Приключенческие тексты

Свет, едва пробивавшийся сквозь витражи с изображениями фигур святых, озарял часовню, где возле алтаря стояли носилки с неподвижно застывшим на них Ла Молем. Молодой человек полулежал, опираясь лопатками на каменную стену и еле дышал. Простыня скрывала очертания его тела, смертельная бледность и липкий пот заливали словно бы вылепленное из воска лицо. Едва носильщики, доставившие Коконнаса в часовню, ушли, и их шаги затихли снаружи, пьемонтец слетел со своего ложа и кинулся к распростёртому на полу другу. То же самое сделали две женщины, выпорхнувшие откуда-то из тёмной ниши, где притаились. Это были Анриетта и Маргарита. Но как только руки королевы Наваррской коснулись плеч ла Моля, тот испустил страшный крик нечеловеческой боли. Голова его поникла, по вискам заструился пот. — Что с тобой? — Маргарита отшатнулась, бледная, как и её любовник, сознание которого, казалось, висело на волоске. — Его пытали по-настоящему, — прошептал Коконнас, чувствуя, что у него подгибаются колени от чудовищной догадки: это душераздирающие крики Ла Моля он и слышал из своей камеры. Самому ему повезло: палач Парижского суда, мэтр Кабош, лишь инсценировал пытку «испанским сапогом», пытку, которая дробила несчастным жертвам кости ног, превращая их в крошево. Таковая милость была оказана Коконнасу за то, что он некогда не погнушался пожать палачу руку, в то время как Ла Моль тогда остался в стороне. Бедняга, видимо, тоже это вспомнил. Приоткрыв тусклые от боли глаза, он промолвил, едва шевеля запёкшимися губами: — Я поплатился за свою гордыню. Беги же, друг, оставь меня, ты же видишь, я не в состоянии сделать ни шагу. Коконнас стиснул челюсти и очень осторожно потянул на себя простыню, прикрывавшую тело друга. Едва гляну вниз, на открывшееся зрелище, женщины отвернулись с горестными рыданиями. Взорам их предстало ужасающее месиво. Тело Ла Моля, некогда такое сильное и стройное, превратилось в мешанину из раздробленных костей и лохмотьев. Все суставы были вывернуты самым неестественным образом, будто у куклы, которую, развлекаясь, уродовал жестокий ребёнок. Кое-где обломки костей прорывали вздувшуюся волдырями, почерневшую от ожогов кожу и торчали наружу. Сочившаяся сукровица пропитывала и без того заскорузлые лохмотья ткани. Да, мэтр Кабош был мастером своего дела. — Но я ничего им не сказал, — прошептал Ла Моль коснеющим языком, не выдал тебя, Маргарита, мой цветок, любовь моя. Именно поэтому пытка была столь жестокой, догадался Коконнас. — Боже милостивый, — рыдала Маргарита, в отчаянии заламывая руки. — О, как ты допустил такое?! Коконнас окаменел, не в силах оторвать взгляда от страшного зрелища. Та же самая участь могла постигнуть и его! Пьемонтец понятия не имел, как это друг ещё дышал, не потеряв сознания от нечеловеческой боли. Стало совершенно ясным, что ни идти, как они предполагали, планируя побег, ни сесть верхом на лошадь он не в состоянии. Под тихий плач замерших у стены женщин пьемонтец кусал губы, не зная, на что решиться. Наконец он окликнул герцогиню: — Отдай тюремщику обещанную плату, Анриетта. Мы всё же попытаемся бежать. Не ходите за нами, ступайте во дворец. Если нам не удастся скрыться, мы, по крайней мере, умрём вместе и свободными. С этими словами он подошёл к Ла Молю, взиравшему на него мутными от боли, непонимающими глазами. Склонившись над ним, он нежно поцеловал друга в сухие губы, а потом коротко, резко и сильно ударил его кулаком в висок. Наконец-то несчастный лишился сознания. Пьемонтец повернулся к тюремщику, суетливо прятавшему за пазуху кошель с золотыми. Лицо Коконнаса, очевидно, было страшным, потому что тот попятился. Но тут же прикрыл глаза, покорно ожидая заранее оговоренного удара, который должен был свалить бездыханным и его — на какое-то время, чтобы он, очнувшись, смог поднять тревогу. Коконнас безжалостным ударом опрокинул тюремщика на каменный пол часовни. А потом, бережно завернув Ла Моля в прикрывавшую его окровавленную простыню, будто в саван, он поднял его на руки так, словно друг был ребёнком. — Наш домик в предместье, — надломленным голосом крикнула вослед Маргарита, с мольбой простирая к ним руки. — Я тотчас пошлю туда лучших лекарей, заплачу им столько, сколько они попросят! Коконнас не отвечал. В горле у него стоял комок. Ла Моль ещё дышал, уронив голову ему на плечо, но даже в забытьи глухо стонал от невыносимой боли. Коконнас немедленно прикончил бы свою собаку или лошадь, находись она в таком состоянии, чтобы избавить её от адовых мук. Он сделал ещё несколько шагов и вышел наружу, где его ждал верховой слуга. В лицо повеял воздух свободы, и по щекам Коконнаса заструились беспомощные слёзы. Но он намеревался сразиться за жизнь друга хоть с самим дьяволом. Глубоко вздохнув, он на краткий миг передал тело Ла Моля слуге, уселся в седло, а потом снова взял друга на руки. Тот слегка пошевелился, но не пришёл в сознание. Яростно выругавшись, Коконнас пришпорил коня.