Рабочее название: "Искупление"

      Идея была изначально херовая.       О чём он, блять, думал вообще?       Господи.       Гарри не узнавал самого себя. Он будто снова стал вместилищем крестража, и эти чужеродные порывистость, злость, жестокость заставляли его в ужасе предполагать, что Малфой сотворил с ним ту же мерзость, что и его возлюбленный, давно почивший хозяин. С него бы, ублюдка, сталось.       Или всё же зелье не вытравили полностью. Или эта чёртова история что-то необратимо в Гарри сломала. Или он всегда был таким: в конце концов, перед тем, как очнуться, ужаснуться содеянному, Гарри не чувствовал ничего, кроме желания продолжать.       Да, херовая была идея — исследовать свои новые предпочтения. Результаты исследований не понравились ему настолько, что он бежал теперь посреди ночи по пустынным, заснеженным улицам, путаясь в ногах, не разбирая дороги. И папки, и единолошадь Гарри, хоть и спешил, додумался прихватить с собой, чтобы не оставить следов. Мало ли.       Вдруг его будут искать.       Проклятье.       В безуспешных попытках забыть всё, что произошло, он добрался до узкого, тёмного тупика, пропахшего помоечным гниением, где никто не смог бы увидеть и услышать вихрь трансгрессии. Он отдышался, замер, вынул палочку, но понял, что не в силах сосредоточиться: в ушах до сих пор пульсировала мольба — хватит, пожалуйста, хватит, не надо, остановись.       Гарри, пожалуйста.       Пожалуйста.       И глаза — карие, тёплые, серые, как грозовое небо. Испуганные.       Два голоса в голове, умоляющие об одном.       Гарри со злости пнул ни в чём не повинный мусорный бак. Если бы он трансгрессировал сейчас, то расщепился бы на тысячу кусков. Наверняка так было бы даже лучше, но он решил отложить самоубийство и пройти пешком остаток — большую часть — пути.       Первый день нового года, первая его ночь, какие-то жалкие три часа — а Гарри уже вляпался. Как встретишь, так и проведёшь? Прекрасно. Год обещал стать запоминающимся.       На Гриммо он ввалился вымотанным, замёрзшим и мокрым от снега, попавшего за шиворот пальто. Шарф остался валяться где-то посреди улицы: Гарри был так поглощён пережёвыванием случившегося, что не заметил, когда ветер сорвал его. Он бежал из квартиры магла — Роба, Рика или, возможно, Грега — как с поля боя, будто бы Роб, Рик или Грег мог бежать за ним следом, и всё же не от призрака он спасался, а от собственной тени. Однако тень неотступно следовала за ним.       Дом на Гриммо молчал. Он стоял пустым столько времени, что успел забыться сном мертвеца, и ни скрежета половиц не издавал, ни мышиного шороха, ни тонкого звона стекла в оконных рамах. Из него, без того мрачного, ушла всякая жизнь. Рваное дыхание Гарри, припавшего спиной к входной двери, разносилось в затхлом, холодном воздухе набатным гулом.       Настрадавшаяся игрушка Розы и клятые папки рухнули на пол. Гарри бросил под ноги потяжелевшее от липкой влажности пальто, шагнул вперёд нетвёрдо, чувствуя, как ноют натруженные мышцы. Голова шла кругом, трещала, словно сухое полено в камине, и так же была охвачена пламенем. Он держался ладонью за стену, пока полз по коридору в ближайшую гостевую спальню — не в хозяйскую, нет, до второго этажа он бы ни за что не добрался — и там упал обессиленно в белое бельё постели, заснув в тот же миг, когда пульсирующего болью виска коснулась пыльная наволочка.       Гарри спал беспокойно, но снов наутро не вспомнил. Выдрессированный, как подопытная псина, больничным распорядком, он открыл глаза ровно в восемь и к собственному мгновенному удивлению уткнулся мутным взглядом в изумрудный бархатный балдахин, а не в выбеленный потолок палаты.       Первой его мыслью после осознания своего местоположения — странно и в то же время естественно — была мысль о Малфое. О том, спит ли он по-человечески или только непрерывно бредит, различает ли вообще, где сон и где явь, знает ли, когда день сменяется ночью. Знает ли, кто он такой и что натворил. Ждёт ли расплаты.       Гарри пообещал бы ему возмездие, если бы не струсил тогда. О, он так рвался прочь от Малфоя, так отчаянно хныкал, что невозможно было поверить, будто жалкое существо, повисшее в руках санитаров, и чудовище, которое Рик, Роб, Грег опрометчиво притащил в свою постель, — это один и тот же человек. Гарри Поттер, Мальчик-который-выжил-из-ума.       Мысль о магле была второй мыслью, куда более отвратительной, чем первая, и куда более отрезвляющей. Гарри приложил все усилия, чтобы не свеситься с края кровати и не вывернуться на паркет. Бесконтрольная рвота входила в какую-то нездоровую привычку.       Тем не менее он собрался и встал, нащупал потерявшиеся в постели очки, встряхнулся, отбросил всё, что настойчиво давило на виски, размял позвоночник и едва не упал от приступа головокружения, но вовремя ухватился за изножье кровати. Накануне Гарри не удосужился снять ни одежду, ни обувь, и его тело ныло теперь; он взмок, пока бежал через половину Лондона, хлопковая рубашка за ночь присохла к спине, кожа зудела, ему требовался душ и, возможно, лоботомия, чтобы смыть сразу и грязь, и воспоминания.       Гарри ограничился душем. Он так давно не был дома, что сам себе казался чужаком среди вензелей и шёлка. Кран в ванной, отлаженный магией, тихо пускал струю воды, вынуждая против воли проводить параллели: в ванной Драко дела обстояли куда хуже — в ванной Драко раздражающе гудели трубы, вода пахла ржавчиной и цвет имела соответствующий. По закону жанра заносчивому Малфою, чистокровному зализанному выблядку, не полагалась царапать белую нежную задницу о рыжие язвы пожелтевшей эмали, как не полагалась Поттеру наслаждаться роскошью родового поместья Блэков, но жизнь из всего многообразия жанров, очевидно, предпочитала комедию.       Гарри бы посмеялся, если бы не был одной из кукол, нанизанных на палец, и всё же прохладный душ помог ему относительно очухаться, окончательно проснуться и отчасти даже смириться с новым дерьмовым положением.       Да, он двинулся. Наверное, это стоило принять так же спокойно, как извечную лондонскую сырость. Гарри лениво размышлял за чашкой кофе о том, что ему, возможно, было самое место среди мягких стен на шестом этаже Мунго, но почти наверняка — и это страшнее всего — места ему вовсе нигде не было. Ни в пустом без жены — бывшей, чёрт возьми, жены — мрачном особняке, ни в родной когда-то, но теперь отрёкшейся от него Норе, ни среди друзей, ни среди коллег, ни, пожалуй, среди жителей магической Британии.       Он потерял нити, направления и маяки, и он оставил далеко позади те дни, когда мог о чём-то мечтать. Гарри ощущал себя выпотрошенной гниющей тушей.       После гадкого кофе, не найдя никакой приличной еды в полузаброшенном доме, он снова завалился спать, исчерпав силы терпеть действительность. Ему снились сны, или воспоминания, или воспоминания, выкрученные подсознанием в гиперболизированный ужас, но очнулся он с криком и тут же забыл, что видел. Кажется, там было много тьмы и железа.       Гарри проспал весь день, и за окном давно свечерело, а снег всё сыпал и сыпал. Есть хотелось так, что сводило желудок. В надежде найти второе дно у кухонных ящиков он отправился на повторные поиски, но у них с Джинни не было привычки хранить запасы, потому даже завалящей пачки макарон не обнаружилось — одни только банки со специями и прочая несъедобная дрянь.       Выходить из дома он не собирался. При мысли о том, что доставку придётся прождать ещё час или два, кишки сворачивались в узелок, становилось тошно, и Гарри начинал всерьёз задумываться о банках со специями. Голод никогда прежде не доводил его до отчаяния — подобного не случалось даже в славные времена проживания с Дурслями, — но дело было не в голоде как таковом, а в необходимости решать проблему и абсолютном бессилии перед ней.       Гарри взвыл, захлопнув дверцу шкафчика. Внутри что-то с грохотом упало, покатилось, и он решил эту дверцу больше никогда не открывать.       Оставалась доставка.       Магический мир в вопросах сервиса проигрывал по всем фронтам, потому надежда была исключительно на маглов. В любимчиках у Гарри числился китайский ресторанчик, ютившийся между соседним домом и зданием районной администрации, но тот первого января отказывался работать, как и итальянская пиццерия через два квартала от Гриммо, значащаяся второй в списке приоритетов. Зато хотдожная с почётного третьего места лепила свои чудесные хотдоги круглосуточно и без выходных, — нужно было только найти магловский мобильник.       Мучительно мечтая о горячей сосиске, Гарри безуспешно обшарил тумбочку в спальне, после — комод в прихожей, но, вывернув наизнанку нижний ящик, вспомнил, наконец, что в последний раз видел мобильник на каминной полке: он тогда заказывал свою любимую китайскую лапшу, чтобы угостить ею Драко, не подозревая даже, чем обернётся его забота.       Гарри застыл на входе в гостиную, уставившись в дальний её угол, где переливалась цветными огнями куцая ёлка. Никаких ёлок он, разумеется, не наряжал и смело решил поначалу, что это дело рук Джинни, однако стопка коробок внизу, под поблёскивающим пухом мишуры, напомнила об обещании Гермионы доставить рождественские подарки прямо ему домой. Тем не менее Гарри надеялся, что среди подарков окажется хотя бы открытка от бывшей (позабывшей о нём) жены.       Открытку он не нашёл, но печаль его быстро растаяла, когда в пестреющей красками картонной куче, завёрнутый в жёлтую шуршащую фольгу, вдруг обнаружился мясной пирог Молли-храни-её-Мерлин-Уизли, укрытый чарами стазиса и потому до сих пор горячий. Из груди невольно и жалко вырвался восторженный скулёж, точно унизительный голодный писк щенка, нашедшего розовый сосок на брюхе матери, и Гарри, не вставая с пола, привалившись спиной к креслу и не удосужившись даже согреть себе чаю, съел пирог целиком: он отламывал куски, толкал их в рот и жадно, с наслаждением жевал. Отвратительное, должно быть, зрелище, но никто не смотрел на него — никто в его огромном, пустом доме не смотрел на него.       Мелкие лампочки гирлянды мерцали во тьме гостиной, будто вспышки крошечных заклятий. От их мерного мельтешения, от тяжести в животе, от смертельной усталости, нежелания двигать руками, ногами и мыслями, веки закрылись сами собой, тело обмякло, и Гарри собрался снова уснуть прямо здесь, на полу возле ёлки, возле груды нераспакованных подарков, но камин затрещал вдруг и исторг из недр всклоченную Гермиону.       Гарри вытаращился на неё, моргнул основательно, а она не исчезла: стряхнула с рукавов мантии летучий порох, встретилась с ним взглядом и сказала:       — Вот-те раз.       Лица её не было видно во мраке, но голос прозвучал удивлённым.       Через мгновение камин выплюнул малышку Розу и тут же следом — Рона, которого от падения на дочь удержала лишь отчаянно крепкая хватка жены.       — Дядя Гарри! — воскликнула Роза, не подозревающая о своем только что случившемся чудесном спасении, и бросилась в объятья — Гарри едва успел раскинуть руки, как она врезалась в его грудь.       Растерянный Рон, проследив за её траекторией, смог наконец того дядю Гарри обнаружить.       — О, приятель, ты чего тут?       Если б он знал.       — Подарки открываю, — и это было почти полностью правдой.       Роза, звонко чмокнув его в щёку, убежала к Гермионе, чтобы та помогла ей с пуговицами на пальто, слишком большими для её маленьких пальчиков. Рон хмыкнул, скинув на диван припорошенную снегом мантию.       — Вижу, с маминым подарком ты уже расправился.       Гарри опустил взгляд на свою застиранную футболку и обнаружил себя покрытым таким количеством крошек, что из них запросто собрался бы ещё один кусок пирога. В районе пупка покоился достаточно внушительный ошмёток мяса, и, мгновенно проиграв приличиям, Гарри сунул его в рот.       Он виновато пожал плечами в ответ на случившуюся, осуждающе громкую тишину, и признался в надежде на снисхождение:       — Это был самый вкусный пирог в моей жизни.       Рон с глубоким пониманием улыбнулся, влажно сверкнув зубами в жидком свете гирлянды.       — Так ей и передам.       Избавившись от верхней одежды, Уизли полным составом плюхнулись рядом, подперев его плечами с обеих сторон. Роза оседлала усыпанные крошками нижние конечности безропотного дяди Гарри и принялась ощутимо скакать прямо на коленных чашечках, в мельчайших деталях описывая подарки, полученные ею на рождество.       Рон настоял на том, чтобы Гарри открыл свои прямо сейчас, и Гарри мысленно вознёс ему хвалу за предоставленную возможность избавиться от тараторящей егозы. По очереди, начиная с самой маленькой, он распаковал каждую коробку — их было шесть всего, — ощущая позабытое тепло в груди: внутри обнаружились свитер в клетку, шарф с кисточками, ярко-красные перчатки, книга о проклятьях (немой призыв обеспокоенной Гермионы тщательнее себя беречь), огромная синяя кружка со снующим по стенкам золотым снитчем, зачарованный стеклянный шар, показывающий Лондонскую погоду (за холодными тонкими стенками свирепо вилась белая пурга — очевидно, снег так и не думал прекращаться), шоколад, печенье и, наконец, серебряный браслет с крошечной фигуркой совы, потому что Флёр обожала дарить украшения всем, кто был ей хотя бы немного знаком.       Окружённый обрывками упаковочной бумаги, Гарри обмотал шарф вокруг шеи, будто дурачась, но в действительности желая спрятать шрам от излишне встревоженных взглядов, мимоходом за него цепляющихся. Гермиона тускло улыбнулась, Рон сделал вид, что не разгадал манёвра, а Роза продолжила болтать о Джимми Радецки, лизоблюдском любимчике миссис Фитцбейкер, который, как она настойчиво утверждала, был тем ещё фруктом (и втихаря ел козявки). Слушая её почти внимательно, Гарри пытался понять, откуда в лексиконе четырёхлетней девочки могло взяться слово "лизоблюдский" и знает ли она, что это слово значит. Потому что сам он не знал — только догадывался.       Оставшись сидеть возле ёлки, не зажигая свет, они развернули печенье и шоколад, приманили четыре чайные пары из кухни, заварили один пакетик чая на всех — единственный завалявшийся — и болтали, болтали, болтали: о рождестве, о Джимми, о том, как отпраздновали новый год (Гарри никак не праздновал, только спал), о том, что Гарри стоило не спать, а присоединиться к ним ("Конечно, Джинни была с Нилом, но что с того?"), о том, как все переживали за него и как мечтают поскорее увидеться.       Драко Малфой и их с Гарри внезапная связь висели в воздухе, как душащее пыльное облако: разговор так тщательно обходил вопросы, застывшие в глазах Рона и Гермионы, что было почти неловко. Гарри не хотел даже поверхостно обсуждать произошедшее, и слон в комнате, отчаянно прикидывающийся незаметным, его полностью устраивал. Ему нравилось не думать и не вспоминать, нравилось притворяться, что всё в порядке, и на час или два он забыл о вчерашнем дне, сегодняшнем утре, о том, что придётся как-то жить дальше.       Уизли собрались уходить, как только Роза начала зевать и тереть глаза. Гарри, спохватившись, сунул единолошадь ей под локоть, когда она уже дремала на плече отца, готового войти в камин. Перед тем, как раствориться в пламени, Рон улыбнулся на прощанье: его улыбка показалась Гарри горькой, но он списал это на игру света и воображения.       Оставшись с ним наедине, Гермиона вдруг переменилась в лице и не спросила даже, а констатировала:       — Позже ты расскажешь мне всё, что сможешь.       Она вцепилась в плечи Гарри так порывисто и крепко, что тот опешил, застыл и не шевелился до тех пор, пока Гермиона не решила, что с него хватит. С тем же выражением воинственной решимости она исчезла в камине вслед за мужем и дочерью.       На Гриммо снова стало тихо. Гарри растерянно оглядел гостиную, прислушался к редким, смазанным звукам: за окном выла метель, и низко гудел ветер в дымоходе, но ничто не выдавало присутствия людей — человечество будто сгинуло в снежной буре, а он опять был один. И, возможно, Гарри заслуживал одиночество.       Ему не удавалось заснуть до самого утра: воспоминания роились, как мухи над куском мяса, вместе с воспоминаниями приходили боль, стыд, паника, тошнота. Гарри пытался убедить себя, что страх — это нормально, но с тем маглом он чувствовал не страх, а жажду. И хотел идти до конца.       Карие глаза, исчерченные капиллярами белки, слёзы, мольбы, пальцы на запястьях — Мерлин, он бы не поступил так. Он не поступал так до тех пор, пока так не поступили с ним.       Лишь на рассвете Гарри смог забыться на пару часов и не успел увидеть сны до того, как прозвенел будильник. Второе января, первый рабочий день нового года и первый рабочий день после Малфоя, комы, Мунго. Гарри не был уверен, что ему требовалось явиться в министерство — никто не уточнял насчёт больничного, никто и не знал, что он накануне выписался. Но стены дома будто сдвигались, сжимали воздух, нагнетали давление, и терпеть тишину не осталось сил.       Оказалось, его в самом деле не ждали.       — Что ты здесь делаешь, Поттер? — вместо приветствия сказал Ричардсон, встретившийся ему в коридоре. В одной руке тот держал кружку, в другой — коробку, вид имел свой обычный суровый и смотрел на Гарри, как на инфернала, с любопытством и затаённым ужасом.       — Я здесь работаю, — мрачно напомнил Гарри, распрямив спину, жалея о том, что всё же решил притащиться в это забытое богом место.       У Ричардсона нервно дёрнулась бровь.       — А как же больничный?       При мысли об оглушительном гуле ветра в дымоходе желудок скрутило спазмом.       — Не нуждаюсь.       — Ну, это не тебе решать.       Прекрасно. Кто бы сомневался.       Ричардсон фыркнул, качнул головой, отхлебнул из кружки, стараясь не облить невыразимскую мантию, и продолжил путь в кабинет, напоследок бросив через плечо:       — Нолан хотел поговорить с тобой.       Гарри моргнул в растерянности.       — О чём?       — О погоде. Иди и спроси у него.       Он скрылся за дверью своего кабинета, едва не уронив коробку, и даже не взглянул на Гарри, застывшего посреди коридора с отчётливым ощущением, будто он тут лишний. "Тут" — это скорее всего везде.       Конечно, Нолан должен был поговорить с ним: когда-нибудь наверняка, но вряд ли так срочно. Хотя, если подумать, ничего особенного не крылось в обычном желании обсудить случившееся с потерпевшим, узнать детали, обстоятельства, вот только Нолан как руководитель отдела не занимался подобным. Наверняка, разговор намечался более личный. Перспектива личного разговора с начальником виделась Гарри удручающе неловкой.       Он нашёл Нолана в его привычном месте обитания: за массивным столом с табличкой "М.Э. Нолан, глава Отдела тайн". Тот сосредоточенно выводил в бумагах свою важную размашистую подпись, когда Гарри пересёк порог, и, увидев его в проёме, нахмурился.       — Поттер.       В этом бесцветном "Поттер" не было ни тени эмоций — только сухая констатация, но несмотря на кажущееся безразличие цепкий взгляд придирчиво прошёлся по нему сверху вниз, и Гарри поёжился, сдерживая порыв натянуть свой без того высокий воротник до самой макушки.       — Мистер Нолан, — он кивнул, остановившись посреди кабинета.       — Как ты?       Как после неудачной трансгрессии.       Гарри невесело усмехнулся.       — Обзавёлся новым украшением.       Собираясь утром на работу, он тысячу раз посмотрел в зеркало, желая убедиться, что водолазка, которую ему пришлось надеть едва ли не впервые в жизни, надёжно скрывала свежий шрам, но теперь, когда Нолан так пытливо пялился, Гарри всерьез засомневался, что его ошейник не обнажился случайно, что поверх воротника не торчит свидетельство его беспомощности. Он не совладал с собой — даже не успел осознать необходимость особого контроля — и вскинул руку к шее, чувствуя дрожь в пальцах: шрам не был виден. Зато панический страх Гарри всплыл на поверхность, как разлагающееся тело утопленника.       Тем не менее взгляд Нолана не изменился. Он не продемонстрировал ни осуждения, ни сочувствия, но глухо произнёс:       — Ты был прав.       Вот как. Гарри не сдержал нервозно-истеричного смешка.       — Неужели?       — Не ёрничай. Мне чертовски жаль, что это приключилось с тобой, — Нолан говорил искренне — в том не стоило сомневаться, однако его опоздавшие сожаления не могли исправить случившегося. — Ты был прав абсолютно во всем, поэтому перетаскивай свои вещички обратно.       Не то чтобы Гарри не ожидал: он допускал такой исход, но откровенно не горел желаем возвращаться туда, откуда его выгнали, о чём и сообщил уклончиво:       — Мне и в отделе обливиаторов неплохо.       — Твоё место здесь.       — Я подумаю.       — Поттер.       Нолан стиснул в пальцах ручку, глянул исподлобья, каждую букву его фамилии подчеркнул, но Гарри был пуганый, и потому повторил упрямо:       — Я подумаю.       Брови Нолана, широкие и густые, грозно сошлись, призывая подумать прямо сейчас и обязательно дать правильный ответ. Разговор, с самого начала обещавший неловкость, совершенно зашёл в тупик, и Гарри гадал, как бы поскорее привести его к логическому завершению, потому ляпнул первое, что пришло в голову:       — Что насчёт Малфоя? Был суд?       И даже ни на одном звуке не запнулся. Мысли о Малфое так тесно переплелись с его буднями и сознанием, что стали будто бы неотъемлемой их частью, досадной действительностью, с которой приходилось мириться, как с какой-нибудь опротивевшей мигренью.       Призывающие к безусловному повиновению брови вернулись на положенное им место, и Гарри настроился на новый, более неприятный виток их, казалось, никуда не ведущей беседы.       — Был, — Нолан выдохнул устало, стиснув переносицу пальцами. — Малфой невменяем, дело закрыто, его разработки изъяты, — он криво усмехнулся, опустил руку, и Гарри заметил синие пятна чернил у него на носу. — Умеешь сбрасывать Империус?       Вряд ли это можно было назвать умением, скорее острой необходимостью.       — Пришлось научиться, — Гарри пожал плечами.       — Этому нельзя научиться, везучий ты засранец.       Засранца, которому приходится сбрасывать Империус, сложно назвать везучим. И если речь шла о врождённой особенности, то возникал закономерный вопрос: на кой чёрт жизнь припасла такой талант для мальчика из чулана? Видимо, это была его судьба — влипать в неприятности.       Гарри смотрел на чернильные пятна и гадал, должен ли сообщить о них. В итоге решил не мучиться, оставить приличия для приличных и, направив на Нолана палочку, без лишних слов применил к нему очищающее.       Ошарашенный Нолан, получивший по носу заклятием, растерялся на мгновение, после взглянул на свои перепачканные пальцы, задумчиво растёр чернила между подушечек и потребовал строго:       — Прекрати так делать.       Нисколько не пристыженный Гарри прошёлся очищающим и по его пальцам.       — Тогда пишите карандашом.       Нолан собрался сказать что-то наверняка малоприятное, возможно, даже сопроводить малоприятное угрозами: он открыл рот, вдохнул глубоко, наставил ручку на Гарри, но Гарри его опередил:       — Это Малфой убил Генри, — выпалил он, чувствуя, как стремительно заходится сердце в груди: с места в карьер, да-да, излюбленный метод — ему надоело ходить вокруг да около. Ведь не ради того, чтобы справиться о здоровье, Нолан его позвал. — И Уильямса. И, судя по всему, свою мать.       Ручка замерла на мгновение в воздухе и опустилась на стол в сопровождении тишины.       — Мы знаем, — Нолан кивнул: конечно, они не могли не знать. Отдел тайн обязан знать всё на свете. — У него было зелье, записи, рецепты, и его врач предоставила нам некоторые сведения. Всё, что смогла выудить из его перемолотых в кашу мозгов.       У Гарри что-то сжалось внутри на миг, вспыхнуло и погасло: сочувствие или гнев — не разобрать.       — И что же она выудила?       — Немного. Он бредил, она собирала обрывки фраз, передавала нам.       Выходило, что Драко в самом деле не имел никакой связи с реальностью — ни короткими эпизодами, ни проблесками здравомыслия. Сумасшедший, забывшийся в бреду — вот кем стал его мучитель. Миссис Бирн говорила об этом, но её авторитет несколько померк для Гарри после того, как она использовала на нём неизвестное, но наверняка околонепростительное заклинание.       Это казалось неправильным. Воплощённое зло должно внушать ужас, заставлять трепетать перед его несокрушимым величеством хотя бы затем, чтобы у жертвы нашлись оправдания своей слабости. Но Драко был сломлен — так же, как сломлен Гарри. И будто сам был жертвой.       Но кто же тогда виноват?       — Что двигало им? — спросил Гарри, игнорируя дрожь в голосе. — Зачем он... — сделал это со мной. — Зачем...       Зачем ты искалечил меня, Драко?       Вряд ли Нолан мог знать причину, но кто-то же должен был знать. Кто-то же должен был объяснить, какого чёрта все злодеи мира нацелились на Гарри Поттера, и наконец ответить на вопрос, злодей ли проклятый Драко Малфой.       Нолан сказал:       — Он просто болен.       Так забавно.       Просто. Всего лишь болезнь, не стоит преувеличивать.       Гарри глухо рассмеялся, качая головой. Кулаки сжались: он и не заметил, как тело, словно предчувствия нападение, налились напряжением. Куда больше его волновала проступающая влага в уголках глаз. Было бы стыдно разныться — ха-ха, Поттер, тебя трахал мужик, и теперь ты хнычешь, как жалкая дырка, — и он заморгал часто, надеясь скрыть предательский блеск глаз в неярком освещении.       — Значит, мне надо простить, обняться с ним и вместе поплакать? — Гарри не хотел, чтобы это прозвучало так резко и болезненно, слишком откровенно для человека, прячущего слёзы, но Нолан и сейчас сохранил лицо непроницаемым.       — Ни в коем случае, — ответил он. — Лишь перестать искать причину. У его действий нет логики.       Сомнительное утверждение. Всякие действия Драко имели логику — спорную, но всё же: любой его выбор вёл к достижению желаемого. Он плевал на цену: деньги папаши, собственная честь, чья-то жизнь — ничто в сравнении с обладанием. Драко хотел — Драко получал. Такая вот простая логика.       Или же не такая простая. Или желания принадлежали не ему, и сам он был средством, пущенным в расход.       Потому что Тень — это проклятье.       — Я нашёл в подвале записную книжку Генри, — сказал Гарри, оторвавшись от созерцания носков своих туфель. Слёзы отступили, и он смог наконец поднять голову. — Он умирал там, видимо, но успел оставить послание.       Нолан выгнул бровь.       — Что за послание?       — Достаточно интересное, — ошеломляющее, скорее — если не окажется ошибочным. Гарри на выдохе произнёс: — Малфой не псих, Тень — проклятье. Такое послание. Это может быть правдой?       Тень — проклятье. Проклятье. Казалось, эти слова отпечатались на его костях.       Судя по застывшему взгляду, Нолана не особо впечатлила информация.       — Всё, что не нарушает законы вселенной, может быть правдой, но какая теперь разница? —сказал он, коротко пожав плечами. — Проклятье или болезнь — это ничего не меняет: умалишённый Малфой до конца своих дней будет гнить в Мунго.       Гарри возразил:       — Проклятье можно снять.       — Даже не думай.       Вмиг нахмурившись, Нолан пригрозил пальцем, и тон его очевидно не терпел никаких возражений, но — чёрт! — Гарри в самом деле думал. Сам не знал до сих пор, что собирается искать истину, но, видимо, стремление вырывать зло с корнем родилось вперёд него.       — Если он проклят, то вина лежит на том, кто его проклял.       Нолан сжал кулаки и взвыл:       — Поттер, дементор тебя задери, ты опять за своё!       Гарри с вызовом вздёрнул подбородок.       — Вернусь, если позволите снова открыть дело.       — Что ещё за дурацкие условия? — Нолан растерялся, заморгал, как кукла, не веря собственным ушам. Гарри, если честно, и сам своим не до конца верил: он в самом деле собирался выяснить, насильник ли его насильник? Видимо, его всё же рано выпустили из Мунго. — Тебе мало досталось от него, что ли? Откуда эта самоубийственная тяга лезть без поклона в зад гиппогрифа?       Кто бы знал!       — Я просто хочу докопаться до правды.       — Правду ему подавай, — Нолан всплеснул руками, хлопнул ладонями по столу, и несчастная ручка, дрогнув, скатилась на пол. Проводив её полным усталого безразличия взглядом, он отмахнулся: — Хер с тобой, ты же, баран, не отступишься. Открывай дело, ищи иголку в стоге сена, хоть дух его покойной мамаши вызывай — мне насрать, только не заигрывайся, — сдавив виски пальцами, он закрыл глаза, со стоном выдохнул, красноречиво демонстрируя, как глубоко у него в печёнках засел Поттер со своим непрошибаемым упрямством, и добавил неохотно: — Лорейн тебе поможет. Не угробь её, ради Мерлина.       "Как угробил Генри" посвисло в воздухе, оставшись неозвученным. Генри верил в невиновность Малфоя, и, возможно, хотя бы ради него стоило попробовать.       Да, ради него, исключительно ради него.       — Пойду перетащу вещи, — Гарри кивнул на дверь, решив поскорее сбежать, пока никто не передумал, и уже напоследок уточнил: — Ричардсон в курсе?       — Конечно. Это он умолял забрать тебя назад.       — А Джинни?       Нолан ответил насмешливо:       — Ждёт с распростёртыми объятьями, — и пополз под стол искать укатившуюся ручку.       Лысая голова исчезла за краем столешницы, там запыхтела, заматерилась, и нужно было уходить, но Гарри волновал ещё один момент:       — Что стало с телом Нарциссы?       Вылезая обратно, Нолан ударился об стол затылком. В его снова перемазанных чернилами пальцах золотым пером поблёскивала злосчастная ручка.       — Ничего не стало, — он фыркнул, потирая затылок. — Она в морге под стазисом. Можешь заглянуть к ней: вопрос о её погребении решать теперь тебе, Поттер.       Хотелось спросить, какого чёрта, но Гарри вспомнил какого и захлопнул открывшийся было рот: клятое опекунство. Никто не собирался ждать, когда Малфой соизволит очухаться, чтобы распорядиться насчёт похорон матери, потому распоряжаться придётся ответственному дееспособному лицу. То есть снова выжившему Гарри Поттеру.       Гарри Поттер жалел о том, что выжил, каждый божий день. Он обвёл глазами потолок и, перед тем как открыть дверь, бросил в Нолана очередное очищающее, а после тут же прошмыгнул в коридор. Уже в спину ему прилетело приглушённое: "Прекрати так делать!".       Сунув палочку в карман мантии, Гарри направился к лестнице, ведущей в морг.