхъярусный бутерброд. Ибо смотрел на его спину, на отросшие волосы, собранные в коротенький хвостик, на длинные ноги — эти ноги просто убивали Ибо с первой встречи. Сначала, конечно, улыбка, а потом эти ноги — гвозди в крышке его гроба. — Это правда, — вдруг тихо сказал Сяо Чжань. — Ты больше не улыбаешься. — Я же только и делаю, что сплю. — Да, но ты просыпаешься, смотришь на меня и… Ты раньше всегда улыбался, когда видел меня, а теперь будто что-то тяжелое у тебя в глазах. Твои крылья — это же хорошо, тогда почему? Он так и говорил, продолжая стоять к Ибо спиной. Сяо Чжань — клирик с огромными тайнами, которые он не спешит открыть перед Ибо, его не-пара, не-выбранная ему богами. Слушай свое сердце, Ван Ибо. Я обещаю, оно не подведет тебя. — Веики. Сяо Чжань вздрогнул — зашуршало, посыпался рассыпанный сахар — обернулся. — Она ведь… Умерла. Ее убили. — Это была не совсем она. Ее эхо. Тень. Она вложила в меня свое воспоминание вместо моего осколка души. — Она сказала что-то, что расстроило тебя? — Нет. Она попрощалась. В прошлом нам не удалось. Милый мой Ван Ибо, все, что я делаю, я делаю ради вас. Живи, пожалуйста. На самом деле, она приходила попрощаться, но тогда он не понял, что это прощание. Навсегда. — Мне жаль. — Ничего. Ты даже не родился, когда это случилось. И за все, что ты для меня сделал и делаешь, я всегда буду тебе обязан. — Нет, — вдруг твердо сказал Сяо Чжань. — Ты никогда не будешь мне обязан. Да я ничего и не сделал. Влюбленные птицы! Сними с него футболку. Ибо расправил крылья — Сяо Чжань проследил движение завороженным взглядом. Крылья — дар влюбленной богини одному из его предков — зависели от любви больше, чем любая другая магия дайэ. Крылья вырастали у маленьких детей, окруженных родительской любовью и любовью богов. В этом мире после войны Ибо не смог бы вернуть крылья. Если бы не встретил Сяо Чжаня. Если бы не полюбил Сяо Чжаня, а Сяо Чжань — в ответ… — Они такие красивые, — благоговейно сказал Сяо Чжань. — Я снова для тебя станцую. Сяо Чжань кивнул, в его глазах стояли непролитые слезы. — Сяо Чжань, — позвал Ибо. Тот оторвал взгляд от крыльев, снова посмотрел Ибо в лицо. Ибо улыбнулся. И Сяо Чжань улыбнулся ему в ответ.

***

Закат окрашивал небо малиново-красным, солнце почти скрылось за яркой оранжевой полосой над кромкой леса. Ибо сидел на крыше, кутался в крылья, смотрел пред собой. Ибо пел ветру, ветер нес песню вперед, над деревьями, туда, куда падало солнце. Ибо знал: там, за лесом и еще дальше, достаточно далеко, чтобы большой город чувствовал себя в безопасности, раскинулась пустошь — мертвая земля, вечный символ человеческих войн. Таких было много разбросано по планете, больших и маленьких. Именно из-за этих пустошей Лу считала, что с людьми невозможно договориться: если они такое делают со своей землей и друг с другом, что они сделают с пришедшими из ниоткуда рогато-хвостатыми тварями? Это потом они убедились, что люди, как и дайэ, разные, и были среди них и те, кто видел в пришедших, говорящих с луной и растениями, свое спасение. Не их вина, что в итоге все закончилось так. — Ибо? Можно к тебе? — Тебе все можно. Ибо отвел одно крыло в сторону — Сяо Чжань нырнул к нему под бок — и снова укрыл им уже их обоих. — Уютно. Ты вообще как? — Крылья набрали силу. Можно полетать. — Страшно? — проницательно спросил Сяо Чжань. Ибо не стал отнекиваться. Кивнул. — Почему? — Я ведь жил без крыльев дольше, чем с ними. Как будто в прошлой жизни. — Ты же не высоты боишься? — Может, я просто трус. — Я так не думаю. — Ты меня не знаешь. Я смирился. Привык к тому, что у меня ничего нет — что лишился дома, неба и силы. Что все, кого я любил, и все, кто любил меня, умерли. Я жил и пестовал в себе эту боль, нес ее в себе, как память о них. А теперь — и сила, и крылья, и это место, и… Вы. Ты. — Я не заслужил ничего из этого. — Ибо. — А ты снова слишком добр. — Нет, Ибо, я не добр. Ибо нашел руку Сяо Чжаня, сжал его пальцы. Сяо Чжань прислонился плечом к его плечу. Что ты делаешь там, в лесу, Сяо Чжань, что ты скрываешь от меня и от целого мира? Почему взглядом молишь меня не спрашивать? — Ибо, полетай для меня. Ибо опрокинулся в небо, как в омут. Крылья несли его, и от скорости, и холодного ветра, и пустоты в животе слезы наворачивались на глаза. Ибо летел и был свободен и совершенно невообразимо одинок. Сяо Чжань смотрел на него своими невозможными глазами — звёздная пыль. Ибо сложил крылья, пикой рухнул вниз, распахнул снова над самой крышей, опрокинул Сяо Чжаня, поцеловал. И Сяо Чжань поцеловал его в ответ. — Ибо, Ибо, Ибо, — шептал то ли счастливо, то ли тоскливо. — Звездочка моя. Назови так еще раз. Назови. Назови. Ибо целовал — в душу заглядывал, душу иссушал, присваивал. Пожалуйста, пожалуйста, Сяо Чжань. Пожалуйста. — Звездочка моя. У Ибо руки дрожали, и Сяо Чжань весь дрожал в ответ, жался, бестолково перебирал руками, отвечал — а Ибо все равно чувствовал, что нельзя, что не его, что сейчас бездна разверзнется и поглотит его, и демоны будут жрать его тело. Потому что нельзя, потому что не его. — Сяо Чжань. Пусть весь мир рухнет в бездну, и Ибо рухнет вместе с ним, лишь бы не разжимать руки. Перестать обнимать Сяо Чжаня — все равно, что лишиться этих рук. Ибо повел губами ниже, исцеловал линию челюсти, лизнул подбородок и ниже по шее. Прижался губами чуть правее кадыка, слегка прикусил кожу, Сяо Чжань всхлипнул, прижался ближе. Хорошо. У Сяо Чжаня — пульсирующая венка на шее, сладкий запах за ухом, всполохами вспыхивающая сила клирика прорывается сквозь ослабленную защиту, касается кожи Ибо почти нежно, как не должна касаться сила, созданная убивать. У Ибо — серебряные искры, наполненные лунным светом, срываются с рук, гладят Сяо Чжаня по острым скулам, вплетаются в волосы. Ибо приник к чужим губам снова — мягкие, сладкие, податливые, раскрываются перед ним, и у Ибо морем шумит в ушах. — Ибо, — прошептал Сяо Чжань, отодвигаясь на мгновение, улыбнулся, разглядывая. — Звездочка моя. Сяо Чжань, моя не-пара, не-осколок моей души. — Сердце мое. Ты расскажешь мне обо всем? Я могу тебе обо всем рассказать? Ибо поцеловал его снова, медленно и нежно-нежно, словно жилы вытягивал. Словно вкладывал свою душу — бери-бери, не отказывайся — потянул Сяо Чжаня на себя, усадил на бедра, погладил выгнувшуюся спину, укрыл их обоих крыльями — спрятал от всего мира. Можно? Правда можно? Можно, чтобы не только тело — Ибо умел трогать тело, умел сделать хорошо — но чтобы сердце тоже — ему? Сяо Чжань положил ладони ему на лицо, спросил шепотом в губы: — Ты о плохом думаешь? — Назови… снова, — хрипло выдохнул Ибо. Сяо Чжань погладил скулу пальцами, отерся носом, такая простая, невинная ласка, почему от нее так сердце болит? — Звездочка моя… В темном коконе крыльев кожа Ибо едва сияла серебром. — Красивый дайэ. Ибо запустил руку под свитер, погладил поясницу — чуть не умер. Небольшой кусочек кожи, а продирает дрожью до позвоночника. Под крыльями очень быстро стало жарко, Сяо Чжань сидел на его бедрах, шумно дышал, Ибо горел от каждого его прикосновения и никак не мог перестать касаться сам. Ладонями по бокам, с силой до ребер, нежно пальцами по лопаткам, ласково по впалому животу. Дрожи, дрожи в моих руках, останься в них навсегда, я буду гладить тебя, нежить, вжимать в себя до боли — все, как захочешь, только останься. — Ибо, свитер, — едва не прохныкал Сяо Чжань, дернул бедрами, Ибо зашипел ему в губы. От возбуждения было почти больно, но все равно — сладко. — Сейчас, Сяо Чжань, тише, — он подцепил свитер, потянул вверх вместе с майкой, легко высвободил из него Сяо Чжаня. Тот был весь белый в этом серебряном свечении, худощавый, трогательный до боли. Ибо наклонился, лизнул ключицу, не удержался — куснул за косточку, аккуратно, почти не зажимая зубов, — Сяо Чжаня крупно тряхнуло, он запустил пальцы ему в волосы, сжал — поцеловал снова, уже сам, глубоко, почти грубо. Ибо счастливо засмеялся в поцелуй. Он гладил пальцами взмокший затылок, другой рукой повел по ребрам — Сяо Чжань протестующе застонал — пропустил руку между их тел, огладил, Сяо Чжань всхлипнул ему в губы. — Ибо-Ибо-Ибо… — Назови еще раз. — Звездочка моя.