Приключенческие тексты

Солнце, солнце, солнце, солнце, солнце сделало нашу кожу чёрной, как плоть эбенового дерева, и сейчас льёт с неба свои благодатные, свои неистовые лучи. По моему лицу струится пот, как и по лицам моих товарищей, насквозь пропитывая волосы на головах и остатки тряпья, которыми прикрыты чресла. Наши тела испещрены свежими вспухшими рубцами от кнута, а раны от ножей, стрел и копий прикрыты окровавленными лоскутами или просто листьями. Мы — остатки разбитого войска короля Мбунгу, мы захвачены в плен вождём Отоми, нас гонят к прибрежному городу пиратов и работорговцев, чтобы продать там белым людям, чья кожа похожа на выпученные белёсые глаза мёртвых рыб. В гавани нас посадят на корабли и повезут в неведомую даль, к тем берегам, откуда никто из чернокожих никогда не возвращался. Я пытаюсь сглотнуть слюну, но глотка у меня будто забита песком родной пустыни. Солнце невыносимо печёт, порезы, прочерченные ритуальным копьём колдуна, горят таким же огнём. Кровь запеклась на них. Солнце, солнце, солнце, солнце, солнце смотрит на нас сверху. Из-под наших босых ног подымается бурая пыль. Звякают кандалы. Мы ступаем медленно. Щёлкают бичи надсмотрщиков. Впереди видны башни города работорговцев. Надсмотрщик вновь повелительно взмахивает бичом, и тогда наши женщины, что идут впереди нас, начинают мерно петь глубокими сильными голосами. Их всего дюжина против наших девяти дюжин. И они не скованы. Они совершенно обнажены. Блестят на солнце их круглые ягодицы, гибкие спины, стройные плечи. Их певучие голоса похожи на звуки боевых рогов. Ближе, ближе, ближе, ближе, ближе башни города белых, его узкие улицы. Работорговцы выходят нам навстречу. Их глаза округляются от восхищения и вожделения. Вождь Отоми прислал сильных рабов и красивых рабынь! Они не сводят глаз с наших женщин, которые продолжают петь, грациозно покачивая бёдрами в такт. ...Белый убил моего отца — Гордого моего отца. Белый опозорил мать мою — Мою красавицу мать. Белый заставил моего брата, Могучего моего брата, Спину под солнцем гнуть... Работорговцы не понимают, о чём поют наши женщины. Они только алчно смотрят на них, особенно на вышагивающую впереди пышногрудую Вунулаки, чью наготу прикрывают только браслеты на руках, а она ещё выше поднимает голову под похотливыми взглядами. Я чуть поворачиваю голову влево — там шествует мой побратим Макоа. Его крепкие плечи покорно согнулись, но он едва заметно улыбается в ответ на мою усмешку. Тогда мы тоже начинаем петь. ...Мы погибнем на поле боя, Мы не примем позорной жизни, Наши луки погибнут с нами, Наши копья погибнут с нами, — Мы погибнем на поле боя!.. Работорговцы вновь не понимают ни слова из нашей песни. Они только глазеют и глазеют на наших женщин, пересмеиваются, подталкивая друг друга локтями. Некоторые уже спорят между собой. Мы знаем, о чём они говорят, о чём спорят. О том, кто из них первым возьмёт наших женщин на ложе. Кто бросит на колени обнажённую Вунулаки, заставив сначала лизать вздёрнутое естество хозяина, а потом покорно повернуться и подставить ему трепещущее лоно. Наш надсмотрщик, Руанга, в последний раз щёлкает бичом, глаза его сверкают яростью, когда он высоким голосом кричит: — Пора! И тогда мы сбрасываем фальшивые кандалы. Мы выхватываем из-под лохмотьев пистоли и короткие изогнутые ножи, а наши женщины из собранных в высокие пучки волос — духовые трубки с отравленными стрелами. Вождь Отоми — велик. Это он придумал план, как нам проникнуть в город работорговцев и захватить его. Вскоре этот город на берегу океана, этот смердящий гнойник, поглотивший столько чёрных мужчин, женщин и детей, перестанет существовать. Но в последнем доме, куда мы с Макоа и Руангой заходим, в живых остался старик-купец. Он только что перерезал горло собственной дочери, чтобы она не досталась нам, и стреляет в упор, когда мы врываемся в его спальню, полную дыма — он жжёт в камине какие-то бумаги. Девушка ещё дёргается на полу в луже собственной крови, её глаза заволокло смертным туманом. Возможно, она была бы не против раздвинуть перед нами свои стройные белые бёдра, чтобы выжить, но её отец решил иначе. Ружейная пуля бьёт меня в грудь, и я отлетаю к стене, но не успеваю ощутить удара... *** Я пришёл в себя на полу своей одиночной камеры, в тисках смирительной рубашки. Надо мной склонились четверо: начальник тюрьмы Азертон, капитан Джеми, доктор Джексон и главный староста Эл Хэтчинс. Я заставил губы растянуться в вызывающей улыбке, напрягая все силы, потому что восстановившееся кровообращение причиняло мне нестерпимую боль. Я страстно мечтал о том, чтобы они ушли. Я хотел только одного — чтобы они оставили меня в покое, дали возвратиться на берег Африки, на этот дикий вольный берег. Я выпил воды, которую они поднесли к моим губам, и отказался от предложенного мне куска чёрствого хлеба — всё это в полном молчании. Я закрыл глаза и постарался вернуться назад. Но пока непрошеные посетители стояли подле меня и разговаривали, мне не было избавления. — Совершенно то же самое, что и вчера, — заметил доктор Джексон. — Ни малейшей перемены в ту или иную сторону. — Значит, он может выдержать ещё? — спросил начальник тюрьмы. — И не охнет. Ещё сутки выдержит так же легко. Он ненормальный, абсолютно ненормальный. Я не знаю, как он это всё проделывает. Эй, Стэндинг! Я знал и уплыл в небытие всё с той же улыбкой на губах. Я в очередной раз обвёл их всех вокруг пальца. Как вождь африканцев, великий Отоми.