Рабочее название: "Искупление"

      Драко висел над ним, как бесплотный дементор, и словно так же не имел веса: Гарри не чувствовал ни тяжести его тела, ни давления рук на плечах — только парализующую тревогу от мутного взгляда выцветших глаз и омерзительное удовольствие от неритмичных движений тощей задницы.       Драко тихо скулил, остервенело насаживаясь на его член, вонзив острые пальцы в кожу, звеня цепью, соединяющей узкие запястья. Влажные шлепки сыпались, как жемчуг из разорванной нитки бус, отскакивали от сырых кирпичей стен и оглушительной дробью били в виски.       не вы но си мо       Гарри вслушивался в рваный шорох чужих горячих выдохов — Драко не скулил вовсе, а задушенно смеялся.       — Прекрати, - взмолился Гарри, не имея сил противиться — ни Малфою, ни самому себе. — Пожалуйста, прекрати это.       — Тебе же нравилось трахать меня, Поттер, - шипяще прошептал Драко, перемежая каждое слово резкими фрикциями — он будто не сексом занимался, а вершил казнь. — Ты протискивался в мой зад при всяком удобном случае.       Ложь. Ложь.       И в то же время чистая правда.       — Ты отравил меня, - тонкая паутина волос липла к губам, и Гарри мотнул головой, но Драко жестоко вцепился пальцами в его челюсть, заставляя смотреть в затянутые безумием глаза. — Не надо, Драко, остановись.       — Ты сам хотел, - мокрый язык прочертил дорожку от уголка рта до мочки уха. — И до сих пор хочешь.       Нет. Всё ложь.       Ложь.       Ложь.       — Я никогда тебя не любил, - правда.       Гарри не любил — даже вынужденно.       Он болел Драко, как чумой. Чуму нельзя любить. Нельзя любить паразита, копошащегося в кишках, в сердце, в душе — Драко Малфоя нельзя любить.       — Заткнись, - прорычал паразит, лаская себя внизу.       — Ты жалкий.       Гарри ненавидел то, что Драко делал с ним, и ненавидел то, как тело отзывалось на его действия.       Это было неправильно — наслаждаться им.       Всего лишь стимуляция, что-то первобытно-неконтролируемое, но Гарри не мог простить себе желания податься Драко навстречу.       — Заткнись, Поттер, - иступлённо твердили тонкие истрескавшиеся губы. — Ты любишь меня, - ложь. — Ты хочешь меня, - ложь.       Чума. Проклятье. Паразит.       Гарри опрокинул Драко на спину, навис над ним так же, как тот нависал секунду назад. Грязно-серые волосы разметались по полу камеры, худые плечи в разорванном вырезе слепили контрастной с камнем белизной.       Драко улыбался. Скалился. Торжествовал.       Лжец. Весь целиком — обман.       Гарри понимал, что спит, что пугающе голодный огонь в глазах и пугающе нежные плечи — иллюзия.       Его наказание.       — Я хочу, чтобы ты сдох, Драко, - Гарри стиснул зубы, войдя в него до основания — снова. — Вот чего я по-настоящему хочу, - и снова. — Я хочу увидеть, как ты сдохнешь, - и снова.       Драко хохотал, пока Гарри вбивался в его мокрую от крови дырку, пока мял его бёдра и кусал его плечи.       Драко подавился хохотом, когда Гарри накрыл его рот своим.

***

      Постель была насквозь сырая от пота. Больничная линялая сорочка приклеилась к спине, и ветер, завывающий в оконных щелях, проходился льдом прямо по лопаткам.       Гарри ёжился от холода и соли, разъедающей вспухшие веки. Он открыл глаза, но увидел лишь густой мрак. Сердце раскалывало грудь ударами — редкими и тяжёлыми, расходящимися в костях мучительной вибрацией.       Зря всё же Джинни сказала ему — и зря он спросил. Драко стал ближе и реальнее даже в его кошмарах.       Живой.       О Мерлин.       Гарри вдохнул носом глубоко-глубоко насколько позволили лёгкие и выдохнул долго, выпуская воздух тонкой струйкой через сжатые губы — не помогло: сердце продолжало мятежно грохотать, запертое в грудной клетке.       Проклятье.       Он повернулся на спину, соприкоснувшись взмокшей спиной со взмокшей простынью, и задрожал от озноба, прошившего позвоночник. Лучше бы не шевелился и лучше бы ничего не знал.       Джинни стоило солгать. Гарри любил её искренность, но теперь именно искренность в ней возненавидел. Она оживила призрак Драко Малфоя — ненамеренно, конечно, однако вне зависимости от её намерений Гарри просыпался в ужасе вот уже третий раз за ночь.       В палате пахло зельями, страхом и мертвечиной. Казалось, будто это он разлагается, спутав сон со смертью: вдруг Драко всё же убил его?       Вдруг происходящее — личный ад Гарри Поттера.       Гарри Поттер не верил ни в ад, ни в бога, но бог, должно быть, плевал на то, во что верил Гарри Поттер: он просто обеспечил его вечным мучением — и забыл о нём.       Возможно, он заслужил. Кто-то со стороны — та же Нарцисса, если бы ей посчастливилось остаться в живых, — наверняка решил бы, что Гарри сам доскрёбся, что всё это — его справедливая расплата за недоверие, паранойю, собственную одержимость.       Что так ему и надо, этому чёртову Гарри Поттеру, заигравшемуся в спасителя.       Иногда и он так думал — о том, что мёртв и что заслужил, — но в следующее мгновение ненависть к Малфою вспыхивала в нём стократно сильнее. В конечном итоге Гарри оказался прав, Нарцисса, Генри, ублюдок Джеффри Уильямс убиты, Драко виновен, если в действительности и проклят, — один лишь Драко виновен и больше никто.       Если бог решил наказать Гарри за то, что его подозрения были небеспочвенны, за то, что его не подвела интуиция, за то, что он проявил настойчивость в преследовании опасного мага, то пусть бог засунет эти сраные представления о справедливости в свой божественный зад — в такого бога Гарри отказывался даже пытаться верить.       Он отказывался верить в заслуженный ад.       Он ждал, когда сможет отпустить и вдохнуть свободно — и он точно сможет, потому что его боль не вечное наказание: у его боли есть начало и есть конец, а у него есть силы, чтобы справиться с ней.       Всё пройдёт. Если потерпеть.       Всё пройдёт — и он снова увидит свет.       Гарри вглядывался в синюю темень, расползшуюся по потолку, не чувствуя в себе ни намёка на сон. Рубашка приклеилась к нему, и весь он целиком приклеился к постели, мокрый до последней нитки, тяжёлый от усталости, неповоротливый.       Измотанный своим же разумом.       Очки лежали на тумбе у окна, и путь до них представлялся невыносимым испытанием. Гарри уронил голову влево, наткнувшись взглядом на гипсовый профиль Драко — размытый вблизи, но узнаваемый.       Застывший белый профиль уже три недели как мёртвого Драко.       Его проклятого Драко.       Горячие слёзы поползли по замёрзшим в лёд щекам. Гарри нашёл пальцами другие, окоченевшие безжизненные пальцы и сжал так отчаянно, будто хотел вырвать Драко у смерти.       Прильнув к холодному, как декабрьский снег, телу, Гарри закричал.

***

      — Тише, мистер Поттер, тише, - уговаривала тьма на потолке. — Всё хорошо, это всего лишь сон, - твердила она настойчиво. — Успокойтесь, вам ничто не угрожает.       Ничто, кроме сумасшествия.       Солнечный свет полоснул по глазам. Сердце распадалось на части, и лёгкие горели от недостатка кислорода.       — Дышите-дышите, - Мора держала его за руку своей обжигающе тёплой рукой и связывала тем самым с реальностью — Гарри был бы благодарен ей, если бы не желал умереть. — Давайте, вдох, - она говорила твёрдо, и Гарри послушался, втянул воздух, захлебываясь, и рвано выдохнул. — Ещё, мистер Поттер, дышите глубже. Глубже, ну же.       Гарри дышал, у него не было выбора. Чёрт возьми. Чёрт возьми!       Он вцепился в жёлтый рукав мантии Моры, вынудив её наклониться ближе.       — Он же здесь, да? - прошептал Гарри, чувствуя, как саднит растревоженное криком вскрытое горло. — Я знаю, что он здесь.       — О ком вы?       — Драко! - он воскликнул несдержанно, будто настоящий псих, устыдился себя и мягче повторил: — Драко...       Мора смотрела отвратительно жалостливо. Все смотрели на него жалостливо — он был жалким. Измученным, помешанным и жалким.       Всё благодаря Драко, обитающему где-то в этих стенах — где-то в стенках его черепа.       Недопустимо близко. Ближе, чем Гарри мог вынести.       — Мне ничего не известно о мистере Малфое, - Мора лгала так, как никогда не умела лгать Джинни — не моргнув глазом, уверенно и ровно, но Гарри всё равно знал, что она лжёт: видел лукавый блеск в широких зрачках. — Вам лучше поговорить об этом с мистером Доддсом, но сначала выпейте ваши утренние зелья, - Гарри машинально дёрнулся прочь от склянки в её руке, но Мора взглянула исподлобья, и он застыл, повинуясь угрожающему давлению. — Пожалуйста, не вынуждайте заливать их в вас насильно.       Гарри не стал сопротивляться: открыл рот, всё выпил и проглотил, поселив привычный туман в голову, и в этом тумане обрёл если не покой, то почти смирение.       Мистер Доддс, явившийся с осмотром сразу после завтрака, не захотел говорить с ним о мистере Малфое, но всё же кивнул на вопрос о том, действительно ли они, идиоты, поместили преступника и жертву в одну больницу. Гарри попытался выяснить, где именно находится его мучитель, и услышал в ответ только грубое: "В психиатрии, конечно же, под охраной и защитой."       Про защиту Гарри сильно не понравилось — Драко не требовалась защита, никто не собирался на него нападать. По крайней мере, с умыслом. Намёк Доддса был неуместен, и тот сам это понял, увидев, как перекосило Гарри после его слов. Больше он ничего не сказал, рекомендовал не беспокоиться — ведь очень просто не беспокоиться, когда твой кошмар бродит где-то поблизости, — и обещал навестить вечером.       Гарри остался наедине с собой и туманом, но впервые за последние несколько дней не смог отвлечься на расследование. Бумаги лежали неровной стопкой на столике возле постели, стеклянные банки зелий бросали на них цветастые блики, и Гарри не находил сил собраться, настроиться, взять ручку и дистанцироваться от Драко настолько, чтобы снова превратить его в объект.       Драко словно дышал ему в затылок. Он был реален теперь, почти осязаем, опасен, как никогда прежде.       Тревога, страх, любопытство множились, мысли путались, руки тряслись, и Гарри не выдержал: ровно в четыре часа дня он честнейшим образом принял все прописанные зелья и покинул палату, отправившись блудить по коридорам больницы — он убеждал себя, что бесцельно, однако цель у него, конечно же, была вполне определённой.       До сих пор Гарри выходил лишь затем, чтобы поесть: прямо на его этаже сразу перед восточной лестницей очень удобно для него, не желающего надолго оставлять привычное место обитания, располагалась столовая для таких же, как он, болезных. Болезные в силу болезности, хоть зачастую и узнавали прославленного Избранного, не рвались общаться и докучать: им было не до того, что не могло не радовать. С редкими отважившимися Гарри скудно перекидывался вежливыми фразами и те, удовлетворившись, легко оставляли его в покое.       Удивительно, с одной стороны.       Возможно, люди что-то знали — неизвестно, чего там понаписали газеты. Они с Малфоем не особо скрывались. Гарри старался не думать о том, какая грязь умудрилась всплыть, пока он валялся в коме.       Возможно, их отпугивал бинт на геройской шее и совершенно не геройский вид бледного, как призрак, в-который-раз-выжившего-мальчика.       Возможно, им действительно было всё равно: Гарри давно пропал с радаров, стал скучным и чересчур таинственным — за таким героем неинтересно следить. Отдел тайн к тому же всякую слежку, касающуюся профессиональной деятельности, пресекал на корню.       Для людей он стал всего лишь Гарри, всего лишь человек — такой же, как все.       Кому он, обычный, нужен?       Одному лишь клятому Малфою.       Дальше своего третьего, как выяснилось, этажа Гарри никогда не ходил: только до столовой и обратно, в палату, в одеяло, в одиночество. Теперь же он плёлся вдоль жёлтых — да что за нелепая страсть к жёлтому! — стен, рассматривал редких прохожих, ловил на себе их ответные внимательные взгляды, убеждался, что они не Драко, и разрывался между чувством облегчения и разочарованием неуталённого любопытства.       Было странно искать его лицо. Гарри понятия не имел, зачем пытается найти в окружающих резкие черты, но он искал и пугался, когда на мгновение ему казалось, будто тощая фигура впереди принадлежит Драко, или длинные белые волосы — недостаточно белые, если приглядеться — принадлежат Драко, или глаза — бесцветные, как съеденная солнцем акварель — принадлежат Драко, но это был не Драко и в то же время это был он: каждый незнакомец чем-то походил на него и не имел с ним ничего общего.       К сожалению и к счастью.       Но Гарри продолжал искать.       Он волочился тенью по этажам, скользил тёмным пятном по жёлтой краске, выцепляя известное в неизвестных людях, понимая при том, что Драко не мог так же свободно прогуливаться по больнице — кто бы его выпустил?       Джинни сказала, что Драко совсем сошёл с ума — будто бы это вообще было возможно — куда ещё хуже-то? — и больше не стала о нём говорить: и без того сболтнула лишнего, видимо. Джинни свернула тему, отшутилась нелепо, нервно прошлась пальцами по остриженным волосам, тут же скомканно попрощалась и ушла, оставив Гарри додумывать и бояться. Он не успел даже поделиться с ней содержанием предсмертной записки Генри — если честно, он в тот момент совершенно забыл об этом.       Малфой здесь, он в Мунго — потрясающая новость, спасибо, что вывалила это вот так запросто и убежала.       Совсем сошёл с ума.       Гарри не представлял, что подразумевается под "совсем". Для него Драко с самого начала был совсем сумасшедшим, но теперь тот как будто бы стал совсем-совсем сумасшедшим, психом высшей пробы, отборнейшим маньяком, опаснейшим козлом. С учётом чрезвычайного магического потенциала Драко мог буквально превратиться в ходячую бомбу, но если Отдел тайн запер его в психиатрическом отделении Мунго, а не в одной из множества своих удивительных комнат, он не угрожал безопасности всей магической Британии — лишь безопасности Гарри Поттера.       За нелегкую жизнь, подпорченную дерьмом любого вида и в особенности Драко Малфоем, Гарри следовало привыкнуть к угрозам собственной безопасности, но, кажется, он всё же был в самом деле обычным человеком и каждый раз страдал, как в первый, ничему не учился, топтался на одних и тех же граблях, зацикливался на том, на чём зацикливаться не следовало.       Его давняя, привычная, выросшая в кости одержимость и вела его узкими коридорами по лестничным пролётам между больничными этажами — он словно чувствовал, куда должен идти. С самого начала мог спросить у любого прохожего, в котором высматривал острые углы скул и тонкую линию рта, но решил отдаться случаю и интуиции, в действительности попросту оттягивая неизбежное.       Если Драко жив, он его обязательно увидит — как минимум, на суде, но всё же гораздо раньше. Не нужно было искать его, прокладывать к нему тропинки — судьба сама извечно бросала их друг к другу, будто бы Драко, как смерть, был неизбежным.       Персональный ад Гарри Поттера, заключённый в одном тщедушном, но страшном человеке.       Гарри затормозил, едва не врезавшись лбом в запертую дверь. Он вскинул голову на крупные буквы, вгляделся пристально, словно букв никогда не видел, и сложил их в слова: слова утверждали, что за запертой распашной дверью, обшитой металлом и вибрирующей защитными чарами, скрывалось психиатрическое отделение больницы магических болезней и травм Святого Мунго, его пункт назначения и персональный ад — Гарри очень на это надеялся — Драко Малфоя.       Последний, шестой этаж, пустая лестничная клетка, запах сырости с чердака, эхо его дыхания и зыбкий гул голосов — не из-за двери, там было тихо, и Гарри сразу понял, что дело в заглушающих чарах, а не в том, что внутри никого нет. Если перед тобой металлическая дверь, укрытая слоями магии, как кочерыжка листами капусты, то можешь быть уверен: за ней точно что-то прячут, и скорее всего тебе не стоит это находить.       Гарри знал, что не стоит, но пальцы сами легли на ручку, легким касанием огладив холодную сталь. Он не решался повернуть: страх сковал мышцы — страх и невозможность объяснить себе, зачем ему это. Зачем искать Драко, зачем искать того, чей образ и так преследует, чей голос закладывает уши, чьи сумасшедше-пустые глаза снятся в кошмарах — зачем Гарри видеть его живым, если он мечтает увидеть его мёртвым?       Память всколыхнулась, как потревоженная вода, и явила гипсовый профиль, бескровные губы, ощущение льда в ладони, призрачный запах гниения и смерти. Гарри помнил и свой крик, и свой ужас, и свою боль — он не хотел видеть Драко мёртвым. Несмотря на отвращение и ненависть, несмотря на то, что до сих пор думал, будто сам прикончил бы Малфоя голыми руками, но всё же не прикончил бы и всё же хотел увидеть его живым — чтобы убедиться, что тот не чудовище, не всесильное зло, а всего лишь человек.       Слабый, сломленный, сошедший с ума человек — вот кем был Драко Малфой.       Гарри надавил на ручку, чтобы оставить позади раздутый страхом призрак, но голос за спиной вынудил его тут же отдёрнуть руку:       — Туда нельзя войти посторонним, мистер Поттер.       Он едва не закричал, порывисто развернулся — слишком резко — и потерял левый тапок в своих неосторожных телодвижениях: тапок шлёпнулся на ступеньку ниже, Гарри, задыхаясь, выругался, женщина, организовавшая ему инфаркт, инсульт и эпилептический припадок, усмехнувшись, заверила:       — Простите, я не хотела вас напугать.       О, да конечно.       Гарри скривился недоверчиво и никак извинение не прокомментировал. Он подцепил тапок пальцами ноги, въехал в него ступнёй и понял, что его некрасиво трясёт от чрезмерного волнения: казалось, что даже насмехающаяся женщина в жёлтой мантии колдомедика, сливающаяся со стенами, слышит стук его впечатлительного сердца.       Она стояла у первой ступени лестничного марша, глядя с любопытством и плохо скрываемым весельем. Гарри дал бы ей лет сорок пять, но с волшебницами никогда нельзя было сказать наверняка: в их арсенале имелись куда более эффективные ухищрения, чем у тех же отчаянно не стареющих магл, поэтому Гарри даже не пытался угадать возраст целительницы. Выглядела она на сорок пять — ну, и всё на этом. Шатенка, не полная и не худая — про таких говорили "женщина в теле", — нос крупноват, а в целом симпатичная, но её прямой взгляд с хитрым прищуром и выгнутая бровь в терпеливом ожидании выдавали в ней авторитетный ум, заставляющий отодвинуть оценку её симпатичности на самый дальний план.       Гарри довольно быстро понял, что она тут если не главная, то точно одна из. Ему стало стыдно за потерянный тапок.       — Вы всё же решились? - целительница направилась к нему, гулко цокая каблуками о каменные ступени.       Гарри, сглотнув, заморгал часто.       — Решился?       — На психотерапию, - мягко объяснила она, неумолимо надвигаясь. — Мистер Нолан сегодня прислал официальное разрешение на проведение сеансов, и мистер Доддс должен был вам сообщить... - Гарри шагнул в сторону, освобждая место на площадке — как только целительница поравнялась с ним, оказавшись при том на полголовы выше, Гарри ощутил себя до смешного нелепым: припёрся сюда и начал ломиться в закрытые двери — какой же фантастический кретин. — Иначе зачем вы здесь?       Хороший вопрос. Гарри, кажется, нашёл на него ответ, перед тем как был жестоко пойман за попыткой вторжения.       — О! - он спохватился, надеясь, что не выглядит нашкодившим мальчишкой, собирающимся соврать матери. — Конечно! Мистер Доддс сообщил мне, да.       Странно, кстати, что мистер Доддс ничего ему не сообщил.       — Я рада, что вы согласились, вам это действительно необходимо, - она улыбалась одним только уголком рта, и Гарри, наблюдая её улыбку, старался вспомнить, когда это он умудрился с чем-то там согласиться. — Предлагаю не откладывать и начать завтра, чтобы вы не успели передумать, - вот же чёрт! — Буду ждать вас в одиннадцать в кабинете 513а.       Хитрая ведьма.       Нестрашно. Всегда можно просто не прийти.       — Это... - Гарри с опаской кивнул на дверь. — ... здесь?       Она улыбнулась шире, склонив голову на бок.       — Разумеется, нет. Это этажом ниже. Вам не нужно заходить сюда, мистер Поттер.       Гарри уставился на неё, пытаясь понять смысл этого "вам не нужно заходить сюда" — судя по всему, истинная причина его присутствия была тайной только для него одного. Возможно, как психиатр — или кем там являлась эта проницательная мадам, — она владела какими-нибудь легилиментскими фокусами, что по скромному мнению Гарри не могло быть легальным, однако кто ж его, несчастного, спрашивал. Захотелось срочно натянуть на себя шапочку из фольги, и Гарри устыдился своей мысли в тот же момент — вдруг и её она подглядела? Он чувствовал, что не выдержит больше ни минуты под этим обличительным взглядом и, абсолютно уверенный в том, что ни на какую терапию ни за какие коврижки не придёт, пообещал:       — Я буду. Завтра. В одиннадцать.       Он проскользнул мимо, не попрощавшись, стараясь испариться до того, как оставшаяся безымянной целительница раскусит его ложь — Гарри был именно настолько наивен, чтобы целый лестничный марш верить, будто бы ему удалось её надурить. Ступив на площадку внизу, он не утерпел, обернулся через плечо: женщина всё смотрела с усмешкой, но, поймав его взгляд, тут же потеряла к нему интерес. Она повела палочкой вверх, заставив замки внутри двери последовательно щёлкнуть — Гарри насчитал семь коротких щелчков, — и вниз, рассеивая защитные чары. Дверь тихо отворилась, пыльный луч лёг тусклой дорожкой света к низким каблукам лимонно-жёлтых туфель, и целительница устремилась внутрь, отбрасывая на ступени длинную тень.       Гарри вытянул шею и напряг слух, надеясь разглядеть что-то — или кого-то — в залитом белизной задверье, услышать голоса, услышать имя, но ничего не было там, кроме белизны, а вскоре и она исчезла под звук закрывшихся замков: ровно семь щелчков отрезали Гарри от возможности встретиться с ночным кошмаром с глазу на глаз.       Обрушившаяся тишина, оттеняемая глухим эхо, беснующимся в кирпичах стен, пронзила виски и погнала прочь: Гарри бежал, то и дело теряя клятые тапки, путаясь в ногах, задыхаясь — никто не гнался за ним, но он боялся, что кто-нибудь всё же его догонит.       Сумасшествие.       Он влетел в свою палату, захлопнул дверь и припал к ней спиной, сотрясаясь от бьющего в перепонки пульса. Гарри сполз на пол и сидел так, обняв ладнонями колени, пока не выровнял дыхание и не уговорил сердце остаться в пределах грудной клетки — оно всё норовило покинуть его, беспокоилось, трепетало.       Гарри смотрел, как солнце в окне прячется за верхушки деревьев, слушал писк пустоты в голове, не двигался. Розовый закат предвещал мороз, и он надеялся, что не окочурится от холода этой ночью — ленивая мысль о том, чтобы попросить у Моры ещё одно одеяло, текла так же медленно, как пурпурное золото по заснеженным пикам елей, и полностью занимала его собой.       Он так устал, что мгновенно отупел, и не мог думать ни о чём, кроме одеяла.       Гарри был страшно благодарен пустоте: он бы многое отдал, чтобы забыть обо всём случившемся, и навсегда поселиться в мыслях о том, как пережить морозную ночь. Будь у него палочка, он наверняка организовал бы себе тотальную амнезию, как придурок Локонс в тайной комнате.       Уже почти стемнело, когда отворившаяся дверь едва не впечатала его в стену: он сильно схуднул в последнее время и унизительно просто протащился по полу, будто веса в нём было не больше, чем в голодной облезлой кошке.       Мистер Доддс заявился, как и обещал, вечером и даже не особо удивился, обнаружив пациента у себя под ногами. Мора мельтешила за его широченными плечами бывшего спортсмена со склянками и ужином, который Гарри буквально проморгал, бездумно тараща глаза в окно.       Доддс сказал:       — Сегодня будем снимать.       И Гарри глупо спросил:       — Кого?       — Бинты, - ответил ему Доддс и кивком огромной лысой головы указал на шею.       — Бинты, - всё так же глупо повторил Гарри. — Насовсем?       — Насовсем.       Насовсем.       Гарри ещё не видел своей новой метки и потому нервничал. Мора не нервничала — она, кажется, никогда не нервничала — и шустро разматывала бинт, прячущий за собой пропитанную мазью вату.       Вата полетела вниз, но Гарри успел её перехватить, сжал зачем-то и вывозился — мазь источала горечь сухих трав, как усыпанная листьями земля в осеннем лесу.       Нехорошая ассоциация.       Он вытер пальцы о больничные штаны, за что Мора взглянула не него недобро. Гарри виновато улыбнулся и поднял подбородок повыше, открываясь для её отточенных манипуляций. Она протерла кожу от остатков жирной мази, смочила чистый тампон в фиолетовой склянке и прошлась им по шраму, заверяя, что щипать не будет.       Гарри фыркнул — он ведь не ребёнок.       Доддс, увлечённо чиркающий ручкой в своём планшете, поинтересовался мимоходом, не болит ли свеженький шрам, на что получил честный ответ: "Не болит."       Если бы и этот шрам болел, Гарри тотчас сбросился бы с Биг Бена: ещё одной истории с крестражами он бы не вынес.       Шрам не болел. Он просто был — и этого оказалось достаточно.       Гарри не трогал его, но ощущал зудящей пульсацией. Доддс менторски вещал об улучшениях состояния, о том, что дело идёт к выздоровлению, Мора заливала в рот Гарри банку за банкой, будто заправляла бензином бак магловского автомобиля, и Гарри послушно глотал всё, что ему предлагали — и зелья, и информацию, — не особо заботясь о сути: он чувствовал этот росчерк на своей шее, и думал о нём, и тосковал по пустоте усталого безразличия. Он совершенно забыл про дурацкое одеяло.       Когда Гарри снова остался один, то просидел неподвижно на постели ещё минут двадцать. Или полчаса. Или чёртов час. Закат кончился давно, и Гарри просто пялился в стену, но не в бессмысленной прострации, а в парализующей неспособности заставить себя встать, дойти до узкой комнатушки, служащей ему ванной, взглянуть в зеркало и оценить плоды Малфоева труда.       Гарри потребовалось много сил для того, чтобы проделать этот путь. На каждом шагу он собирался сдаться и вернуться в постель, но всё же пересёк порог, как последний рубеж, и, будто на Голгофу взойдя, остановился перед зеркалом.       Ровная линия нежно-розового шрама пересекала его шею наискось: поднималась от правой ключицы под кадыком, не доходя сантиметров пяти до левого угла челюсти.       Смелый, уверенный взмах клинком, разошедшаяся под лезвием кожа, отчаянный шёпот — или крик? — любимый мой — кровь, кровь, кровь — очень много крови.       Руки в крови, Драко в крови, руки Драко в крови.       И боль. Очень много боли.       И вся она выкристаллизовалась в этом шраме.       Гарри провёл подушечками дрожащих пальцев по выпуклому следу, оставленному сталью, проклятьем и вышедшим за недопустимые грани безумием.       Ошейник.       Точь-в-точь ошейник.       Означающий лишь то, что Гарри обречён быть на привязи.