Рабочее название: "Искупление"

      Это было или рождественское чудо, или происки Сатаны, или всё сразу, но чёртова дверь действительно открылась, и Гарри даже не въехал лбом в магический барьер. Он беспрепятственно пересёк порог: видимо, персонал настолько увлёкся празднованием, что забыл запереть отделение и устроил Гарри возможность исполнить его самое заветное на сегодняшний день желание.       Он был в крошечном шаге от того, чтобы уверовать в Санта Клауса, но всё же гораздо больше он верил в старую как мир человеческую безалаберность и — совсем немного — в собственное фантастическое везение.       Не пропускающая звуки дверь оказалась позади, и Гарри тут же погрузился в атмосферу Психиатрического отделения больницы магических болезней и травм Святого Мунго: Гарри мог сказать, что здесь было жутко. Не как в магловских фильмах ужасов, которых он насмотрелся в детстве вместе с Дадли, где по полузаброшенным помещениям слонялись полуживые пациенты, и не потому, что тут творилось что-то, выходящее за рамки: просто это буквально была тюрьма — коридор дверей точно таких, как та, которая прятала отделение от посторонних, уходящий вдаль под аккомпанемент трескотни тусклых потолочных ламп.       Гарри ждал воя, стонов, криков, но ничто не нарушало тишины, кроме этого монотонного треска, и ничто не свидетельствовало о том, что здесь вообще кто-нибудь обитал. Может, он что-то напутал или его обманули, может, он спал сейчас и видел сон, или бесконечные зелья Моры всё-таки сыграли с ним злую шутку и наконец окончательно, бесповоротно, взаправду и в полном смысле лишили его остатков здравого рассудка?       Не могло же здесь быть настолько тихо.       В любом случае, даже если с ним случился сон, бред или заблуждение, Гарри не собирался покидать это место, не изучив толком, потому, стиснув в руке насильно впутанную в преступную деятельность — проникновение на территорию охраняемого объекта, между прочим — плюшевую единолошадь, двинулся вперёд, мягко ступая, чтобы ненароком не обнаружить себя — вдруг всё же кто-то сидел по углам, затаившись?       Наверное, со стороны он выглядел как показательный пациент психиатрии — со шрамом на шее и с затасканным единорогом, сменившим видовую принадлежность. Хотя Гарри и без них неплохо справлялся с образом блаженного.       Каждая из дверей — белых, но подсвеченных слабым жёлтым светом — имела зарешеченное окошечко и табличку с именем скрывавшегося за ней узника: именно узника, по-другому не скажешь — Гарри не удивился бы, если бы навстречу ему выплыл дементор. Он старался дышать медленно и тихо, чтобы не тревожить мертвецкое безмолвие, и будто по кладбищу шёл, а не по коридору больницы, и точно как на кладбище вчитывался в имена тех, кому в этой жизни страшно не повезло.       Монтгомери Ли Пембертон, 1975 г.р, Дакота Джейн Харрис, 1985 г.р, Салли Янг, 1960 г.р и десяток других: все они были там, Гарри их слышал — едва различимый шорох и слабое дыхание — и видел, несмело заглядывая в окошки, размытые очертания их фигур, скрытые сумраком палат-клеток.       Гарри застыл, как поражённый Петрификусом, наткнувшись на знакомую последовательность букв.       Драко Люциус Малфой, 1980 г.р.       Он помнил точную дату — пятое июня. Помнил ещё с Хогвартса: день рождения Драко выпадал на экзаменационную пору, и тот бубнил об этом неделю до и неделю после, посвящая всех в неизмеримую глубину своего возмущения. Гарри был вынужден, как и весь замок, слушать за завтраком, обедом и ужином о том, что Драко Малфой хотел бы провести этот особенный для него завтрак, обед и ужин в родном поместье, а не среди отребья. Как же иронично, что в последние годы Драко Малфой проводил дни рождения в затхлом старом крошечном доме почившего крёстного, являясь по сути тем самым презираемым им отребьем. Наверное, он бы многое отдал, чтобы в одно из своих бесспорно унылых пятых июня вернуться в Хогвартс.       Но это было неважно теперь, как неважной была и эта проигнорированная мелочь — указание точной даты. Никого здесь не волновало дурацкое пятое июня, кроме топчущегося у двери Гарри, не решавшегося оторвать взгляд от таблички и поднять его выше, к окошку, и разглядеть внутри того, на кого он вёл охоту.       Драко Люциус Малфой.       Драко Малфой.       Драко.       Чудовище.       Запертый в палате-клетке, больше не способный причинить вред. Его не стоило бояться — это ему стоило бояться.       У Гарри была сила, и свобода, и закон, принявший его сторону: он — жертва, Драко — преступник. Он мог распоряжаться судьбой Драко на правах законного представителя недееспособного лица, он мог устроить ему ад на земле, если палата психиатрического отделения не стала ему достаточным адом, он мог сотворить с Драко всё то, что Драко сотворил с ним — и даже хуже, и даже больнее, и даже сделать так, чтобы никто не узнал.       Но он не мог взять себя в руки и посмотреть в чёртово окошко.       Ладони похолодели и взмокли. Если бы единолошадь была живой, у неё уже отсохла бы конечность от жестокой хватки. Если бы Драко был живым, он бы подал голос: он так любил бесперебойно трещать о всякой заумной ерунде, громко стонать в постели и устраивать концерты с визгами и битьём посуды, что эта тишина за дверью, обозначенной именем ни на минуту не затыкающейся твари, казалась насмешкой.       Может, Драко всё-таки умер? Прямо в Рождество. Или его и вовсе там никогда не было.       Гарри решительно шагнул ближе, почти вжался телом в дверь, ощутил на себе её металлический холод и покалывание защитной магии, чуть носом не сунулся между прутьев решётки, и замер так, задержав дыхание, и уставился во тьму, не чувствуя онемевших рук, не слыша стука сердца.       Внутри было совсем темно, и в первые мгновения Гарри думал, что Драко там в самом деле нет, но глаза привыкли, нашли фокус и вместе с ним нашли белое пятно посреди мрака — в дальнем углу прямо напротив смотрового окошка.       Сердце, уже не бьющееся, вовсе истлело в груди — Гарри хотел убежать прочь и больше никогда не искать встречи с чудовищем, но только плотнее прильнул к двери, не имея сил противиться желанию убедиться. Зажав между пальцами плюшевую лапу, он отгородился ладонями от мешающего коридорного света, чтобы лучше рассмотреть белое пятно и понять наконец, что пятно — это тот самый фамильный Малфоев платиновый блонд, что пятно и есть его чудовище.       Ублюдок.       Правда живой.       Господи.       Все чувства вспыхнули разом, и нельзя было вычленить одно: за рёбрами кипела ненависть, в глазах стояли слёзы, руки тряслись от страха. Его сон терялся во мраке, но Гарри искал подробности; он думал, что сбежит, но теперь хотел увидеть больше.       Драко сидел на полу, откинувшись спиной на стену. Он спал, кажется, или был без сознания, или просто не двигался — лица Гарри не мог разглядеть: Драко уронил голову на грудь, завесившись остриженными волосами — наверное, теперь они лишь достигали линии его челюсти, — вытянул босые ноги, скрестив лодыжки, ладони спрятал между бёдер и выделялся из тьмы одной своей неестественной бледностью.       Кажется, он стал ещё более худым — об этом Гарри судил по заострившимся коленям и локтям.       Гарри не дышал, пытаясь разобрать в треске коридорных ламп шорох дыхания Драко. Тщетно — тот будто в самом деле околел.       И поделом.       Гарри смотрел на него, на этого тощего еле живого заморыша, и не испытывал жалости. Вся, какая зародилась в нём за время долгого мучительного обдумывания ситуации, обязанная своим существованием одной лишь строчке в записке несчастного Генри, — и та разом сгинула, стоило только Гарри увидеть Драко.       Месиво чувств превратилось в ярость.       — Малфой, - позвал он шёпотом, пытаясь уловить малейшие изменения в застывшей фигуре — не уловил: Драко так же подпирал спиной стену и не подавал признаков жизни. Гарри попытался опять: — Малфой, ты слышишь меня?       Малфой не слышал. Или притворялся. Или — Гарри вдруг вспомнил слова о том, что Драко "видит кошмары без возможности проснуться" — бессознательность могла быть его извечным состоянием.       Вдруг он останется таким навсегда?       Гарри решил сменить тактику. Он произнёс тихо, низко и нараспев:       — Драко-о-о, - прозвучало так, словно Гарри перешёл на парселтанг, и всё похолодело внутри: от собственного голоса, от треска ламп, от неподвижной белизны волос, от ощущения, что Драко издевается над ним.       Гарри ударил кулаком по двери, теряя терпение.       — Ёбаный ты урод.       Блаженный из соседней палаты, потревоженный шумом, тонко завыл, и его вой мог перебудить остальных, но нельзя было остановить захлестнувшую ненависть: Гарри прорычал, распаляясь:       — Я тебя ненавижу, слышишь? Ты слышишь меня, чёрт возьми?!       Драко не реагировал, сидел недвижимо, прячась за волосами, — он точно играл с ним, этот проклятый ублюдок.       — Хватит прикидываться! - Гарри вновь ударил в дверь кулаком — сильнее и громче, игнорируя боль. — Хватит строить из себя жертву! Хватит!..       — Эй, ты как выбрался?! - чужой голос заставил вмиг умолкнуть.       Гарри повернулся порывисто — человек, увидев выражение его лица, отшатнулся.       Какой-то клятый санитар: одетый в жёлтое, но не в мантии, а в костюме, невысокий, пухлый, испуганный. Он скользнул взглядом по Гарри, задержался на мягкой игрушке, насторожился, полез за палочкой, но наконец понял:       — Мистер Поттер?.. - и опустил руку. — Вам нельзя здесь находиться.       Ничего подобного. У Гарри была тысяча причин находиться здесь.       — Можете впустить меня к нему? - он кивнул на дверь, за которой всё ещё царила тишина.       Блаженный сосед уже издавал собачий скулёж, к нему понемногу присоединялись другие несчастные: кто-то скрёбся, кто-то шуршал, кто-то стучал, кто-то даже начал петь — отделение оживало, но Драко продолжал притворяться мёртвым.       Санитар упрямо качнул головой.       — Н-не могу.       — Он под моей опекой, - настаивал Гарри. — Я имею право его увидеть.       — Только с разрешения целителя, мистер Поттер, таковы правила.       Сука.       — Нахуй ваши правила! - кулак снова врезался в дверь. — Впусти меня к Драко! Эй, Малфой! - Гарри завопил прямо в окошко, в гущу тьмы, клубящейся за прутьями решётки: — Я доберусь до тебя, урод! Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты родился на этот ёбаный свет!       — Уро-о-од! - завизжал растревоженный Малфоев сосед. — Ёбаный уро-о-од!       — Убей! Убей! Убей его! Убей их всех!       — Он доберётся до тебя!       — Драко! Драко-о-о!       Голоса доносились со всех сторон и сливались в один вибрирующий гул. Гарри не мог даже слов разобрать, только пронзительное, истошное "Дра-ако-о-о!" гудело в костях черепа, заглушая стук сердца. Он зажал уши трясущимися ладонями и осел на пол на ватных ногах.       Руки санитара потянули его вверх, обхватив за плечи.       — Вы должны вернуться к себе, мистер Поттер.       Мистер Поттер был другого мнения.       — Я должен увидеть Драко, - выдохнул он в размытое лицо напротив — фокус сбился от головокружения, ноги всё ещё отказывались его держать, и он размяк в чужих объятьях, как сухарик в супе. — Пожалуйста, я должен увидеть его. Драко, он... - Гарри сглотнул, толкнув слюну по пересохшей глотке. — Он ждёт меня.       Гарри точно чокнулся здесь, в этих чёртовых жёлтых стенах, потому что сам верил в бред, который нёс.       Драко ведь любил его, так? Значит, наверняка ждал своего возлюбленного. Их встреча могла пойти ему на пользу — врачи должны быть заинтересованы в том, чтобы они встретились, они должны впустить его к Драко, должны позволить увидеть этого жалкого, ничтожного ублюдка, главного героя бесконечных кошмаров. Возможно, тогда он исчезнет из его снов.       — Он никого не ждёт, - санитар, сжимая плечи до синяков, встряхнул Гарри в тщетной попытке привести в чувства. — Он никого не слышит. Вам пора. Сейчас все будут здесь. Если успеете уйти, то не нарвётесь на неприятности.       Гарри было так плевать на какие-то там неприятности, что он, игнорируя здравый смысл, заорал из последних сил:       — Драко! Я приду за тобой! Я доберусь до тебя! Драко! Драко-о-о!       Санитар поморщился и, вздохнув страдальчески, пробормотал:       — Какой же вы упрямый, мистер Поттер.       После Гарри оглушило проклятие.

***

      Доддс его чуть с дерьмом не сожрал, когда он очухался на своей дурацкой койке в своей дурацкой палате. В обличительной отповеди было что-то про нездоровое поведение, опасность для пациентов, "вы что, думаете, будто вам всё позволено?" и "не думайте, будто вам всё позволено" — Гарри, честно, ничего подобного не думал и вообще мало что разобрал в потоке завуалированных оскорблений. Он впервые видел Доддса таким взвинченным и впечатлился бы, если бы не боль в висках и неизводимое желание вновь пробраться за железную дверь психиатрического отделения.       Своё желание Гарри спрятал за сжатыми губами, опущенным взглядом и покорным киванием — да, конечно, простите, я был неправ, такого не повторится. Доддс сделал вид, что клюнул на лживое покаяние, однако дозу успокоительного увеличил, сволочь: Гарри почти заплакал, когда Мора вместо половины унции отмерила целых три четверти, и даже собрался сопротивляться, но её тяжёлый взгляд вынудил сдаться до начала боевых действий. Он послушно открыл рот и после проспал до ужина.       Два дня Гарри убеждал себя, что это ненормально — рваться к силуэту за прутьями решётки, ровно как и думать о нём беспрестанно, и строить планы, и смаковать идею отмщения. Гарри выползал из палаты, чтобы пройтись и проветрить голову, но в итоге неизменно оказывался перед лестницей, уводящей к железной двери.       Он был одержим Драко и на этот раз не мог сражаться со своей одержимостью: Драко не в кровь проник, а в самую душу, и отравил его собой. Противоядие, как думал Гарри, ждало в палате, где содержался измождённый пленник.       Гарри два дня боролся с мыслью взять штурмом отделение психиатрии и на третий день решился — не то чтобы буквально принял решение, просто не выдержал навязчивого зуда под кожей. Он поднялся на шестой этаж, вдохнул поглубже и начал лупить по пропитанному магией металлу обшивки, сбивая кожу с кистей.       Гарри кричал, требуя впустить его, он поднял шум на всю больницу, и реакция на заставила себя долго ждать: удивительно, но именно изнутри пришла подмога болезному — дверь открылась, и Гарри тут же ломанулся в проём.       — Эй! Куда?!       Он отпихнул двух крепких жёлтых парней, устремившись сквозь их руки вперёд по коридору — туда, где, как он точно помнил, находился Драко.       Седьмая дверь слева — Драко Люциус Малфой, 1980 г.р. — Гарри вцепился в прутья, словно от них зависела его жизнь, и закричал, срывая связки:       — Дра-а-ако-о-о!       В нём горела жажда и ничего больше — одна лишь жажда его увидеть. Даже ненависть исчезла вместе с мыслью отомстить.       Он не знал, что означает эта безотчётная потребность стать ближе, но продолжал кричать:       — Драко! Драко, я здесь!       Гарри вглядывался в расплывающуюся темень, выискивал среди мрака белые пятна волос и кожи, вслушивался в безмолвие, пока переводил дыхание, и рушил его очередным воплем. Он ничего не видел за дверью, и ему было страшно.       — Ответь, сука! Ответь мне! Ответь!       — Мистер Поттер!       Его хотели отодрать от двери, но Гарри им не позволил: он никогда ещё не чувствовал столько силы в своих пальцах и плечах. До применения проклятия оставались считаные мгновения — Гарри понимал, что пошёл на сомнительный манёвр, ворвавшись в отделение, однако не прекращал пытаться хоть как-то связаться с Драко.       Ему нужна была пара слов — просто услышать его, убедиться, что он живой. Не потому что Гарри о нём беспокоился, нет — он беспокоился только за своё здравомыслие: Драко застрял в его голове чудовищем, хотя в действительности был жалким червём, и Гарри хотел, чтобы червь влачил свою ничтожную жизнь, подтверждая ею закономерность печального исхода всякого преступления.       Драко должен жить и мучиться — он должен скулить за дверью камеры, лишённый разума, гниющий и отчаявшийся.       Он должен заплатить за всё.       — Мистер Поттер, какого чёрта?!       Мисс ебучая Бирн.       Её руки оказались неожиданно куда более грубыми, чем руки нежных санитаров. Гарри выдохся и ослаб. Он позволил себя развернуть, но тут же твёрдо потребовал, глядя в искажённое негодованием лицо:       — Впустите меня к нему.       Его трясло, и ощущение близости Драко обжигало внутренности.       Мисс Бирн, старательно сдерживая голос от яростного взрыва, процедила:       — После того, что вы устроили?       За её спиной два санитара сохраняли боевую стойку. Гарри не собирался испытывать их навыки и, переведя дыхание, пошёл на перемирие:       — Мне жаль, - он лгал: ему не было жаль — он бы натворил делов и похуже, если бы знал, что это поможет. — Я буду тихим. Обещаю.       Наверное, так стоило действовать с самого начала. Теперь же его спектакль смиренной покорности вызвал у психиаторши лишь закатывание глаз.       Она отрезала:       — Я запрещаю.       — Пожалуйста, вы не понимаете...       Мисс Бирн шагнула к нему и грозно ткнула пальцем почти в самый нос.       — Это вы не понимаете, мистер Поттер, что ходите по грани.       Гарри ходил по грани вполне осознанно. В том и была проблема.       — Да какое?!..       — Ещё слово — и окажетесь в соседней палате, - она перешла на угрожающий шёпот, нависнув, как грозовая туча. — Пообщаетесь с мистером Малфоем через стену. Правда, он всё равно вам не ответит.       Плечи Гарри поникли. Он бросил взгляд на темнеющее окошко, на санитаров, готовых к прыжку, на сведённые брови мисс Бирн, на свои пустые руки, безжизненно повисшие по бокам — у него даже не было палочки, чтобы отбиваться.       На что он, блять, рассчитывал?       — Вы не готовы встретиться с ним, - особо проникновенно произнесла мисс Бирн, роняя гирю на чашу его сомнений.       Гарри снова посмотрел на дверь и ощутил, как лёд до сих пор скрытого ужаса выходит на поверхность и расползается в солнечном сплетении.       Увидеть Драко — и окончательно сойти с ума. Так это представилось ему, придавленному к полу взглядом психиаторши.       Она что-то уловила в нём, словно акула, почуявшая кровь. Что-то заставило её отпрянуть и улыбнуться скупо.       — Но вы можете попытаться, - голос прозвучал обманчиво мягким, и тяжёлый взгляд потеплел.       Гарри уставился на неё неверяще.       — Могу?..       Мисс Бирн кивнула санитарам, и те вытянулись как солдаты.       — Мы будем держать вас под контролем. Любое несанкционированное действие приведёт к применению парализующего заклятия, вам ясно, мистер Поттер?       Гарри её смутно слышал, но согласно угукнул, неспособный выражаться членораздельно — в горле пересохло, а в мозгу помутилось. Вязкий ком страха выкатился из желудка, когда один из санитаров, сдавливая плечо до боли, подвёл его к вожделенной двери с именем Драко. Второй, звякнув связкой ключей, отпер замок, а мисс Бирн взмахнула палочкой, невербально сняв защиту, после взмахнула снова, и снова, пока дверь со звонким щелчком не отделилась от стены.       У Гарри затряслись руки, и ноги превратились в желе. Он понимал, что пара мгновений — и они встретятся.       Сейчас.       Драко вынырнет из тени, станет реальным, обретёт голос.       О Мерлин.       Сердце ломало рёбра, воздух горел в лёгких. Мрак палаты взрезал луч скользящего по полу света. Гарри не видел никого внутри.       Мисс Бирн ступила за порог, и тьма легла на её плечи.       — Драко, у тебя гость.       Тишина была ей ответом.       Гарри силился разглядеть хоть что-нибудь за влажной пеленой, но взгляд безрезультатно тонул в глубине палаты. Драко не отзывался — его будто и вовсе не было там.       Мисс Бирн заверила:       — Он здесь, не беспокойтесь.       Гарри понял, что говорил вслух. Проклятье! Он потерял малейшую власть над собой.       Свет тусклого Люмоса из-за спины мазнул по мягким стенам и выхватил очертания тела в углу, застывшего неподвижной ломаной линией.       Едва увидев разметавшиеся по полу белые пряди, Гарри завопил:       — Нет! Нет, я не могу! - Он развернулся и угодил в руки санитаров, где простонал, задыхаясь: — Я не могу, пожалуйста, не надо!..       Никто не стал настаивать, никто не толкнул его к чудовищу. Странно, что Гарри ожидал другого — Драко казался его неизбежным наказанием.       Ладонь мисс Бирн успокаивающе легла на локоть.       — Пойдёмте, мистер Поттер, - услышал он сквозь грохот сердца. — Я провожу вас в вашу палату.

***

      Его, чёрт возьми, заперли — в чёртовой палате с чёртовым запахом чёртовых зелий. В его собственной, разумеется, а не в соседней с Малфоем, обещанной психиаторшей.       Гарри был... Расстроен. Обескуражен. Взволнован. В общем, он был в бешенстве.       Доддс сказал, что он доскрёбся и заслужил, и, возможно, Гарри сам понимал это, но никакая высшая справедливость не могла заставить его не психовать, особенно, когда высшая справедливость работала против него. Он поклялся не лазить больше на шестой этаж, не искать встречи с Драко, не усложнять жизнь обитателям психиатрического отделения, и ему, наивному, казалось, что слова его были услышаны, однако проклятый Доддс, покачав понимающе своей огромной лысой головой, пробухтел: "Так будет лучше для вас и мистера Малфоя" — и, уходя, наложил на дверь палаты запирающее.       Говнюк. Гарри не бился в припадке, не истерил, не колотился лбом в стены — не было причин запирать его! И он пообещал, а Доддс, ублюдок, решил, что он неблагонадёжный. Решил, будто Гарри такой же псих, как полудохлый убийца Малфой, что его нужно так же изолировать и обезвредить.       Дерьмо! С ним всё было в порядке, и он мог себя контролировать, однако, чтобы не усугублять положение, смиренно стерпел унизительное заключение — точнее продемонстрировал смирение, выраженное в гордо поднятом подбородке и избегающем взгляде.       Гарри больше не рвался к Драко. Или зелья взяли своё, или его обнажившийся страх, но нет, он не хотел видеть ни вблизи, ни издалека ту сложенную втрое фигуру во тьме, состоящую из заострившихся в суставах костей.       Психиаторша оказалась права — Гарри не был готов — и с чего он взял вообще, что выдержит? Именно сейчас, когда воспоминания свежи, а сны навязчивы и ярки; когда он особенно уязвим и неустойчив; когда ему по-хорошему нужно держаться от Драко как можно дальше.       Вероятно, позже. Тело восстановится, ярость утихнет, боль притупится — и тогда он посмотрит в блёклую муть обесцвеченных сумасшествием глаз и ничего не почувствует, кроме брезгливой жалости. Вероятно, однажды — через неделю, месяц или годы — Гарри войдёт в тень палаты, в обитель чудовища, в близость такую тесную, что полной грудью вдохнёт знакомый удушающий запах, и сердце его не собьётся с ровного ритма.       Или же никогда? Никогда — это тоже вариант. Как насчёт того, чтобы не видеть Драко никогда?       Гарри сомневался, что так правильно — ускользать. Он привык встречаться со страхом лицом к лицу, но этот страх стал им самим, и он видел его отражение в зеркале. Шрам ныл, когда Гарри смотрел на него, или касался, или вспоминал подвал дома в Паучьем тупике, залитый кровью, заваленный телами, пропитанный сладковатым душком разложения. Драко хранил тело матери под стазисом — Гарри разглядел его мелкие искры на застывшем в изумлении лице Нарциссы, — но смерть сочилась вместе с трупной вонью из каждой трещины в бетоне, и никаким стазисом нельзя было скрыть того, что произошло там.       Убийство матери — преступление, заслуживающее вечных мук. Что бы ни толкнуло на него Драко, он будет гореть в агонии при жизни и после неё. Вряд ли он совершил это в здравом уме, вряд ли перерезал Нарциссе глотку намеренно, и Гарри, пытаясь вообразить ожидающий его — или уже постигший — ужас осознания, покрываясь потом от одной лишь мысли о том, что он мог бы занести нож над собственной матерью, самой лучшей частью своей зачерствелой души даже немного ему сочувствовал. Драко любил Нарциссу — в этом сомневаться не приходилось. Но его заигрывания с тёмной магией привели их обоих к печальному финалу.       Закономерный итог дерьмового выбора, который Драко Малфой совершал день за днём с момента, как появился на свет. Лучшую часть души Гарри заглушала худшая: он неизменно приходил к выводу, что Драко сам по кирпичику выстроил свою жизнь такой, какой она стала теперь — мрачной палатой с мягкими стенами, при том несравнимой с адом, творящимся в его голове.       Вроде как, сам виноват. Вроде как.       За примерное поведение и за успешное выздоровление Гарри выписали из Мунго в последний день года. Доддс со скрипом распрощался с ним, заверив, что они сделали всё что могли, а остальное уже зависит от него самого. Он имел в виду состояние разума Гарри, конечно же, но Гарри его слова проигнорировал — ему хватило чокнутой мисс Бирн, спасибо огромное, он решил впредь обходиться без специалистов по ковырянию в мозгах. Мора, прощаясь, улыбнулась, пожелала удачи и всучила три банки зелий, снабдив наставлениями.       "По чайной ложке каждого три раза в день после еды в течение двух недель. Для укрепления организма и улучшения сна. Обещайте, мистер Поттер!"       Мистер Поттер торжественно пообещал, пожал ей руку, с некоторой опаской также пожал руку Доддсу, а после удалился, допуская, что забудет о зельях на следующее же утро. Его никто не сопроводил и никто не встретил, ни Рон, ни Гермиона не были поставлены в известность, и Гарри счёл это внезапное одиночество пугающим, но удобным.       Он пешком добрался до дома, прижимая к себе локтем ворох бумаг и единорога малышки Розы. Палочка, врученная Доддсом, болталась во внутреннем кармане пальто, грелась и казалось теперь чужой — Гарри отвык от неё, и ему понадобилось время, чтобы вспомнить, что он волшебник, а не жалкий псих из Мунго.       Декабрьское предпраздничное утро было закономерно шумным и раздражающим. Оглушённый визгом детей, которых мамаши и папаши таскали за собой по магазинам, ослеплённый полуденным солнцем, Гарри стоял на крыльце Гриммо, 12, не решаясь войти, в страхе перед гулким безмолвием пустоты, ожидающим за дверью.       Он так давно не возвращался туда, что чувствовал в вибрации магии отталкивающую враждебность — дом Блэков никогда его особо не жаловал. Ощущение, словно ему нигде не осталось места, осело тяжестью в ногах. Гарри попросту не хотел идти туда, где его не ждали.       Он спустился с крыльца и сквозь неумолкающий гомон прохожих, сквозь мелкий подсвеченный солнцем снег известной дорогой направился к дому в Паучьем тупике.