Приключенческие тексты

Моё имя — Ке-ли-лын, я дочь Великого Ворона, в незапамятные времена сошедшего с небес, чтобы возлечь с человеческой женщиной. От рождённых ею детей и пошло наше племя, и теперь у палатки вождя — тойона — высится столб, вырезанный из целой лиственницы и раскрашенный в три цвета — чёрный, алый и белый. На этом столбе у самого подножия — лик Великого Ворона с багряными глазами, выше него — человеческая фигура с головой ворона, а ещё выше — человек в уборе из перьев, олицетворение всего нашего племени, перед которым дрожат враги. Я всё ещё не нашла себе мужа, которому хотела бы родить детей, хотя в нашем племени много достойных воинов. Но я мечтала ночами не о них, а о Великом Вороне, осеняющем меня своими иссиня-чёрными крылами, и моё естество сладко ныло, а сердце замирало, когда я представляла себе это. Но однажды к нам в селение пришёл чужой человек. Он поднялся от Квихпака, где начинался синий лед, он был один, и он был светлокожим, светловолосым и светлоглазым, ничем не похожим на Великого Ворона. Капюшон его парки, пряди волос, выбивавшиеся наружу, и ресницы заиндевели. Наши воины тогда ушли добывать медведя. Они облачились в плащи из лосиных шкур, в деревянные шлемы, расписанные алым и чёрным, взяли двурогие медвежьи копья. Наш шаман пропел для них песню охоты, чтобы дорога их была лёгкой, а копья — тяжёлыми и меткими. А я как раз тогда выглянула из хижины и увидела светлокожего, «айлачи» — измождённого, со смёрзшимися белыми волосами и с походным мешком из шкур в руках. Я решила, что он из тех, кто заставляет нас окунаться в лохань с водой, поёт монотонные непонятные песни и даёт новые имена. На нём не было чёрного плаща, но гнев ослепил меня, и я метнула в него короткое копьё, стоявшее у входа. Тут я поняла, что ошиблась: он был настоящим воином, этот беловолосый. Он легко уклонился от копья, схватив его рукой, и острие разорвало ему рукавицу. Увидев это, он с досадой покачал головой и нахмурил брови. Но не рассердился, лёгкая улыбка по-прежнему светилась на его обветренных губах, когда он небрежно воткнул моё копьё в сугроб рядом с собою. Зато рассердилась я. Я схватила свой тяжёлый охотничий нож и ринулась на него, как на медведя, вставшего из берлоги и преградившего мне путь. Но он засмеялся. Он смеялся надо мной, перехватив мою руку своей железной рукой, и будто играючи отвёл лезвие от своей груди, ведь я метила ему в сердце. Мои пальцы разжались, и нож упал в ноздреватый снег рядом с копьём. Я подумала, что это Великий Ворон помешал мне убить его, и гнев мой сразу утих. Я стояла и смотрела в его глаза, похожие на синий лёд Квихпака, а он, продолжая улыбаться, сказал на нашем наречии: — Я вижу, что у тебя есть копьё и нож, сердитая дочь Ворона, но должны быть ещё игла и нитки. Но я всё смотрела ему в лицо, отчётливо видя теперь каждую чёрточку — морщинки в уголках глаз, белёсый старый шрам на левой скуле, потрескавшиеся на морозе губы. Он наверняка замёрз и был голоден, поднявшись вверх по Квихпаку, но попросил у меня только иглу и нитки, чтобы зашить рукавицу, порванную моим копьём. Я снова вошла в хижину и вынесла ему костяную иглу и моток ниток из оленьих сухожилий. А потом стояла и смотрела, как он старается проткнуть толстую кожу рукавицы костяной иглой, упирая её в стенку хижины так, что игла сгибалась дугой. Я не выдержала и засмеялась. И смеялась всё время, покуда он кое-как протаскивал сквозь кожу скользкое от его крови костяное острие — он всё-таки проколол себе палец! Я оборвала смех и строго сказала ему: — Дай сюда. Нет, погоди! Он послушно застыл, уронив руки, а я стянула с его головы капюшон и распахнула на нём куртку из оленьей кожи. На его груди не висела толстая железная цепь с крестом на ней. Нет, он не был чернорясником. — Иди к моему очагу, айлачи, — велела я и снова направилась в хижину. Я чувствовала на себе его взгляд, но, когда обернулась, он стоял неподвижно на том же месте. — Сейчас же иди сюда, — сердито закричала я, — не то я возьму копьё у соседа! Тогда он снова рассмеялся, но всё-таки двинулся за мной. В хижине пылал очаг, было тепло и вкусно пахло варевом из рыбы. Он по-звериному потянул воздух носом и покорно уселся на застеленную шкурами лежанку, куда я ему указала. Я положила ему рыбы из котелка в деревянную расписную миску, и он медленно начал есть, хотя было заметно, что он очень голоден и едва сдерживается, чтобы не проглотить всё разом. Когда он доел, я дала ему ещё рыбы и жёлтой мочёной морошки, а сама принялась шить, не глядя больше на него. Наконец он насытился, а я закончила зашивать рукавицу и бросила её ему на колени. Он сонно улыбнулся, глаза его слипались, скулы раскраснелись от тепла и сытной еды. На стене висел расписной охотничий шлем моего отца в виде головы Ворона, он строго смотрел на беловолосого круглыми багряными глазами. — Ложись, — коротко велела я, и он с глубоким счастливым вздохом растянулся на лежанке и мгновенно уснул. А я сидела у его изголовья и стерегла его сон. Я знала, что наши воины скоро вернутся с медвежьей охоты, и тогда он должен будет немедля уйти. Этот айлачи, скорей всего, был русским. Русские называли нас, племя Ворона, немирными, и это в самом деле было так. Мы всегда воевали с другими племенами, с племенем Орла и Бобра, с алеутами, и с русскими тоже. Он спал, а я всё глядела на него. Потом протянула руку. Его заросшая щетиной щека была тёплой, губы шевельнулись под моими пальцами. Я достала плошку с гусиным жиром и принялась намазывать ему обмороженную скулу, кончик носа и губы. А потом я услышала победную охотничью песню возвращавшихся воинов и стала расталкивать его, приговаривая: — Уходи, айлачи, не то тебя убьют! Я положила ему в мешок сушёную рыбу и пеммикан с ягодами. И вытолкала его наружу как раз вовремя. Воины тащили на копьях добычу — огромную тушу медведя. Наконечники их копий были вымазаны его кровью. Дети, старики, женщины бежали к ним со всех сторон с радостными криками. Никто не обращал внимания на мою хижину и на нырнувшего в заиндевевшие кусты беловолосого. Я даже не простилась с ним. Но я знала, что он смотрит на меня, затаившись в кустах, когда я тоже вышла к воинам, снимающим шкуру с медведя своими острыми ножами. Шаман тянул победную песню, ровно рокотал барабан из лосиной кожи, а я завернулась в окровавленную медвежью шкуру и принялась танцевать. Ты ещё сможешь вспомнить обо мне, но сейчас спеши.