Приключенческие тексты

«Cuando esta vivora pica, No hay remedio en la botica Змеи гремучей страшно жало, Но нет лекарства от кинжала» (Надпись на испанской навахе) Телега, где белела рубаха осуждённого на страшную казнь, въехала на Гревскую площадь, и людское море, заполнившее всё пространство её от края до края, заволновалось. Матери поднимали кверху детей, чтобы те лучше видели происходящее. Казнь через колесование — что может быть любопытнее и притягательнее для дитяти? У обречённого на мученическую смерть разбойника, сидевшего на доске, поставленной поперёк позорной телеги, при этой мысли вырвался горький смешок. — Святой отец, — неожиданно даже для себя сказал он седобородому священнику, чей обязанностью было сидеть рядом и подносить к его губам медное распятие, уже отполированное поцелуями сотен смертников, — святой отец, а чем моя казнь отличается от мук Спасителя нашего? Посмотри, сколько зевак собралось поглазеть на мою позорную кончину. Не так ли они кричали когда-то: «Распни, распни его?» Священник всплеснул руками, едва не выронив распятие: — Сын мой, ты богохульствуешь перед лицом вечности! Ты дерзнул сравнить себя с нашим Спасителем, Господом Иисусом?! Но ты всего лишь душегуб и разбойник с большой дороги! Седая борода его тряслась от негодования. — Но рядом со Спасителем тогда распяли на кресте двоих разбойников, душегубов, как я, — подумав, упрямо продолжал Агостен, так звали осуждённого, — и, как я помню, Спаситель сказал одному из них, тому, что висел рядом, что тот нынче же будет с ним в раю. — Но этот разбойник раскаялся и уверовал! — возопил несчастный священник, потрясая распятием. Право, он не был готов вести богословские споры, находясь в телеге смертников по пути к эшафоту. Обычно те рыдали, кричали о своей невиновности или проклинали палачей. — Я раскаиваюсь и верую, — пробормотал Агостен, больше не слушая старика. Его тоскливый взгляд тщетно скользил по любопытствующей толпе вокруг, будто отыскивая кого-то. — И если Господь простил меня, он позволит мне ещё раз, последний раз, увидеть… Он осёкся, и бледное лицо его просияло. Теперь он не смотрел в сторону воздвигнутого на помосте страшного колеса с железным ободом, на котором его должны были распять, перебив ему брусом все кости и оставив умирать в мучениях. Он видел только смуглого хрупкого мальчишку-подростка в лохмотьях не по росту, который проворной ящеркой соскользнул с каменного креста, высившегося неподалёку от эшафота, и ввинтился в толпу. Агостен, стиснув зубы, поднялся на помост на израненных ногах — накануне его пытали, но он не выдал никого из своих товарищей по разбойному ремеслу. Не выдал её. — Чикита… люблю! — прошептал он, когда её губы на миг прижались к его губам, а наваха, направленная твёрдой уверенной рукой, вонзилась ему прямо в сердце. Теперь он знал, что Господь простил его. Теперь она знала, что Агостен её любил.