Рабочее название: "Искупление"

      Быть под Империусом — всё равно что биться в Дьявольских силках, с одной лишь разницей: если позволишь Империусу взять верх над своей волей, если поддашься его тягучим тёмным чарам, он тебя уничтожит.       Ты существуешь, пока сопротивляешься, и чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее затягивается удавка на шее. Ситуация кажется безвыходной и осложняется тем, что нельзя осознать себя загнанным в угол, нельзя отделить истинное от навязанного, нельзя распознать во мраке нити, тянущиеся от запястьев марионетки к пальцам кукловода, и ты искренне веришь, что сам принимаешь решения, хоть и чувствуешь — что-то не так.       Это чувство неясное, будто бы мнимое, обманчивое, но оно в действительности самое верное из всех твоих чувств. Единственное, что осталось в тебе от тебя.       Сопротивление.       Разум, пусть и подавленный, борется с чужим влиянием, как организм с болезнью, борется до последнего, отвоёвывая первостепенное, то фундаментально неотъемлемое, которое у тебя отняли, — право принадлежать самому себе, быть самим собой, поступать, исходя из своих желаний.       Чужой голос в голове заглушает собственный, диктует, опутывает сомнениями, как паутиной, и ты бродишь в лабиринте, наивно считая, что идёшь в верном направлении, но на самом деле вязнешь в нём всё сильнее, отдаляясь от истинного себя.       Но выход есть.       Его непросто найти, и он ускользает, едва ты приближаешься, однако стоит лишь ухватить ниточку и потянуть — ложь карточным домиком осыпется под ноги.       И ты снова начнёшь видеть ясно.       Чем сложнее чувства, на которые Империус действует, тем неуловимее ниточка. Чем осторожнее кукловод, вынуждающий тебя поступать в угоду его извращённому плану, тем послушнее марионетка, но всякого властолюбца губит жадность: ощущение неправильности зудит сильнее, если пропасть между истинной волей и навязанным поведением непреодолимо широка.       Драко ошибся, когда пожелал смерти Джинни.       Гарри легко принял внушение любви по той просто причине, что страстно её жаждал: пусть и сменился объект, однако потребность была утолена — он любил — фальшиво — и был уродливо любим.       Но Драко в приступе оголтелой ревности захотел слишком многого: обагрить руки Гарри кровью его жены, и насильно посаженное в мысли намерение устранить женщину, чувства к которой пусть и заместили извне искусственно, но не стёрли бесследно, раскололо сердце Гарри непримиримым противоречием.       Он бы никогда так не поступил. Никогда.       Ни под проклятием, ни под зельем, ни ради себя, ни ради Драко — и, ведомый чужой волей, он понимал, что вершится нечто, ему искренне отмерзительное, нечто, чего он по-настоящему не хочет и не может хотеть.       Драко тогда одумался, но одумался поздно: Гарри уже поймал нить из клубка лжи, уронив первую кость, запустив цепную реакцию своего высвобождения. Он не подозревал даже, что несвободен, пока не начал терять оковы.       Его чувства рушились. Пелена спала, и Гарри увидел наконец, как глубоко их обоих изъела ржавчина совместного существования, какие они искалеченные, несчастные, отчаявшиеся, — он видел, но сделать ничего не мог: Драко всё ещё был нужен ему.       Гарри не знал почему. Но стал задаваться вопросом. Поиск ответа уводил его всё дальше от безумного, нестабильного, бесконтрольного Драко. Мужчины. Гарри никогда не засматривался на мужчин, но объяснял себе случившееся Малфоевой извечной исключительностью: он всегда был особенным — соперником, врагом, неоднозначным участником войны, оправданным, забытым всеми, кроме Гарри.       Всегда особенный для него.       Причина самых сильных штормов в его душе. Непосредственный зачинщих травли, сторонник Волдеморта, а теперь и... Внезапный романтический интерес.       Гарри не мог дать этому определение. Не любовь, не привязанность, не уважение, не благодарность — он ненавидел Драко так же сильно, как желал рвать глотки каждому, кто рискнёт посягнуть на него. Они оба горели в одержимости, как в нескончаемой агонии, оба задыхались, но продолжали друг друга душить.       Драко тоже его ненавидел — сейчас Гарри знал почему: за невозможность обладать им честно, за то, что Гарри отказал и пришлось забрать его силой.       Околдовать. Приручить. Сделать своей куклой.       И даже кукла захотела уйти.       Та идея, короткая вспышка, мысль, заставившая провести параллели с пережитым, как искра, разожгла пламя, и жар его поглотил без того рушащееся проклятие.       Империус — так просто и невообразимо сложно: просто сбросить, если ты осознал, но осознать — это проделать долгий путь сквозь собственный разум, сопротивляясь проклятию, защищающему себя, вынуждающему блуждать в сомнениях и страхах, удаляясь от спасительного света.       Главным было понять — и Гарри понял, и всё встало на места под оглушительный треск разбившегося хрустального шара, в котором он жил долгое мучительное время. Первый вдох свободы оказался первым вдохом откровения и оплавил лёгкие болью. Ужас трезвости беспощадно обрисовал произошедшее: яркость красок, полоснувшая по нервам, заставила трусливо затосковать по неведению — лишь в желании передохнуть.       Необходимая боль. Гарри её до сих пор не пережил, а Драко не вынес вовсе и обезумел, разрушенный тем фактом, что марионетка оборвала все нити, а он снова остался один. Это не означало, будто бы Гарри принимал теперь его яростную попытку уничтожить неподвластное.       Не принимал и не собирался принимать.       Драко был жалким червём. Гарри никого в жизни не презирал так, как его.       Он старался не думать о нём: любая мысль, малейшая тень Малфоя в воспоминаниях заставляли сердце сбиваться с ритма, угнетали дыхание, снова затягивали в кошмар. Гарри отвлекал себя всеми силами, но жизнь будто сосредоточилась единственно на том, что произошло с ним, и даже когда он встал впервые с больничной койки, доверившись удивительно крепким рукам Моры, когда добрался до ванной с её же помощью, когда просто снял с себя одежду — даже в этом нехитром действии не обошлось без Драко.       Гарри вздрогнул, встретившись взглядом со своим отражением в зеркале.       — Оставь меня, - сказал он тихо. — Оставь, я справлюсь.       Мора смотрела долго, но перечить не стала — заметила что-то в его глазах, прикованных к отражению, и, смирившись, ушла ждать снаружи.       Гарри не услышал, как хлопнула дверь. Кровь шумела в ушах, и чужой голос ей вторил:       любимый мой       моймоймоймоймой       Драко звал — из тьмы и из зеркала.       Гарри видел его клеймо на своей груди.       Внутренности скрутило спазмом. Бело-кафельные стены ванной сменились серыми стенами спальни — той самой, где Драко оставил на нём метку. Запах пота, крови, прелых листьев горечью забил рецепторы, во рту стало солоно, цвета потускнели, мир покачнулся — Гарри схватился за край раковины, чтобы не упасть.       Проклятье.       Розовые линии шрама складывались в неровные DM прямо на том месте, куда десять лет назад угодил изумрудный луч убивающего проклятия.       Как иронично.       Воздух жёг лёгкие. От подступающей паники кололо пальцы, и Гарри закрыл глаза, чтобы сосчитать до десяти.       Раз. Это всего лишь воспоминания.       Два. Его боль теперь в прошлом.       Три. Драко здесь нет.       Три. Вероятно, он вообще мёртв.       Три. И больше не имеет никакой власти.       В реальности.       В собственных мыслях Гарри ему проигрывает.       И Драко до сих пор может делать всё, что захочет.       Касаться. Брать. Ломать. Клеймить.       Всё, что захочет.       Дерьмо.       Слабость в коленях заставила рухнуть вниз. На грохот прибежала Мора, сунула под нос склянку, и Гарри тут же выбил её из рук. Отвернувшись, он спрятал лицо в трясущихся ладонях, ощущая бёдрами пробирающий до костей холод кафеля.       Чужой голос давил на барабанные перепонки.       Ты принадлежишь мне.       Ложь. Его клеймо ничего не значило. Просто царапина, которую можно было извести магией, просто сумасшедшая блажь, агония угасающего рассудка.       Не стояло за ней никакой принадлежности, однако Гарри дрожал от ярости, сидя на полу, и в этой ярости утопал. Он не слышал звуков, только писк в ушах, набирающий громкость, не реагировал на чужие прикосновения, стискивал челюсти, выл задушенно, мечтая сжаться до критической массы, как умирающая звезда, и разлететься на куски.       Гарри очнулся, когда на него обрушился ледяной поток. Он хлебнул воздуха вместе с водой, подавился, закашлялся и, дёрнувшись, едва не сшиб с ног Мору, поливающую его из душевой лейки.       — Вы мне все банки переколотили — теперь решили до меня добраться? - она смотрела сверху вниз, укоризненно щурясь, и Гарри вспыхнул от острого стыда: скулящий, голый, развалившийся на полу, он наверняка выглядел отвратительно.       После Мора впихнула в него пол-унции успокоительного, пригрозив тем, что нажалуется Доддсу и тот подключит Гарри к капельнице.       Капельница была крайне нежелательной. Пришлось послушно проглотить зелье, окутавшее сознание мягким туманом безразличия — слишком желанным туманом, затягивающим, опасным: Гарри боялся его уюта, как эйфории наркотика.       Гарри боялся потерять едва обретённый контроль.       Ни Мора, ни Доддс, навестивший перед ужином, не разделяли опасений и твердили хором, что зелье привыкания не вызывает, но дело-то было не в привыкании к зелью, а в привыкании к бегству. Не мог же он всю оставшуюся жизнь провести в попытках притвориться, что с ним не случилось того, что случилось, и что ему не больно, и что он в полном порядке.       Подумаешь — изнасилование. Подумаешь — империус. Подумаешь — клеймо на груди.       Чёртово клеймо.       Гарри попросил убрать его, но Доддс только руками развёл. Сказал, что им не удалось стереть бесследно Малфоеву подпись, и тогда Гарри вспомнил слова Драко о том, что клинок зачарован, но это, конечно, не были просто чары — просто чары не служили людям во вред: лишь проклятия вредили людям.       Тёмные артефакты не являлись редкостью в семьях, подобным семье Малфоев. У Драко легко могла заваляться парочка вещиц, фонящих мраком на весь Лондон — Гарри удивился бы, если бы не завалялась, — однако зачастую владельцы хорошо представляли, с чем связались, и не размахивали ими почём зря. Почему же Драко пренебрёг осторожностью в обращении со смертельно опасной магией?       Не настолько же он сошёл с ума.       Или именно настолько?       Стремясь отвлечься от бесплодного оплакивания последствий, Гарри жадно зацепился за размышления о причинах, заставивших Малфоя таскать злую вещицу с собой. Утром третьего дня, порядком уставший от скуки и назойливых, то и дело всплывающих в памяти картин, он выклянчил у Моры бумагу и ручку, развалился на кровати и не слезал с неё, пока не исписал мелко три листа, перечисляя всё, что считал важным, анализируя, сопоставляя.       Что имел в виду Генри?       Проклятье, а не болезнь.       Не болезнь с самого начала? Драко никогда не был болен? Кто проклял его тогда?       Доддс заявился под вечер, покосился, недружелюбно сощурившись, на исписанные листы и на вопрос Гарри об особенностях протекания шизофрении у магов отказался отвечать. Велел не перенапрягаться.       Он что-то знал, этот хитрый лысый мудак. Что-то про Малфоя, очевидно. Гарри боялся спрашивать — Драко наконец снова стал для него не столько мучителем, сколько объектом расследования. Неодушевлённым почти, набором функций, источником ошибочных решений. Дистанция давалась непросто, однако Гарри, ведя в задумчивости по перетягивающим шею бинтам, уже не падал в панику и только гадал, насколько уродливым будет оставленный лезвием шрам.       Он помнил взмах руки, обещающий скорую смерть, и помнил промелькнувший обсидиановый блеск рукояти — слишком знакомый, чтобы спутать с другим: Драко полоснул Гарри тем же клинком, которым вырезал собственные инициалы на его коже, теперь не стираемые ничем, и обеспечил Гарри ещё одной меткой.       От попыток разобраться с произошедшим гудела голова, мысли цеплялись одна за другую, путались, громоздились, но Гарри упрямо выводил букву за буквой, чувствуя, что балансирует на грани безумия.       Гермиона и Рон застали его на верном пути к помешательству — они явились в обед пятого дня, во вторник, если Гарри правильно высчитал даты, и, как ни старались, не смогли скрыть озабоченности во взглядах. Или вид его их смутил, или бинт поперёк шеи, или кипа бумаг, которую он в спешке запихнул под подушку, едва заметив на входе неожиданных посетителей, или в принципе невозможность узнать толком, по какой чудовищной причине их друг очутился в больнице — в любом случае встреча вышла неловкой, куцей и лживой.       Гарри был рад видеть и Рона, и Гермиону, но они явно беспокоились, а он права не имел хоть что-то объяснить: Непреложный задушил бы его прямо у них на глазах. Гермиона нервничала так, что оторвала пуговицу на манжете, от чрезмерной улыбки Рона у Гарри свело собственную челюсть, и разговор их обходил самое важное слишком очевидно для того, чтобы один из них в итоге не выдержал.       Невыдержавшим оказался Рон.       — Ты вообще ничего не можешь нам рассказать? - перебив жену посреди истории о садичных приключениях Розы, он в мгновение утратил натужную весёлость, взглянул тяжело и пытливо, будто хотел найти ответы в нахмуренных бровях друга.       Гарри покачал головой.       — Ничего.       — И даже насчёт Малфоя? - настаивал Рон, стискивая пальцы на локте растерянной Гермионы. — Что за история с Малфоем? Вы правда... встречались?       Голос Рона провалился в низкий шёпот на последнем слове, и грудь тут же обожгло холодом — прямо по сердцу, прямо под меткой с розовыми неровными буквами.       Встречались.       Хотелось рыдать и смеяться.       Вряд ли то, что произошло между ними, можно было определить так романтично-нейтрально.       Скорее уж "пытались уничтожить друг друга". Как в старые добрые — относительно нынешних и в самом деле добрые.       Гарри вдохнул поглубже, чтобы соврать, но не придумал что. И сил не нашёл — разговоры всё ещё давались ему непросто. Особенно разговоры о Малфое.       Рон сказал "встречались" в прошедшем времени, и Гарри снова вернулся к вопросу о том, жив ли Драко. Он снился ему ночью тонущим в ванне, наполненной до краев изумрудным зельем: Драко жадно хватал ртом яд одержимости и захлёбывался — Гарри топил его, удерживая за плечи, рыдал и просил не оставлять одного.       Он точно сходил с ума.       И все же почему именно "встречались"? Быть может, Малфой мёртв и об этом знают все в магической Британии, кроме не добитого Малфоем Гарри Поттера?       Пусть так. Плевать. Гарри Поттер не станет выяснять.       Гермиона встрепенулась, заметив его замешательство, и дёрнула Рона за рукав свитера.       — Перестань. Ты же знаешь, Гарри нельзя ни о чём расспрашивать.       В действительности спрашивать было можно, но вот ответов ждать не стоило.       — Даже о личной жизни? - не унимался Рон, в гневе раздувая ноздри. — Или Малфой всё же не личная жизнь?       Ах ты.       Упрямый кретин.       Гарри ни слова не произнёс, лишь взглянул выразительно и губы поджал.       — Молчишь, - Рон фыркнул, вздёрнув бровь. — Так и знал, что это его рук дело, - и добавил тише: — Жалкий ублюдок.       Гермиона взмолилась, приправив мольбу угрожающей интоницией:       — Рон, пожалуйста.       Пожалуйста, заткнись, иначе твоя жена станет вдовой — откровенно читалось в выражении её лица.       Рон, капитулируя, вскинул руки и глаза закатил, но не смягчился, так и просидел послушно-молчаливой суровой статуей, пока Гермиона вещала о своей работе, о его работе, об их дочери, о буквально на днях вскрывшемся стремлении Розы рассмотреть за шоколаднолягушечные карточки все доступные ей мальчишеские гениталии. Гарри изобразил удивление, словно он не был в курсе её анатомического интереса: Гермиона, как и предполагалось, бурно негодовала.       — Мы придём на выходных, хорошо? - исчерпав все нейтральные темы, она поднялась со стула, неловко одёргивая юбку. — Надеюсь, мистер Доддс разрешит привести Розу.       Рон встал следом, и Гарри к собственному стыду испытал облегчение.       — Сильно сомневаюсь, но я постараюсь его уговорить, - он улыбнулся, принимая рукопожатие друга, и в полной мере ощутил себя жалким: истончившиеся пальцы Гарри совсем потерялись в чужой ладони.       Друг, наклонившись близко, дружески посоветовал:       — Бросай эту сраную работу, она тебя скоро угробит.       Гарри попытался вспомнить, что в этой проклятой жизни не стремилось его угробить, и не вспомнил ничего. К тому же работа сама его бросила, но о своих карьерных перемещениях в отделе он тоже не имел права распространяться.       — Возьмёшь меня младшим продавцом?       Рон, сочувствующе похлопав Гарри по плечу, вернул его с небес на землю:       — Начнёшь с уборщика, а там посмотрим.       И правда, чего это он губу раскатал.       — Ты чересчур добр ко мне.       Сочувствующая ладонь замерла, и голос Рона приобрёл мягкую глубину:       — Гарри, ты всегда можешь положиться на меня.       Он смотрел ласково и говорил твёрдо. Гарри не требовалось напоминать, но в груди потеплело от того, что Рон всё же напомнил.       — Я знаю, - он обнял пальцами пальцы друга и сжал их слегка, заверяя прикосновением собственные слова. — Спасибо.       Рон, подмигнув, позволил Гермионе уволочь себя за дверь, и в палате снова стало тихо, и снова стало можно скатываться в сумасшествие.       Гарри занимался этим самозабвенно и с мазохистским удовольствием, час за часом покрывая листы убористыми строками, раскладывая по полочкам мысли, блуждая в догадках, как в глухой чаще Запретного леса. Он приходил к выводам и тут же менял мнение, вспоминал детали и боялся, что выдумал их, но неизменно упирался в одно: скорее всего, Драко уже казнили и он только зря пачкал бумагу.       О проклятии знал только Гарри, Аврорат же имел на руках психопата, три трупа и покушение, а они с таким набором долго не церемонились — сразу же волокли в суд, из суда в Азкабан и тем же вечером, пока утомлённые беготнёй авроры пили чай, в Азкабане свершался Поцелуй.       Поцелуй для Малфоя с большой долей вероятности свершился пару недель назад, и Гарри бы выяснить наверняка, спросить у того же Доддса, мозолящегося постоянно в его палату, но почему-то горло перехватывал спазм, едва он открывал рот.       Ну, сдох и сдох.       Правда, так даже лучше.       Если Драко всё же прокляли, если он в общем не виновен, то, очнувшись от проклятия — в случае его успешного снятия, разумеется, что вообще-то не гарантировалось, — смог бы он спокойно жить дальше, храня в памяти ужас, сотворённый пусть и против его воли, но тем не менее его руками?       Простил бы он себе убийство матери?       Драко — тот, которого Гарри помнил со школы, — не убивал и не насиловал. Он не получал любовь искусственно — у него в том не было нужды: Драко всегда окружали по-слизерински верные друзья и по-слизерински заискивающие прихлебатели. Родители любили его, девчонки тоже не обделяли вниманием, хоть они, как выяснилось, ему не нравились вовсе, но наверняка и среди парней он имел успех.       Драко, которого Гарри помнил со школы, при всём своём ублюдском характере не совершил бы и десятой части того, что совершил Драко, который теперь являлся Гарри в кошмарах. И здесь можно было окончательно уверовать в историю о проклятии, если бы между этими Драко не пролегали долгие десять лет слишком тяжёлой для зацелованного в зад аристократика унылой жизни — люди вопреки распространённому мнению всё же менялись и как правило не становились лучше.       С одной стороны — с самой светлой стороны Гарри, вынуждающей его помнить о добре и желать добра окружающим — он хотел, чтобы Драко оказался жертвой. Гарри не простил бы ему ни мгновения из того, что тот сотворил с ним, но несмотря на его ненависть, Драко был бы чист перед законом и совестью.       С другой стороны — со стороны человека, истерзанного чужим помешательством — Гарри нуждался в том, чтобы кого-то винить, на кого-то обращать свой гнев, в ком-то находить источник боли.       Ведь если Драко не виновен, то не виновен никто.       Не тот, кто проклял: кем бы он ни оказался в итоге, не его голос вибрировал в висках, не его прикосновения снились ночами — он целиком воплотился в Драко, и пусть это было несправедливо, но Гарри не стремился к справедливости, потому что попросту Малфоя ненавидел. Гарри застрял в цикле из попыток оправдать, попыток смириться и жестоких фантазий о том, как разбивается в кровь бледное скуластое лицо, некрасиво столкнувшись со стеной.       Казалось, этот навязчивый кошмар никогда не кончится и будет сновать по кругу в измозоленном сознании, затягивая в ярость раз за разом, провоцируя тошноту и приступы паники, но через день после визита Рона и Гермионы в палату явилась Джинни и добавила кошмару новых оттенков, чтобы тот, очевидно, не превратился в опостылевшую рутину.       Возникнув на пороге, она сказала безжалостно-честно:       — Выглядишь отвратно.       Гарри не успел даже бумажки свои припрятать: так и замер, вскинув взгляд на дверь, с открытым ртом.       — Тебя совсем не кормят? - Джинни улыбалась уголком губ, пытаясь скрыть за улыбкой тревогу. — У меня кулак больше, чем твоя иссохшая морда.       Иссохшая морда?       Ну да, кажется, именно такой он и видел её в зеркале.       — Ты подстриглась, - вместо приветствия произнёс Гарри, с откровенной тоской рассматривая острую линию каре, сливающуюся с линией челюсти.       Он прекрасно помнил, что подписал бумаги на развод и будучи не в себе дал Джинни то, чего она так неразумно желала — избавления от Гарри Поттера. Джинни решила отпраздновать расставание с теперь уже официально бывшим мужем избитым классическим способом: отрезала волосы.       Свои прекрасные медово-рыжие волосы.       Как банально.       — Я давно хотела, - Джинни самодовольно встряхнула головой, приведя в движение короткие пряди. — Но ты ныл, а я зачем-то шла у тебя на поводу.       Гарри процедил сквозь зубы:       — Поздравляю с освобождением.       Откровенная обида в его голосе смягчила черты Джинни — или же их смягчил бинт, перетянувший Гарри шею, по которому скользнул её внимательный взгляд.       — Прости. Я не хотела ни в чём тебя обвинять.       Закрыв за собой дверь, она вошла в палату, наполняя воздух запахом духов, намешанным с горечью чернил, пылью архивов и подвальной сыростью Отдела тайн. Джинни, одетая в невыразимскую мантию, забежала прямо с работы — перед тем, как вернуться домой к Нилу.       Гарри не мог поверить, что развёлся с ней. Раньше он допускал, что, быть может, согласившись подписать бумаги, признав поражение, оставив позади то, что не удалось починить, испытает облегчение, но чёрта с два — никакого облегчения, одна лишь тупая глухая злоба. Он смотрел на женщину, которую любил, и пытался смириться с чудовищной мыслью: эта женщина больше не была ему женой.       Гарри ненавидел себя за то, что упустил её.       — Чем это ты тут занимаешься? - Джинни подхватила лист с измятой простыни, прежде чем Гарри, запоздало очухавшись, попытался её остановить, и принялась зачитывать вслух: — Девятнадцатого ноября, в субботу, Драко покинул дом в Паучьем тупике около полудня, не сообщив, куда направляется. До этого мы поругались из-за разбитой чашки. Вероятно, он просто вышел прогуляться, но так же у него было достаточно времени, чтобы найти подходящее место, где он мог бы оставить тело, - с каждым словом голос Джинни наливался металлом, брови сходились к переносице, взгляд тяжелел, и когда она вновь посмотрела на Гарри, от её напускной беззаботности не осталось и следа. — Что это, Гарри? Ты пытаешься расследовать покушение на себя? Совсем рехнулся?       Гарри вырвал лист из её рук, бросив жёстко:       — Пока что не совсем.       Джинни моргнула заторможенно, в растерянности оглядела постель, заваленную бумагами, и строго воскликнула:       — Ты должен восстанавливаться, а не пережёвывать произошедшее!       Гарри скривился, как от вонючего зелья Моры.       — Именно так я и восстанавливаюсь, - сдержанно объяснил он, подрагивающими руками собирая исписанные листы — пальцы не слушались, глаза щипало, и, кажется, он выглядел совершенно жалким, потерявшись в ворохе свидетельств своего умопомрачения. — Мне нужно занять голову, понимаешь? Так я перестаю чувствовать себя беспомощным.       Слишком смелое откровение. Гарри пожалел о нём, едва оно слетело с кончика языка, и закусил губу болезненно, купируя отчаянную искренность.       Джинни порывисто вдохнула, готовая разубеждать, однако вслед за вдохом раздался лишь долгий усталый выдох.       — Ты ничего не мог сделать, - узкая тёплая ладонь легла поверх нервной ладони Гарри, вынуждая прекратить глупую деятельность и поднять глаза: Джинни стояла, склонившись над ним, пахла архивом и совсем чуть-чуть цветами. Она говорила твёрдо — так, чтобы Гарри действительно услышал её: — Но даже при этом ты сделал невероятно много.       Боже. Она ведь всё знала.       О том, что произошло с её мужем — бывшим мужем, — о том, что его насиловал другой мужчина, о том, что тем мужчиной был Драко Малфой.       Джинни приходила тогда к ним и стучала в дверь, не подозревая о том, что Драко за дверью велел Гарри её убить. Она приходила поговорить о внезапных отношениях её мужа — бывшего, чёрт возьми, мужа! — с его непримиримым школьным врагом, поэтому да, Джинни, конечно же, знала, но внезапные отношения далеко не то же самое, что внезапные отношения под приворотным зельем.       В последний раз они виделись на похоронах, и Джинни сказала тогда, что очень счастлива за него. В тот день с Гарри спала пелена, а после он очнулся уже в больнице, и пока он был в коме, Джинни выясняла причину, по которой эта кома с ним приключилась.       Интересно, что она испытала, когда ей сообщили, что в крови Гарри обнаружилось приворотное?       Ужас? Сочувствие? Боль?       Отвращение, скорее всего.       Гарри после того, как очнулся, только его и испытывал.       — Что вам известно? - спросил он холодно, сбросив её ладонь: прикосновение вдруг стало жечь, запах — душить, участие в глубине глаз напротив — зудеть под кожей жаждой немедленного одиночества.       Джинни выпрямилась, шагнула к окну, давая Гарри больше желанного пространства и воздуха.       — Нолан запретил обсуждать с тобой дело, пока ты не будешь в порядке.       Её начальничий тон напомнил о том, что она уже не была его начальником.       Гарри невесело усмехнулся. Он сомневался, что с ним после перевода к обливиаторам вообще станут обсуждать дело, и абсолютно не верил, что когда-нибудь будет в порядке.       — Мы обязательно со всем разберёмся, - пообещала Джинни особенно проникновенно, словно просила Гарри не марать напрасно бумагу, не изводить чернила, успокоиться и доверить решение проблемы профессионалам — сам-то он больше не входил в их число. — На это раз Малфою не избежать Поцелуя.       Растущий в груди протест схлынул горячей волной, и сердце замерло на бесконечное мгновение.       Так значит...       — Он жив? - Гарри не узнал собственный голос: в нём будто выцвели все краски и остался только пустой звук — не голос, а шелест песка в песочных часах. — Он в Азкабане?       Не то чтобы Гарри не предполагал такого, но до сих пор Драко существовал для него сразу в двух состояниях, а теперь приобрёл одно вполне определённое, и Гарри не понимал, как относится к этому.       Он думал, что готов ко всему, но вот Драко оказался живым, и где-то там, за стенами Мунго, живой Драко дышал, ел, спал, ходил из угла в угол, смотрел на закатное солнце, гремел тюремными цепями, кричал в истеричном припадке, доказывал, что невиновен.       Он жил, пока Гарри лишь пытался жить, и как будто бы это было... несправедливо.       Джинни насторожилась, спрятав ладони в карманах мантии. Она заподозрила неладное, но всё же протянула с сомнением:       — Малфой совсем сошёл с ума. Мы ждём точной оценки его состояния, чтобы принять решение о наказании, но пока...       Гарри в нетерпении её прервал:       — Где он, Джинни? Где Малфой?       Они же не отпустили его?       Они же, блять, не отпустили его?!       — Я думала, ты знаешь, - её пристальный взгляд вдруг стал виноватым, и всё перевернулось внутри. — Малфой здесь, Гарри. Он в Мунго.