Ночное рандеву

      На следующее утро я встал разбитым. Голова болела: по-видимому, из-за вчерашней истерики на улице. В душе было пусто, точно из неё вытрясли всё живое — остался только ничем не заполненный сосуд.       Я стоял в преддверии неведомого и глубокого. 30 декабря чувствовалось как затишье после бури. Но означало ли это, что она вновь меня не настигнет? Я не знал.       Внезапно я вспомнил Лёшу. Он был ярым гомофобом, ненавидел людей, подобных мне — чего таить, за людей он нас вовсе не считал. Мы общались с ним не так уж и много, чтобы называться друзьями, но приятелями и товарищами всё же считались. В школу Лёши я перешёл только в пятом классе, но даже тогда в свои 12 лет почувствовал, что влюблён в него. От него веяло духовной силой, независимостью, решимостью — всем тем, чего мне так всегда не хватало самому. Я боялся его, но всё же гордился, что у меня есть такой знакомый.       На занятиях я украдкой поглядывал на Лёшу. Я представлял, как летом мы будем гулять вместе, кушать попкорн, пить газировку, смеяться; представлял, как его улыбка будет озарять моё лицо; представлял, как Лёша будет рассказывать мне что-то про идеологии, а я лишь буду учтиво слушать его. Я страдал платонической любовью — именно что страдал, поскольку заведомо знал, что всем моим грёзам не суждено было когда-либо сбыться.       Ни в школе, ни в теннисном клубе мы с Лёшей много не общались. Я боялся показаться слишком навязчивым, да и к тому же опасался слухов. Если бы кто-то узнал о моей ориентации, то навряд ли бы я надолго задержался в этом мире. Уж такого позора пережить бы я не смог.       Впрочем, 30 декабря я провёл дома вместе с компьютером. В школу идти не нужно было, ибо мороз не позволял, а других занятий и не нашлось.       Родители под вечер вернулись вместе, притащив с собой настоящую ёлку и гирлянды. Я был так рад, что даже забыл их спросить, а где они вообще ночевали. Оставшуюся часть вечера я провёл вместе с мамой и папой, наряжая ель и попутно разговаривая о жизни. Я был счастлив.