Приключенческие тексты

Когда Гаэтан Арно наконец приехал в Амьен, чтобы навестить свою тётку, отоспаться и вкусно поесть под кровом постоялого двора её мужа-трактирщика, мэтра Клавеля, выяснилось, что ему не удастся этого сделать, потому что в трактирном погребе засел какой-то сумасбродный дворянчик со своим слугой. Тётка и её муж, рассказывая об этом, вопили и причитали. Гаэтан Арно очень рассердился, но виду не показал. В свои двадцать три он выглядел старше, чем был, — истинным пикардийцем, степенным, большеруким, крепким и русоволосым. Улыбка редко посещала его задумчивое серьёзное лицо. Ещё при жизни матушки Гаэтана в Амьене ходили слухи, что эта добрая женщина прижила его не от покойного мужа, а от кого-то из знатных проезжих дворян. Однако местный кюре не позволял этим слухам распространяться, сурово порицая сплетников, а самого Гаэтана научил грамоте. Тётка полагала, что подросший племянник будет помогать ей и мэтру Клавелю в трактире, тем более что его мать, сестра госпожи Клавель, к тому времени отдала Богу душу. Но нет, смышлёного и серьёзного мальчишку заприметил и взял в свою свиту помощник королевского лесничего — не иначе, как по чьей-то протекции, болтали в Амьене. Как бы то ни было, Гаэтан обзавёлся охотничьей хижиной в лесах Шантийи, сворой отличных собак и в Амьен, под гостеприимный тётушкин кров, наведывался редко — лишь когда начинал скучать по копчёным колбаскам, запечённым окорокам и бургундскому вину. И вот тебе: наведался, чтобы узнать, что ничего такого нет и не предвидится. Все запасы мэтра Клавеля остались в погребе, где держит осаду некий проезжий сумасшедший. Выслушав горестный рассказ трактирщика о том, как по наущению властей он обвинил проезжего в сбыте фальшивых монет, после чего тот убил двоих присланных по его душу солдат и заперся в погребе, Гаэтан только в затылке почесал. — Я разорён! Мы разорены! Он сидит там две недели со своим слугой! Мы совершенно разорены! — стенал трактирщик. — Я не могу предложить знатным господам ни вина, ни окороков! Да нам с детьми уже самим скоро будет нечего есть! А губернатор сказал, что я сам виноват, как я посмел обвинить дворянина без причины! Да как же без причины-то — ведь как раз власти и объяснили мне, что он, мол, фальшивомонетчик, и прислали сюда солдат! А теперь он сидит там! Уже третью неделю! И опустошает мой погреб! Я слышу звон наших драгоценных бутылок! Он разбивает их! И наше оливковое масло, наши колбасы! Горе, о горе! Пресвятые угодники, смилуйтесь над нами! Когда стенания бедняги трактирщика начались по третьему кругу, Гаэтан перебил его флегматичным вопросом: — Две недели? Со своим слугой? Пьют там и едят? А куда же они облегчаются? После долгой трагической паузы тётушка упала в кресло, а мэтр Клавель покачнулся. Очевидно, эта простая и естественная мысль им раньше в головы не приходила. — А вы пробовали его оттуда извлечь? — спокойно осведомился Гаэтан, пряча невольную улыбку. — Пробовали взломать дверь в погреб! Но я слышал, как лязгают курки их мушкетов и пистолетов, и мы уходили! — прорыдал трактирщик, заламывая руки. — Этот дьявол, что засел там, непременно будет стрелять, он ведь уже убил двоих солдат и ранил третьего, что ему наши жизни! — Гм… — задумчиво проворчал Гаэтан. О снисхождении богатых и знатных к жизням простолюдинов он знал лучше, чем кто бы то ни было. — Я могу выкурить их оттуда, хотите? Тётушка и её супруг в очередной раз онемели, а потом истово закивали. — Гм… — снова изрёк Гаэтан, взглянув в глаза своей лохматой овчарки по имени Алис, смирно лежавшей на полу у камина в большой зале опустевшего трактира, где все они сидели. — Так вот. Если забросать погреб факелами, сгорит весь трактир. Трактирщик поперхнулся и в ужасе выпучил глаза. — Значит, пусть туда придёт не огонь, — невозмутимо закончил Гаэтан, поднимаясь с места. — Пусть туда придёт вода. Несколько рукавов полноводной Соммы испокон веку несут свои воды через Амьен, и горожане привыкли делать водоводы к собственным домам на свои нужды. Трактир мэтра Клавеля, на удачу, находился в низине, а погреб трактира, соответственно, ещё ниже. Таким образом, если убрать запруду с трактирного водовода, объяснил Гаэтан, засучив рукава рубахи, и перед этим прокопать канаву к окну погреба, вода хлынет прямо туда. Он не ставил на то, что трактирщик непременно согласится принять этот план, но мэтр Клавель воинственно сжал губы и тоже стал засучивать рукава. — Гадить в моём погребе! — прорычал он. — Это уже слишком! Таким образом, к моменту долгожданного прибытия д′Артаньяна и Планше в амьенский трактир сумасшедший дворянин, то есть Атос, и его слуга Гримо, мокрые до нитки и совершенно протрезвевшие, мрачно сидели у очага в большой зале, закутанные в одеяла. Оружие у них конфисковал лично Гаэтан во время эвакуации. Весь двор был залит водой Соммы, и кони прибывших шлёпали копытами по лужам. — Что за чертовщина? — воскликнул д′Артаньян, изумлённо озираясь, но увидел только Гаэтана с топором на могучем плече, босого, в подвёрнутых до колен штанах — тот только что восстановил запруду вместе с хохочущими амьенцами. Рядом с Гаэтаном деловито трусила Алис. Оба предвкушали пылающий очаг, колбасу и окорока. Возможно, даже сыр.