Найти покой

      Артём не был хорошим человеком, нет. Но он не был и плохим, как можно было бы подумать. Он принимал неправильные решения, которые, впрочем, всегда были перед этим были обмусолены в его мозгу перед тем, как быть принятыми, а потому он никогда не чурался того, чтобы навязать свои мысли кому-то ещё, как поступают настоящие задроты своего дела, коим он и являлся по своей сути.       Живя в одном и том же городе, одном и том же доме и одной и той же квартире с самого рождения, он научился находить лазейки в поведении людей, которые позволили бы ему придвинуться к ним настолько близко, чтобы его стали считать «своим» человеком. Это у него получалось хорошо. Честно говоря, практически единственное, что хорошо получалось: не считать же хорошо получающимся то, чему он учился несколько лет в институте. Артём не допускал и мысли, что образование лингвиста может дать ему хотя бы парочку навыков, что пригодились бы ему в жизни, поэтому, поступив на бюджет под давлением со стороны матери, он задыхался в учёбе, прилагая при этом минимум усилий.       Он слушал Arctic Monkeys и имел на всё своё мнение, даже на смерть отца, которую воспевала мать, не имеющая, похоже, в своей жизни больше ничего интересного, что могло бы помочь затмить шок. Она, высохшая и осунувшаяся, часто сидела перед выключенным телевизором на старом потрёпанном диване, плотно сведя острые колени под подолом выцветшего домашнего платья, и молчала, поджав губы, и Артём в такие моменты точно знал, что крутится у неё в голове. *** — Спасибо, Любочка, рассольник сегодня на удивление вкусный, — большим пальцем Алексей вытер густые усы и отвалился на спинку стула, поглаживая живот и сыто улыбаясь. — Я изменила рецепт, — с улыбкой клюнула его в щёку стройная женщина, не отвлекаясь от ненавязчивого порхания по кухне. Её цветастое платье завораживающе колыхалось в такт её лёгким, но стремительным движениям: она не первый год порхает на этой кухне, воспитала в ней сына и точно знает, где лежит, каждая ложка. Даже могла бы найти ту самую позолоченную, которую ей подарили несколько лет назад на работе, с закрытыми глазами и даже особенно не шаря руками вокруг. — Положила перец перед луком. И теперь он горошинами, ну, знаешь, не перемолотый. — Она ловко забрала тарелку с остатками разваренных овощей и сунула под тёплую воду, на ходу намыливая её. — Это мне соседка подсказала, помнишь, которая заходила вчера. Она мне говорит- — Которая с этажа ниже? — понятливо кивнул Алексей. — Да, Света, — сбилась с потока речи его жена, но тут же вернулась к мысли, — Так вот, она мне и говорит: «Люба, попробуй горошком закинуть», а я ей: «Что? Светочка, ты бредишь, когда же я его горошком закину, он же будет камешками на дне кастрюли болтаться, а толку никакого!», представляешь? — Тряхнув волосами, она повернулась к мужу, и Алексею резко пришлось сделать участливое лицо. Он проследил глазами, как капля пены проползла до локтя жены и мягко шлёпнулась на столешницу, и решительно отодвинулся от стола. — Дорогая, у меня сегодня ещё дежурство… Она отвернулась обратно к раковине. — Я ничего не понимаю в готовке, но ты делаешь это просто изумительно, — он обхватил её руками за талию и положил подбородок на хрупкое острое плечо, и Люба, прижавшись щекой к его голове, немного оттаяла. — Я вернусь около восьми и ты мне обязательно расскажешь про Свету и горошек, обещаю, — улыбнулся Алексей. — Ладно, — поджала она губы, пытаясь скрыть расползающуюся улыбку. Алексей довольно сощурил глаза и отстранился. — Жду тебя не позднее, чем без пяти восемь, иначе… — Люба шутливо нахмурилась, и её муж немедленно изобразил ужас на лице, но тут же рассмеялся и вышел в коридор. Через пару минут хлопнула дверь, и женщина точно знала, что в шкафу с верхней одеждой вещей убавилось ровно на одну свежевыстиранную куртку с чёрным глянцевым покрытием и один вязаный шарф непонятного цвета, а со входного коврика пропали массивные зимние ботинки.       От любого знакомого их семьи, спросив, можно было услышать, что своего мужа Люба обожала, и это было правдой. Каждый из шести рабочих дней недели она кротко ждала его с работы с готовым ужином, натёртыми до блеска полами, аккуратно раскиданными по дивану декоративными подушками, которые, по её мнению, не слишком вписывались в интерьер, так что от депортации с глаз подальше их спасала только мать Алексея, которая их, собственно, и подарила. Люба была примерной, даже идеальной женой, она хорошо готовила, чисто убирала и говорила обычно немного, хотя ей иногда и хотелось, ведь когда ровно в 6:50 за Алексеем закрывалась входная дверь, оглушающая тишина начинала давить на неё. В такие моменты она как можно скорее, почти что бегом, включала телевизор, и только услышав бодрый голос диктора новостей, выдыхала, как будто все эти несколько секунд задерживала дыхание. Она всегда спрашивала мужа, ко скольки тот собирается прийти с работы, и за пятнадцать минут до этого садилась на краешек кресла напротив входной двери, чтобы подобно собаке преданно ждать Его возвращения (как-то они с сыном поругались, и он сказал, что будь у неё хвост, она бы им виляла). Люба зависела от своего мужа, и когда он задерживался пусть даже и даже на пару минут, её сердце неприятно учащало ритм. В тот день у Любы было запланировано множество дел, даже больше, чем обычно: предновогодние дни всегда вместе с возбуждённым настроением приносили суету и толкучку в магазинах. Ей нужно было купить огромное количество продуктов, чтобы порадовать семью шикарным столом, какой она обычно устраивала по праздникам, дотащить их до дома (или позвонить сыну и попросить помочь) и начать готовку, чтобы до возвращения Алексея успеть сделать как минимум сорок процентов от всех запланированных блюд.       В тот день у неё было запланировано много всего, так что как только захлопнулась дверь, Люба стремительно, практически машинально потянулась за пультом от телевизора и нажала кнопку включения. Пара секунд запуска, тянущиеся для неё слишком долго, и назойливый звон в ушах, какой бывает только в полной тишине, перебивается незамысловатой мелодией из рекламы зубной пасты. «Зубы чисти-чисти» — пели счастливые дети в разноцветных рубашках с экрана. — Зубы чисти-чисти, — вторила им Люба, намыливая следующую тарелку. «Каждый день, каждый день.» — Каждый день, каждый день… «Чисти даже если лень.» — Чисти даже если лень… «Чисти каждый день!» — Чисти каждый день! Ту-туру-ту! — пропела она мотивчик в унисон с детьми.       Люба сполоснула тарелку и мокрой рукой выключила воду, шума вокруг стало заметно меньше, и если бы эта женщина мысленно составляла списки, что ей нравится, а что — нет, она бы определённо отнесла этот момент во вторую колонку. В этот день она намерилась сделать как можно больше, поэтому у неё нет времени на глупый звон пустоты в квартире, вслушивание в тиканье часов на стене и что-то ещё.       На ходу вытирая руки о подол платья (ужасная привычка), Люба торопливо проскользнула в спальню, где стоял платяной шкаф, ломящийся цветастой одеждой, которую ей подарил Алексей и которую ей, по правде, некуда было надеть, ведь привычный маршрут «Дом-магазин-дом» не включал в себя ни театров, ни цирка, ни кино, ни чего-либо ещё. Да и ей самой не очень хотелось туда заходить, слишком уж скучно ей было находиться там одной: не с кем поговорить и обсудить увиденное, впрочем, намыливая очередную тарелку в какой-то будний день, она иногда думала о том, что бы она сказала, сходи она всё же в тот же самый театр. Наверняка, ничего дельного не сказала бы, только поддакивала или согласно кивала собеседнику, мысленно восхищаясь индивидуальностью мыслей, которой сама не обладала. Такие женщины как Люба не ходят по театрам с целью подискутировать, они ходят, чтобы в случайном свете софитов сверкнуть пайетками на дорогих платьях, что купили их мужья, ходят, чтобы раздаривать улыбки направо и налево, и весь партер с балкончиками заметили глубокий оттенок кораллового у них на губах.       Люба спешно напялила на себя первое, что попалось под руку, всё равно под пальто никто не увидит, бросила в карман телефон и выскочила из дома, оставив телевизор петь о новом средстве для волос.       Вспоминая этот день, она опишет морозный воздух, опаливший щёки, и пару пушистых воробьёв на ветках куста рядом с подъездом, расскажет о том, как поскользнулась старушка и о том, как помогла ей подняться, как дошла до магазина «Лукошко» и как ужасно скрипела входная дверь, она пожалуется на очереди (откуда взялись только в рабочее время?), закрытую вторую кассу и отсутствие консервированного зелёного горошка в узнаваемых прохладных банках (впрочем, она нашла его потом в другом отделе, проклятая перестановка). Она припомнит, как вышла с двумя тяжёлыми пакетами, как их лямки впивались ей в ладони и как в этот неудобный момент зазвонил телефон.       Люба не хотела брать трубку. «Пусть это хоть мэр звонит, — подумалось ей, — или президент, — совсем развеселилась она, — или Лёша…» На этом её поток мыслей прервался, будто обрубленный электрическим хлыстом. Вдруг это правда. Он. Женщина вспомнит, что второпях криво поставила пакеты и почти панически начала шарить по карманам пальто в поисках мобильника, а увидев на экране незнакомый номер, сначала раздражённо, а потом облегчённо выдохнула. Её палец практически нажал на сброс вызова (мало ли, может это мошенники), но в последнюю секунду сменил направление, коснувшись вырвиглазной зелёной кнопки, и Любе пришлось поднести телефон к уху, чтобы через несколько секунд резко отдёрнуть его обратно, как будто экран внезапно обжёг ей скулу. Она скажет, что невидяще пялилась на шипящее устройство, выглядящее слишком неестественно и громоздко в её тонкой руке, ещё несколько секунд, прежде чем снова поднести его обратно к уху, но на самом деле, это будет неправдой. Люба из недалёкого будущего сама не знала, зачем соврала, ведь на то не было вообще никакой причины. И на следствие это никак не повлияло, да и в принципе это ни на что не повлияло. По правде, она тут же прижала телефон обратно, вцепившись в него обеими руками. — Повторите.? — прохрипела она прямо в динамик. — ПШШ… Алексей Самойлов… — зашипело ней в ухо, — ПШшш… Наркоман с холодным оружием… ПШШ… — Что? Погодите, я ничего не понимаю, какое холодное оружие? — пробормотала Люба. — Ножевое ранение в грудь… пШШ… Жизненно важные органы… ПШШ… Доставлен в больницу для констатации смерти…       Шаг назад, нога задела пакет, консервные банки с горошком с хрустом рассыпались вокруг. Большой палец женщины самовольно прервал звонок и она была ему благодарна. Стеклянным взглядом Люба обвела сюрреалистично яркие упаковки, мокнущие в тающем блёклом снегу, и подняла глаза вверх. Когда она смотрела на небо в последний раз? А оно было серым. Не серебристым, а грязно графитовым, словно давящим сверху. Женщина подумала тогда, что захоти оно спуститься прямо сейчас, то от её фигурки, хрупкой даже в несуразном пуховике, от тесно стоящих пятиэтажек, от банок горошка, которые уже начал припорашивать редкий снег, и от раскалённого мобильника не осталось бы и мокрого места. Она почувствовала себя маленькой, даже меньше, чем обычно. Мизерно крохотной. И ужасно пустой. ***       Артём сочувствовал матери, честно, но не знал, что с этим делать. В девятом классе он скорбел по отцу вместе с ней, пытаясь дать ей столько поддержки, сколько ей было нужно, но иногда ему казалось, что сколько бы он ни старался приходить пораньше, ни приносил всякие вкусности, купленные на карманные деньги, ни веселил её, всё было напрасно. Она лишь провожала его движения и слова пустыми взглядами из-под выцветших ресниц, выдавливала из себя улыбку и снова поворачивала голову к включённому телевизору, оставляя шутки висеть в воздухе, а её любимое шоколадное молоко «ЧУДО» — портиться на журнальном столике.       К началу десятого класса Артёма она перестала даже включать телевизор, пусто таращась в бликующий чёрный экран. Каждый раз, когда парень возвращался домой, в квартире стояла звенящая тишина. Гробовая. И каждый раз Артём признавался себе: если бы он не знал, что в гостинной, тяжело оперевшись на спинку дивана с кучей заплаток, сидит мать в своём неизменном цветастом платье, он бы закричал так сильно, чтобы весь воздух в этих трёх комнатах, наполненных мёртвым дыханием и пылью, содрогнулся и снёс ударной волной все стены к чертям собачьим. Всё для того, чтобы эта треклятая тишина прекратилась. Иногда он садился около входной двери и закрывал уши руками, чтобы услышать хотя бы шуршание от трения длинных волос о ладони, стёртые старой бумагой библиотечных книг, что окружали его день за днём, заменяя друзей, родственников и общение с кем-либо в целом.       Работа стала для него отдушиной, мелким мирком, куда проникали лишь лучи приглушённого света и он сам. Он не отдавал себе в это отчёта, но на деле ему даже необязательно было бы платить за те несколько часов в день, что он проводил среди собственной армии бумажных солдат, пахнущих чернильной кровью.       Посетителей было немного, так что в промежутках (а они были длинными) между шебутными школьниками, торопящимися взрослыми и медлительными старушками Артём шерстил своё поле боя, вытряхивая душу из каждого бывалого вояки. Он выправлял заломленные уголки, представляя, что вправляет бойцу руку, и искренне жалел каждого из них. Он гладил их стёртые лица с тусклыми позолоченными буквами и чувствовал себя военным лекарем, хоть его пацифистские взгляды и возмущённо зудели где-то внутри головы. Он был спасителем, раздающим кусочки рыбы, и знал, что необходим, что без него все эти книги покроются пылью, выцветут на солнце и, вероятно, не откроются больше никогда.       Может ли книга жалеть себя?       Может ли книга смотреть, как других её сестёр раз за разом трогают, рассматривают. Читают.       Может ли она переливаться обложкой под тёплой лампой накаливания на самом видном месте в общественной библиотеке, но не интересовать вообще никого? Ни единого посетителя? Вроде бы, что с ней ней не так: красивая картинка, не скучное название, выведенное интересным шрифтом, белые пока что страницы с пропечатанными на них буквами, содержание не ниже, чем на шесть баллов из десяти. Что с ней не так?       Обычно Артём отгонял от себя такие мысли, пытаясь растворить их среди других, мельтешащих у него в голове, и у него даже получалось. Несмотря на режущий глаза факт того, что он является практически невидимкой для остальных людей, это его не очень расстраивало, не подворачивалось ещё ни одной ситуации, где это мешало бы ему жить. Оставаясь невидимым, парень продолжал влачить своё существование без особых проблем, ведь какие проблемы могут возникнуть, если среди всех запланированных на день дел нет ни одного, где нужно говорить и в принципе с кем-то коммуницировать. Дома всегда было тихо: мать молчала, откинувшись на спинку дивана, а Артёму было даже как-то стыдно прерывать её покой разговорами, звуками музыки и редких фильмов или вообще любым шумом. Дома даже пыль падала громче, чем дышали люди, живущие там. Иногда его даже радовало осознание, что у него нет друзей: никто не врывается в его космически тихое пространство с разговорами, внезапными звонками или (не дай бог) встречами. А на работе, в своей любимой с детства библиотеке, он обычно оставался наедине с огромными стеллажами, сплошь заполненными книгами, так что редкие посетители вызывали лишь раздражение. Но не она. Раньше он её здесь не видел, да и по её виду можно было сказать, что она в этой библиотеке впервые. Было около полудня, может, чуть позже, смена началась несколько часов назад, утром Артём, опаздывая, не допил привычную чашку холодного кофе с молоком, и сейчас, в душной библиотеке наедине с собой, это чувствовалось наиболее отчётливо. Но как только она вошла, вся сонливость испарилась, будто бы жаркий уличный воздух, который она принесла с собой через входную дверь, унёс её, погуляв среди книг. Ничего не делая, она вдохнула жизнь во всё помещение и в нём Артёму внезапно показалось очень тесно. — Здравствуйте, вы мне не поможете оформить карточку или что-то подобное, я не знаю, как тут всё происходит, — чуть растянув губы в вежливой улыбке, она процокала каблуками прямо к стойке, за которой сидел Артём. — А… Да, эм… Конечно, — он вскочил и тут же сел обратно, не зная куда деть руки, и принялся суматошно копаться в бумажках под стойкой, перекладывая их из одной стопки в другую. Наконец, под немного насмешливым взглядом посетительницы, смотревшей на суетящегося Артёма сверху вниз (буквально), он нашёл-таки нужный листок, похлопал по карманам в поисках ручки и встал, чтобы вручить их прямо девушке в руки, неожиданно оказавшись выше сантиметров на пятнадцать. Она заправила волосы за ухо и, окинув быстрым взглядом бумажки и торчащий кусочек клавиатуры, спросила: — А здесь разве нет компьютера, куда можно всю информацию сразу вбить? Артём залился краской, вызванной отнюдь не смущением. Стыд был всем, что он чувствовал в тот миг. Всепоглощающий стыд, затопляющий его судно под названием «Мозг» огромными красными маслянистыми волнами, от которых он, скорее всего, не отмоется ещё несколько дней, как бы он ни старался стереть проклятый румянец с бледных щёк. — Что? А, конечно, да, компьютер, секунду, да, сейчас. — Подрагивающими руками он резко выдвинул допотопную клавиатуру с огромными чавкающими некогда белыми клавишами, слишком резко. Бумажки, шелестя, полетели на пол. — Чёрт возьми… — Артём уже кинулся их поднимать, как вдруг услышал тихий смешок, и его голова с длинными волосами воинственно взметнулась вверх. «Только бы не заплакать.» Он сначала поджал губы, затем открыл рот, чтобы что-то сказать, но посетительница его опередила: — Давайте я вам помогу. Она обошла стойку и, скинув полупустой рюкзак с плеча, присела, принявшись собирать бумажки. Артём несколько секунд с высоты пялился на незнакомую девушку, ползающую на каблуках у него под столом, прежде чем спуститься к ней и начать сгребать документы и просто исписанную макулатуру вместе с ней. Когда на полу не осталось ничего, кроме пыли, они практически одновременно выпрямились. Девушка положила собранную стопу на стойку. — Я могу заполнить всё вручную, если вам так удобнее, — пробормотала она, смотря на Артёма снизу вверх, и снова заправила волосы за ухо. — Можете пока подобрать пару книжек? Если не сложно. — Она кашлянула и сделала шаг назад. — Эм… Вовсе не стоит, я не… В-вам какие нравятся? Такой просьбы Артём не ожидал. Он привык, что посетители вечно куда-то спешат и мысленно подгонял их, чтобы они как можно скорее покинули пристанище книг. Он привык, что они тяжёлыми ледоколами разрезают хрупкую ледяную тишину, портят атмосферу уютного одиночества. Он раздражался каждый раз, когда видел, как поворачивается ручка входной двери, зная, что за этим следует вторжение в его маленький мир, куда, будь его воля, нельзя было входить никому, кроме него самого. Будто никто не чувствовал, что воздух здесь, в маленькой библиотеке в центре города, отличается от всего остального воздуха на планете, будто он один видел, как красиво танцуют пылинки, когда их смахиваешь со старых советских фолиантов, будто для всех это место было чем-то вроде коридора между действительно важными местами, они заглядывали сюда, только если есть время, и не задерживались надолго, в то время как для Артёма оно само по себе было важным местом. — Не знаю даже, — посетительница покрутила ручку в руке и задумалась, — что-нибудь не слишком тяжёлое, чтобы можно было перед сном почитать. Фэнтези, может быть? На ваш вкус, короче, — улыбнулась она, и Артём отметил, что эта улыбка куда более искренняя, чем в самом начале. Девушка отвернулась от него и склонилась над стойкой, заполняя необходимые строчки анкеты, а Артём скользнул меж полок с книгами, ища глазами то, что могло бы подойти, и только затем понял, что именно она сказала. — На мой вкус? Мнением Артёма редко интересовались, а потому и редко замечали, и к двадцатому году своей жизни он перестал отличать маску, насильно надетую на него окружающими людьми, от себя самого. Его никто не спрашивал, с ним никто не общался, у него не было тех друзей, у которых можно переночевать после ссоры с родителями или даже просто поиграть в приставку, обсудить новые журналы с «драгоценными» камнями из киосков союзпечати. Да ему и не нужно было — зачем? Если он с кем-то сдружится, раскроет себя, а потом что-то произойдёт, и новый человек, в одночасье ставший из близкого чужим, перестанет его замечать (снова), Артём не выдержит. Этой установки он придерживался, сколько себя помнил, даже не пытаясь и не собираясь пытаться проверять её на прочность. Но сейчас… Сам не отдавая себе в этом отчёта, он выбирал лучшие книги из тех, что приходили ему на ум, нет, даже не так, лучшие из лучших. Стопка полнилась новенькими обложками, а с лица Артёма не сходила полуулыбка. Его спросили. Его заметили. — Вот ваши книги, — громко опустил он всё найденное на стойку. Девушка уже дописала анкету и с интересом осматривалась. «Как я и думал, она здесь впервые, ” — пронеслось в его голове, но сразу после этого он понял, что заставил её ждать, и его щёки снова покраснели. — Вау, даже несколько, — подняла брови она, обернувшись на звук. «Чёрт, она что, хотела одну?» — пробежало в голове у парня. — Так даже лучше, будет чем заняться. — Артём облегчённо выдохнул. — Что вы подобрали? — Донцову, — буркнул библиотекарь и, видя как скривилась посетительница, быстро добавил: — Я пошутил. Девушка хихикнула и посмотрела на часы. — Смешно. Как жаль, что я опаздываю, скидки в том кафе только до трех часов, — она, как бы оправдываясь перед Артёмом, а у него самого от этого глаза полезли на лоб. Она оправдывается перед ним??? — Внесёте эти книги в… список? Или куда вы там вносите то, что берут отсюда домой люди? — затараторила она. — Э, да, внесу… А вы что их все возьмёте? — недоумённо воззрился он на девушку. — Ну, да, вы же их мне подобрали, — смешливо сощурилась посетительница, складывая книги в рюкзак, даже не смотря на названия, а Артём оглушённо наблюдал за этим, вцепившись пальцами в стойку. — Вы же запомнили, что мне дали? А то будет неловко, если я уже унесу, а вы забудете. — Запомнил, это мои любимые, хотя вам, наверное, не интер- — Конечно, интересно. Мне правда нужно идти, — она снова глянула на часы и виновато улыбнулась. — Идите, конечно, — растерянно отзеркалил улыбку Артём. — Да. До свидания, — она попятилась к двери и подняла ладонь, прощаясь. — До свидания, — протянул Артём и тоже поднял руку, наблюдая, как её зеленые волосы светятся под лучами солнца, падающими сквозь окно. Взгляд опустился на листочек с анкетой, и пальцы сами развернули его так, чтобы можно было прочитать, что на нём написано. «Дарья Леонидовна Дворецкая» — гласила первая строчка анкеты, исписанной круглым аккуратным почерком. Артём задумчиво взял листок и уже хотел положить его в ящик, где хранились все такие анкеты, но он вдруг выпрыгнул у него из рук и спланировал на пол лицевой стороной вниз, являя цифры, нацарапанные шариковой ручкой. Ему дали… номер?