Рабочее название: "Искупление"

      Это было глупо — идти туда. Его бы никто не впустил, но Гарри и не собирался заходить внутрь: побродить вокруг, заглянуть в окно, вспомнить — максимум. Будто бы он успел забыть.       Было что-то нездоровое в стремлении бесконечно сковыривать корку запёкшейся крови, но Гарри же едва вышел из больницы и имел полное право вести себя нездорово. В той больнице он оставил Драко, и Драко не представлял угрозы здесь, за стенами психиатрического отделения, в мире нормальных людей. Драко для мира нормальных людей вовсе не существовал. Его дом был пуст и безвреден.       Гарри не осознавал, что в самом деле направляется к месту, где едва не умер — снова, — пока вдали не мелькнул знакомый фасад. Он замедлился, крепче прижал к себе единолошадь, почти решил развернуться, но всё же в запретный лес после битвы он тоже возвращался, и стоял ровно там, где Авада врезалась в его грудь, где он упал замертво, где Нарцисса Малфой солгала Лорду, и стоял там живым, и дышал сладким, летним воздухом вопреки убивающему проклятью.       То же самое должно было произойти в доме Драко. Гарри должен был преодолеть себя и взглянуть в лицо страху, как делал всегда.       Он поднялся на крыльцо и ничего, кроме смутной тоски, не почувствовал. Старая дверь, медные петли, потёртая ручка. Он поднимался на это крыльцо десятки раз — десятки раз Драко открывал ему, и сейчас это не могло случиться вновь: никто не ждал за порогом. Будто что-то неправильное было в том, что дом обезлюдел. Гарри, казалось, слышал его тягостные вздохи.       Спустившись с невысокой лестницы, он взял вправо, толкнул калитку и вошёл в маленький задний дворик, припорошенный снегом. Белое полотно пересекала цепочка следов: соседский кот часто лазил гадить на газон Малфоя — в отсутствие хозяина газона гадить стало куда проще. Гарри заметил кота сидящим на заборе: тот смотрел внимательно, словно чувствовал, что подозрительный гость что-то замыслил.       Гарри ничего не замыслил. По крайней мере, не отдавал себе в том отчёта. Он заглянул в окно и узнал в нём интерьер перетекающей в гостиную кухни: навесной шкаф гарнитура, в котором Драко хранил лечебные зелья — он вставал на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки, — холодильник, обязательный атрибут бессильного в магии волшебника, край стола, над которым Гарри в моменты отчаянного желания склонял такого же отчаянно желающего Драко, спинка кресла, в котором всегда сидел Драко, стеллаж, где Драко собирал редкие экземпляры зельеварческих книг.       Драко-Драко-Драко. В каждой пылинке проклятого дома — Драко.       Он и окно это любил: любил скучный вид на лысый газон, на забор, на кусок серого неба, торчащий над крышами. Гарри часто заставал его задумчиво смотрящим сквозь стекло, забор и небо — он словно бродил где-то за гранью. Драко вздрагивал, когда Гарри тормошил его, порывисто вздыхал и рассеянно улыбался.       При всей своей кажущейся хрупкости он всё равно был чудовищем.       Гарри обошёл дом по периметру и вновь очутился у крыльца, пытаясь понять, зачем вообще ноги принесли его в Паучий тупик. Лондон гудел вокруг, поглощённый суетой близящегося праздника, а он ничего не слышал за снующей по кругу мыслью, побуждающей пробраться внутрь.       Гарри сильно сомневался, что это возможно, и точно знал, что для раздражённой психики такое приключение не пройдёт даром, но он хотел оказаться по ту сторону двери — что-то тянуло его туда. Желание проверить себя на прочность, вероятно. Он не смог встретиться с Драко лицом к лицу, так хотя бы с домом его встретиться должен.       Это же всего лишь дом: стены, пол и крыша. Пустая коробка, где гуляет сквозняк. Клетка, которую он покинул.       Драко не использовал запирающие: как престарелый магл, закрывал дверь одним лишь ключом (на его лачугу не зарились воры) и прятал запасной в козырьке над крыльцом. Он ревностно берёг лишь вход в лабораторию и там наслоил десятки заклинаний, но чтобы попасть в дом, требовалось всего-то найти ключ и не напороться на хозяина.       Хозяин совершенно точно отсутствовал, ключ с большой вероятностью лежал прямо над головой, но Гарри небезосновательно подозревал, что Отдел Тайн запаковал Малфоеву обитель как место преступления и вряд ли ему повезёт продраться сквозь сильнейшую охранную магию.       Он наконец вынул палочку, ощутив позабытый боязливый трепет — Гарри будто снова оказался в лавке Оливандера и впервые собрался колдовать. Палочка тоже отвыкла от его руки, но на заклинание обнаружения чар откликнулась — никакой защиты на двери не стояло. Гарри нахмурился и проверил вновь — ничего.       Он тихо выругался в ворот пальто. Если чары отсутствовали, значит, дело уже закрыли. Если дело закрыли, значит, им там давно уже всё понятно и Гарри со своими впечатлениями-откровениями больше не нужен. Удивительно, что закрытое дело не кончилось для Драко Поцелуем.       Гарри не стал убирать палочку — он всё же в дом Малфоя шёл, — одной рукой сдвинул доску у козырька, нащупал за ней ключ и отпер дверь — так просто, как залезть в почтовый ящик. Будто бы он не вламывался в чужой дом. Гарри вспомнил, что у него вообще-то было законное право находиться в доме своего недееспособного подопечного, но легче от этого почему-то не стало. Он спешно вошёл внутрь и замер, низведя дыхание до минимума.       Вот здесь, прямо в прихожей, он чуть не свёл Драко с ума, попытавшись стереть ему память. Здесь же Джеффри вжимал Драко в стену и требовал подчиниться.       Впереди — лестница, уводящая на второй этаж. Подозреваемый в деле об изготовлении наркотических зелий Лиам Питерс с неприкрытым самодовольством заявлял, что трахал сладкого мальчика-пожирателя прямо на этой лестнице. Когда-то мысль о Драко в чужих руках могла довести Гарри до приступа бешенства, теперь же он чувствовал тошноту.       Ему было тяжело дышать и тяжело двигаться: ноги прилипли к полу. Сердце било в рёбра болезненно, и взгляд расфокусированно плыл.       Направо — кухня-гостиная. Там он — они, великий боже — читали, говорили, ели, пили, занимались готовкой и сексом. Там Драко поцеловал Гарри в первый раз, и там же Гарри изнасиловал Драко. Тошнота усилилась, когда память воспроизвела образ изломанного тела, запачканного кровью, спермой и следами неласковых рук.       Гарри бы добежал до туалета, если бы в туалете не изнасиловали его самого, и тогда он, вспомнив, не выдержал и вывернулся прямо в прихожей у двери. Прощальный больничный завтрак оказался напрасным, палочка убрала его остатки, и Гарри почему-то испытал иррациональный стыд перед ней за то, что использовал её спустя столько времени исключительно в грязных целях: сначала проникновение в чужой дом, теперь уничтожение непереварившейся овсянки.       Горло саднило и жгло, но зато он немного очухался. За этим он и пришёл, наверное, — пережить и справиться. Хотя чёрт знает, зачем он пришёл на самом деле.       Под лестницей впереди темнел спуск в подвал. Туда-то и стоило наведаться в первую очередь: не оттягивая, сразу сорвать пластырь.       Освещая себе путь Люмосом, он спустился по скрипучим ступеням в преисподнюю, где Драко Малфой выносил приговоры и вершил казни. Единолошадь всё ещё была при нём, цветастая и нелепая, и папки впивались краями в ладонь — если бы Гарри вспомнил, что Хагрид ему сказал в одиннадцатый день рождения ("Ты волшебник, Гарри!"), он бы уменьшил весь свой скарб и сунул его в карман, но скрип ступеней, густой мрак, запах сырости, зелий и — ему это наверняка мерещилось — крови застили сознание, вытеснив всё оставшееся как малозначимое.       Две двери напротив друг друга: за одной — кладовая, где случилось как минимум два с половиной трупа; за другой — лаборатория, где Драко разливал по бутылкам свою концентрированную ненависть к человечеству. Гарри часто думал, лёжа в больнице — он там ничем другим и не мог заниматься, — о том, почему идея внушить любовь и подавить при том всякое сопротивление, превратить кого-то в пускающую слюни бесправную куклу пришла в голову именно Драко Малфою. Тому, кто с детства знал родительскую ласку, достаток, обожание пресмыкателей и катался как сыр в масле. Зачем ему вообще размышлять о жажде обладания?       Наверное, потому что мерзавцу всегда было мало.       Гарри собрался войти в кладовую, но заметил темнеющую щель между дверью лаборатории и стеной. Драко ни за что не забыл бы запереть своё святилище, так что вывод напрашивался простой: Отдел Тайн там уже похозяйничал. Настолько, что ничего ценного не осталось.       Внутри Гарри нашёл мрак и разруху. Осколки посуды укрывали пол, как снег — почерневший газон заднего двора. Вывороченные наизнанку шкафы зияли опустевшими недрами, запах разбитых в спешке зелий смешался в кислый прогорклый смрад. Хруст стекла сопроводил осторожный шаг, и Гарри замер, озираясь, рассвечивая тьму Люмосом — он едва узнавал это место.       Осиротевшая колыбель его одержимости. Он помнил её совсем другой.       Беглый осмотр не дал ничего, более тщательный — тоже. Гарри не обнаружил ни одной целой склянки: только раскрошенные колбы, пробирки, стаканы, перегоночные реторты; только грязные подсохшие лужи и изогнутые остовы штативов. Дверь дочиста разграбленного сейфа чудом держалась единственно на нижней петле. Серые стены, до недавних пор увешанные схемами, таблицами, рисунками, заметками, теперь хранили лишь обрывки клейкой ленты. Едкая вонь в тёмной глубине оказалась совершенно невыносимой, и Гарри зажал нос, гадая, был ли хоть какой-нибудь смысл в его пребывании здесь, в лаборатории, в подвале, в доме Паучьего тупика.       На кой чёрт он явился сюда? Что он хотел найти? Ответы? Успокоение?       Какая чушь.       Видимо, Мунго окончательно свёл его с ума, довершив дело, начатое Малфоем. Гарри рвано выдохнул, оглянувшись напоследок, и вышел прочь. Хрусткое эхо его шагов сгинуло за дверью.       Хотелось сбежать, если честно. Подняться по лестнице, пересечь коридор прихожей, выскочить на улицу — в мороз, снег и солнце — и навсегда забыть дорогу к пропахшей зловонными испарениями Малфоевой лачуге. И всё же Гарри оказался в кладовке.       Внутри было пусто. Отдел Тайн вынес без исключения все банки, ни одной не разбив — с готовыми зельями они обращались куда аккуратнее, — и стеллажи теперь стояли голыми. Голым стоял и стол у задней стены, на котором месяц и целую жизнь назад лежала Нарцисса.       Гарри вновь сделалось дурно.       Она живо воскресла в памяти, худая и блёклая. Послевоенные годы добавили ей проблем и морщин, но не согнули прямой спины: Нарцисса несла себя гордо, ни словом, ни жестом не демонстрировала уязвлённости, смиренно жила в старом домишке, будто в нём и родилась, но всё же немного помутилась рассудком — иначе Гарри не мог объяснить её стремление напихать в печенье потрохов и во что бы то ни стало выдать сына замуж. Бесконечно любимого сына, который вскрыл ей глотку.       Тусклые, мутные глаза, устремлённые к потолку, гипсовая кожа, синие губы и кровь, застывшая карминовыми брызгами на подбородке, поблёскивающая влажно на уверенной линии взреза, густо пропитавшая платье — такой была она в последний миг, такой Гарри запомнил её, окровавленную, и, стоя возле грубо сколоченного стола, ставшего смертным одром для Нарциссы Малфой, он возненавидел Драко нечеловечески.       Собственную мать зарезал. Чёрт знает зачем. Если бы у Гарри была мать... Ох, если бы у Гарри была мать, он бы всякому проклятью и болезни воспротивился, чтобы не навредить ей. Наверное. По крайней мере, ему хотелось в это верить.       Он опустил взгляд, уставившись в грязный серый пол. Его собственное вспоротое горло, должно быть, разлило здесь море, но Отдел Тайн всё вычистил. Выскреб кладовку наголо, избавился от крови и трупа.       Гарри впервые задумался о том, что сделали с телом Нарциссы: похоронили ли её, сожгли ли, нашли ли тех, кто мог распорядиться насчёт похорон, или она так и лежит под стазисом где-то в тёмных недрах Министерства магии, дожидаясь, когда её сын станет достаточно вменяемым. Что-то подсказывало Гарри, что Драко никогда вменяемым и не был.       Шрам на шее зудел фантомно. В голове зазвенели отчаянием прощальные слова:       любимый мой       любимый       любимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимыйлюбимый       Дерьмо. Как же крепко Гарри влип, оказывается.       Он застонал, согнувшись пополам. Папки врезались краем в дрожащие пальцы, затасканный плюш единолошади затрещал жалобно, за зажмуренными веками поплыли радужные круги, и пустой желудок снова поедупреждающе сжался. Навязчивый голос, потусторонний, несуществующий — голос сумасшедшего убийцы Драко Малфоя — наращивал громкость, оплавляя кости черепа.       ты любишь меня       любишь       любишь       Ах, чёрт, было больно. По-настоящему больно, будто кто-то полоснул по брюху и дюйм за дюймом вытягивал кишки. Гарри поразился бы реалистичности ощущений, если бы не задыхался в приступе, рухнув на колени.       Он видел тень перед собой. Тёмное пятно на полу, холод, острие тяжёлого взгляда, впившееся в затылок.       Три бурые капли сорвались с верхней губы.       Кап-кап-кап.       Гарри вдохнул запах меди и вытер нос рукавом пальто, не осмеливаясь поднять голову.       — Ты чуть не убил меня, ублюдок, — он хотел закричать, но смог только прошипеть сдавленно, и его слова прозвучали так ломано, жалко, что стало вдруг иррационально стыдно за свою слабость — неизвестно перед чем.       ты любишь меня       любишь       любишь       любишь       ты будешь всегда меня любить       А если... Если он прав?       Гарри охватил ужас, и он болезненно проскулил. Эта грязная паскуда вполне была способна сотворить неизводимый яд, отравить собой его мысли без возможности отмотать назад, и никакой целитель не нашёл бы средство против Драко Малфоя, поселившегося гнилью в сердце. Вдруг его паразитарные корни проникли так глубоко, что ни люди, ни магия не избавят теперь Гарри от ненависти и тяги к убийце, ублюдку, чудовищу?       Вдруг из этого ада нет выхода, кроме смерти?       И если так, то чья же необходима смерть?       Гарри казалось, что он близок к тому, чтобы выяснить это опытным путём, и потому, собрав последние, стремительно угасающие силы, сжав крепче и папки, и игрушку, он рванул вверх, глядя исключительно под ноги, выбежал из кладовки, взлетел на лестницу, перемахивая через три ступени, и, наконец, шагнул за порог проклятого дома.       Лёгкие ожёг морозный воздух, и от избытка кислорода, проглоченного в жадном, захлёбывающемся вдохе, небо поплыло, накренилось, меняясь местами с укрытой снегом землёй. В носу схватилась кровавая корка. Гарри тряхнул головой, чувствуя пульс в висках, и заставил себя устоять: его многострадальный нос не оценил бы падение с крыльца.       Он потёр взмокшей ладонью ноющий шрам. Ошейник натянулся и душил, напоминая о том, кому Гарри принадлежал.       Как вшивая дворовая шавка. Как дешёвая шлюха в борделе.       Его вырвало остатками овсянки на почерневшие доски. Морщась от разъедающей горло желудочной кислоты, он отплевался, перевёл дух и взмахом палочки заставил рвоту исчезнуть. Заперев дверь, сунул ключ в карман: машинально или с намерением вернуться — он не стал разбирать.       Гарри ушёл прочь, надеясь больше никогда не оказаться в подвале Малфоя. Его встреча с запретным лесом причинила куда меньше боли и куда меньше вопросов оставила после. Возможно, потому что Волдеморт не так изощрился, играя с ним. Возможно, потому что Волдеморт не признавался в любви за секунду до того, как убить.       Всё было странно, неправильно. Выворочено наизнанку. Любовь, предательство, смерть, завязанные в узел, где одно следовало за другим, где одно без другого не мыслилось. То, что случилось с ним, и то, что он испытывал в итоге — две не пересекающиеся прямые. Гарри не знал, что делать с кипящей внутри яростью.       Он плёлся по улицам Лондона без цели, без маршрута, лишь глядя на носки своих лакированных туфель. Прохожие толкали его локтями, извинялись, ворчали, проклинали и растворялись в хлопьях снега, в суете праздника. Гарри не замечал их и не слышал проклятий. Он застрял в подвале, куда так не хотел возвращаться.       Ноги не несли домой. Последнее, что было нужно ему, — это одиночество и эхо пустых стен, но именно они ждали его на Гриммо, 12. Гарри боялся вновь оказаться в тишине. Боялся того, кто в этой тишине поселился.       Он бродил по городу, подставлял лицо влажному ветру, таскал с собой единолошадь, прижимая её, озябшую, предплечьем. Дети провожали его спину любопытными взглядами, и спешащие родители нетерпеливо дёргали их, увлекая в снегопад, в метель, в наступающий новый год. Гарри не было дела ни до детей, ни до родителей, ни до нового года. Он старался не думать ни о чём, примирял себя с реальностью, исследовал город, прячась в гомонящей толпе от призрака, настойчиво шепчущего его имя.       Ты любишь меня, Гарри, — тонуло в хрусте снега под подошвами, — ты всегда будешь любить меня.       Гарри упрямо тряс головой, устремляясь вперёд. Жёлтые огни гирлянд поблёскивали маяками сквозь снежную завесь, и он шёл на свет, как мотылёк, жался к людям, спасаясь в гуле их голосов от голоса, звучащего громче собственных мыслей. Ничем хорошим это не могло кончиться. Гарри ощущал себя деревянной куклой, угодившей в стружечный станок, и должен был теперь клеить своё сердце заново.       Гермиона, храни её Мерлин, вместе с его верхней одеждой передала в Мунго и бумажник, и шарф, чтобы прятать очередной шрам национального героя, поэтому Гарри без проблем пообедал сэндвичем с говядиной из магловской закусочной и так же смог поужинать в небольшом ресторанчике, заскочив перед самым закрытием. Официантка глянула недобро, но ни слова поперёк не сказала, смиренно положила на стол меню, заверила, что их суп с клёцками невероятно хорош. Гарри заказал суп, рагу и облепиховый чай, проглотил, как и обеденный сэндвич, не чувствуя вкуса, расплатился, кивнул на дежурное пожелание счастливого нового года и не сообразил пожелать счастья в ответ.       Он снова оказался посреди снегопада, и был уже поздний вечер, и не было желания идти домой. Согретое облепиховым чаем дыхание вырывалось в зимний декабрьский воздух белёсым паром; холодало, Гарри затянул потуже шарф.       В пяти шагах от него, на углу соседствующего с рестораном мебельного магазина, невысокий магл в тёмно-синей куртке курил, выпуская густые клубы в морозную синь. Ветер нёс дым в сторону Гарри, и он вдыхал всё глубже и глубже, пока не понял вдруг, что скучает по никотину. Сам он курил редко: по пьяни или на нервах, и сегодня случился второй вариант.       — Извините, — Гарри, ёжась, поравнялся с маглом, и тот взглянул чуть снизу без интереса, не изменив выражения лица. — Не поделитесь сигаретой? И огоньком, если можно.       Магл был молодым смазливым блондином лет двадцати, не больше. Жемчужные пряди торчали из-под зелёной вязаной шапки с помпоном, кончик острого носа задирался кверху, маленькая родинка темнела на острой скуле. Тонкими, резкими чертами он походил на... Нет, чёрт, не походил. Цвет его глаз разительно отличался от цвета глаз того, на кого он не походил: карие, тёплые, как горячий шоколад, почти чёрные в сумраке. Не водянисто-серые. Не глаза безумца.       Гарри не заметил, как начал неприлично пялиться, и пропустил момент, когда магл любезно протянул ему пачку сигарет.       — Тяжёлый день? — тот усмехнулся, и на щеках его расцвели ямочки.       Мерлин великий, словно у ребёнка. Гарри понятия не имел, почему вдруг эти ямочки, и эта родинка, и эта клятая улыбка так смутили его. Хотя нет, он догадывался почему, но не мог сходу поверить.       Ему никогда не было дела до мужчин. Он никогда не засматривался на то, как мелко поблёскивает снежинка, зацепившаяся за кончик ресницы совершенно мимолётного в его жизни магла. Теперь в нём что-то неуловимо изменилось, и скорее всего причина крылась в тех самых торчащих из-под зелёной вязаной шапки жемчужных прядях.       Гарри повёл плечом, прикуривая от предложенной зажигалки.       — Вроде того.       Магл кивнул, задержал взгляд на его пальцах, обхвативших фильтр, и зачем-то напомнил:       — Сегодня же новый год.       О, да. Сложно было не заметить.       — У тяжёлых дней свободный график.       Гарри хмыкнул и наконец затянулся. Горький дым прокатился по нёбу, мягко ударил в заднюю стенку горла, заполнил лёгкие, заполнил туманом голову. Напряжение спало, мышцы окутала усталость, прожитый день показался слишком длинным, но возвращаться на Гриммо всё равно не хотелось.       Они молча курили, разглядывая снежный пух, танцующий в свете фонарей, и их молчание могло сойти за неловкое, если бы Гарри не было всё равно.       Магл оттаял первым:       — Подарок для дочери?       Гарри моргнул, недоумевая, но вспомнил про единолошадь, уныло свисающую с локтя.       — Не совсем, — он прокашлялся, представляя, каким кретином, должно быть, выставил себя. — То есть... это игрушка моей крестницы. У меня самого никого нет.       Последние слова прозвучали так, будто он искал жалости. Проклятье. Гарри чувствовал, что не вполне владеет собой: слишком много впечатлений для него одного.       Магл бросил окурок под ноги, вдавил его носком ботинка в мостовую, спрятал руки в карманы куртки и предложил вдруг:       — Не хочешь ко мне? Тут недалеко. Отпразднуем окончание тяжёлого дня.       Он улыбнулся, и Гарри в лёгком смятении уставился на его чёртовы ямочки. Всё это было странно — карие глаза, родинка, белая челка. Недвусмысленное предложение. Гарри никогда не ожидал от себя, что над чем-то подобным задумается, и совершенно немыслимым ему казалось, что на что-то подобное он уверенно ответит:       — Хочу.