выстрелы в молоко

Сережа так и не понял, почему начинается превращение: зависит оно от лунных суток, от погоды на Марсе, от настроения?.. Составлял календарик, пытаясь выявить хоть какую-то логику, но так и не нашел причин. Вадим только за пару дней до него ходит хмурый, может зарычать на пустом месте, а потом, остыв, прятать глаза и извиняться; может грохнуть навесной шкаф на новенькой кухне вместе со всей посудой на пол — подумать только, голыми руками вырвал из стены!.. Он и сам за собой замечает эти изменения, а потому берет на работе больничный и остается дома. До сих пор Сережа побаивается, что существо причинит вред, и начинает больше пить вина. Нет, не вдребезги, просто — на пару бокалов больше. Боится — и ждет. Когда Вадим возвращается из душа в спальню, руки его уже покрыты редкими мелкими чешуйками, и в теплом свете ламп они переливаются как капли бензина на солнце. Он, исподлобья глянув на Сережу, ворчит: — Еще не поздно уехать и снять комнату в отеле. — Вот еще, — фыркает Сережа. — Тебе надо — ты и уезжай. Вадим неодобрительно качает головой и бормочет, что однажды случится беда. Однажды, повторяет про себя Сережа, но не сегодня. И отбрасывает одеяло, приглашая Вадима в постель. Делает последний глоток терпкого красного вина и, отодвинув бокал подальше, глушит свет. Хочет оставить немного — чтобы видеть, как далеко зайдет Вадим в превращении, но тот, недовольно выдохнув, хлопает по выключателю и гасит последнюю лампу в комнате. Все погружается во тьму. На ощупь Сережа забирается к Вадиму на колени и, наклонившись, касается губ. Вот они — все те же. Тонкие, мягкие, человеческие. Они, кажется, никогда не меняются. Зато ладони — уже стали жестче. Вадим кладет их Сереже на талию, требовательно сжимает и давит, чтобы сел ягодицами на член плотнее. Он в этом состоянии всегда на взводе. Еще больше хочет, чем обычно; хотя каждый день Сережа ощущает его взгляды, полные желания, так отчетливо, словно Вадим касается его. Но сейчас… сейчас по-другому. Вадим проникает языком ему в рот, толкается пахом вверх, и Сережа чувствует всю длину твердого члена. Ерзает на нем, распаляя еще больше, и Вадим, не выдержав, с рычанием перебрасывает его на спину, так швыряет на кровать, что у Сережи воздух из легких выбивает. — Ты доиграешься, — свистящим шепотом предупреждает Вадим. — Ты однажды… Выдохнув, он утыкается лбом в плечо Сережи. Сережа касается его волос, задевает ладонью скулу — стала острее, словно костистый нарост. Да, они не раз говорили об этом. Точнее, Вадим говорил. Что он едва удерживает контроль над собой. Что эмоции ломают его оборону от зверя. Что он однажды сорвется и причинит вред. А Сережа с деланной легкомысленностью отвечал: все будет в порядке, я приручил дракона. В конце концов, если любишь — то принимаешь любым, и, если быть совсем честным, Вадим его в моменты превращения заводит так, что все тормоза отказывают. Он, не ответив, сжимает коленями талию Вадима, надавливает ему на загривок, чтобы коснулся губами и поцеловал. Охает — в шею Вадим впивается острыми зубами, оставляет не просто след — кровоподтек, но вспышка боли быстро трансформируется в желание: еще и еще, со всей силы, сделай так еще… Он, рванувшись вверх, целует Вадима в щеку, ищет губы, а тот, словно специально уворачиваясь, тянется снова к шее, ловит руки и пригвождает их к постели крепкой хваткой. Сережа пытается вырваться — но безуспешно, ему никогда не одолеть дракона. Вадим словно и не замечает сопротивления. Сползает поцелуями по голой груди к животу, царапает — то ли щетиной, то ли лицо его уже стало деформироваться и тоже покрылось чешуей; проводит языком по члену, и касание чересчур долгое… Сережа стонет. Кончик языка, упругого, подвижного, ставшего длинным, скользит между ягодиц. Он не рассчитывал, что Вадиму хватит самообладания медлить, и потому подготовился в душе. Отпустив запястья Сережи, Вадим кладет ладони ему под ягодицы, запросто поднимает выше. Садится, кажется, на колени — глаза так и не привыкли к темноте, не различают ничего. Сережа кладет ноги ему на плечи, а Вадим все держит на весу, заставляя стоять на лопатках, как в смутно запомнившемся из детства упражнении “березка”. Выдыхает жарко, как из духовки, и кожу на миг ошпаривает его дыханием. Сережа, ахнув, вздрагивает. Кажется, он раньше так не жарил… Но мысли выбивает из головы, как только язык снова касается между ягодиц. Он чуть шершавый. Длинный. Гибкий. Проводит по ложбинке, оплетает яйца, и Сережа сдавленно стонет — на миг кажется, что затянет удавкой. Но, мягко скользнув, Вадим оставляет их в покое. Кончиком толкается в растянутую дырочку, сразу же скользит глубже, впивается когтями в ягодицы — точно, уже не ногти, и ладони стали больше… Ввинтившись внутрь тела Сережи языком, Вадим капает слюной на промежность. От него все внутри горит. Колени начинают дрожать, и если бы Вадим не держал — Сережа давно бы уже рухнул. Но он держит. Держит и плавно трахает языком. Сережа, плавясь, тянется к его члену. В комнате становится жарко, почти нечем дышать, Вадим полыхает, и Сережа сжимает его член, почти обжигаясь в первый миг, но тут же понимает: это воображение разыгралось. Да, горячий, но… но ожоги не оставит. И он уже большой. Головка едва умещается в руке. Сочится смазкой — гладкая, нежная. Сережа проводит пальцем по уздечке, и Вадим, утробно зарычав, вытаскивает язык, мажет им между бедер, почти ревет. — Давай, — шепчет Сережа. — Нет, — отвечает Вадим и, сведя ноги Сережи вместе, упирается лбом ему в колени. — Не хочешь? — Пиздец как хочу, — выдыхает Вадим. Опять пытался схитрить. Обойтись языком, подрочить и повторить; он, наверное, еще больше Сережи боится в такие моменты. Что причинит боль. — Вадим, — тихо говорит Сережа и сжимает головку крепче. Ведет вниз, неудобно выворачивая запястье. — Мне мало языка. Вадим низко стонет. Член его горит, член уже — не человека, а дракона; с выпуклыми твердыми венами, точками наростов, словно под тонкой кожей прячутся костяные шары. И длинный. Сережа никак не дотянется до его основания. Так и полирует половину, а может, всего лишь треть расслабленными пальцами. Вадим толкает его ноги, и Сережа валится на бок. Уже не церемонясь, Вадим переворачивает его на живот, дергает за талию, ставит на колени. Твердит не своим голосом: — Тебе всегда мало. Всегда надо больше. Вечно ты… Не заканчивает. Замолкает, прижавшись членом к бедру, и Сережа прогибается в пояснице, дурея, какой же он здоровый. Презервативы даже не пробовал искать — не бывает таких размеров, или порвутся, пока Вадим будет натягивать их лапищами с когтями. Он еще раз мокро проводит между ягодиц языком, разводит их ладонями — и Сережа вдруг ощущает себя крошечным. Кровать скрипит от их веса, и он осознает, что Вадим весь стал больше, тяжелее, выше. Крупная головка утыкается в дырочку, давит. — Последнее… последнее предупреждение, — с трудом выговаривает Вадим. Сереже не нужны никакие предупреждения. Он чуть толкается назад, и Вадим, стиснув его ягодицы, подается навстречу. Головка с трудом протискивается, мышцы растягиваются почти до боли. Часто дыша, Сережа вжимается щекой в простыню. По лбу — градом пот. Надо было включить кондиционер… Все тело превращается в одну натянутую тетиву, мышцы сводит, хоть он и пытается расслабиться, а Вадим входит дальше, медленно проникает, и Сережа ощущает каждую вену, каждую выпуклость, стонет. Он за пару месяцев забыл это чувство. Чувство, что он больше ничего не контролирует, что уже не может сказать “нет” и попросить прекратить, ведь Вадим в запале даже не услышит; он бы и не попросил его остановиться, но сама невозможность хоть что-то сделать одновременно и пугает до чертиков, и сводит с ума. Он цепляется пальцами за простыню, слабо стонет и ощущает лишь жар и то, как медленно его заполняет член. По спине бежит дрожь. Изнутри распирает и кажется, что в этот раз он не сможет. Но Вадим останавливается, а сердце бешено колотится, но боли нет, и он… он весь внутри. Вадим, придерживая его одной рукой за талию, второй скользит по животу вниз, словно проверяя, как глубоко вошел. Задевает огрубевшей ладонью член Сережи, но не касается — знает, что сделает больно. И Сережа, опершись на один локоть, второй рукой тянется к себе, нервно ведет кулаком по члену, и дырочка словно пульсирует на члене Вадима, пытается сжаться, но он растянул так, что это попросту невозможно. Он вдруг толкается еще немного вперед — и о ягодицы Сережи шлепаются тяжелые яйца. Задохнувшись, Сережа падает грудью на простыню. Вот теперь — точно полностью вошел. Он уже не касается себя — сил не хватает. Лежит, поскуливая, а Вадим держит его за талию, и колени повисают над постелью в воздухе. Время смазывается. Пока Вадим мерно трахает, Сережа едва дышит. Член прошивает будто до горла, будто он все еще увеличивается в длину, прокатывается всеми неровностями по мышцам, не дает ни на минуту отвлечься, коснуться себя. И Сережа на нем забывает обо всем. Весь сосредотачивается лишь на том, как Вадим погружается в его тело, как он наращивает темп и сильнее сжимает талию, обхватывает ее двумя ладонями, и пальцы его смыкаются на животе Сережи. Будто бы звенит люстра на потолке — наверное, задел головой… И тут же — плевать: он внутри, и он все горячее, а значит, он скоро… скоро… Сережа за миг до извержения понимает: вот сейчас. Сейчас. Вадим распирает еще сильнее, вбивается глубоко — и едва успевает выйти, сперма бьет внутрь, когда он вытаскивает головку, бьет на ягодицы и бедра. Он отпускает Сережу, и тот распластывается по постели, дрожит всем телом. Краем сознания замечает, что Вадим уходит, и за стенкой шумит вода. А Сережа лежит, не в силах двинуть даже мизинцем. Сперма подсыхает с внутренней стороны ног, стекает по промежности на простынь. В голове одна-единственная оглушительная мысль: получилось. Каждый раз не верится, что получилось, он же огромный и может слететь с катушек, но ухитряется держать себя в руках, даже превратившись в дракона. …Вернувшись, Вадим видит Сережу в той же позе, в какой он его оставил: волосы прячут лицо, ноги разведены. Зрение у Вадима все еще острое, хотя стоял минут двадцать под ледяным душем и пытался погасить огонь внутри. Его захлестывает вина: Сережа весь искусан, в царапинах от когтей, хотя Вадим изо всех сил пытался быть осторожным. Почувствовав, что Вадим стоит рядом, Сережа поворачивает к нему голову и слабо улыбается: — Еще раз?.. Какой еще раз, ожесточенно думает Вадим, и этого раза не должно было случиться… Он бережно подхватывает Сережу на руки и несет в ванную комнату. Сережа не сопротивляется. Прижимается щекой к груди, трется довольной кошкой и мурлычет: — Ты опять маленький. Надеюсь, не везде, — хихикает. Вадим вздыхает. Неугомонный. Опустив его в ванную, снимает с держалки душ и, включив теплую воду, смывает с Сережи пот и сперму. Тот, вытянув ноги, прикрыв глаза, охотно подставляется под струи воды, под ладонь Вадима — подумать только, оставил этой самой рукой такую длинную царапину на животе… — Прости, — глухо говорит Вадим. Сережа, приоткрыв глаза, поворачивает к нему голову. Почти сразу же опускает взгляд к члену. Облизывает губы. — Нет, — предупреждает Вадим. — Иначе я опять… — А я, может, хочу этого, — перебивает Сережа и, сев прямо, опирается на бортик ванны и тянется лицом к паху. Внутри опять вспыхивает пожар, и Вадим никак не может его потушить. Проступает чешуя, и каждая чешуйка — как ожог сигаретой по голой коже. Его корежит, сбивается дыхание, он воюет с самим собой — и проигрывает. Стиснув зубы и зажмурившись, роняет лейку душа, опирается ладонями о стену, а Сережа вылизывает его член, как ни в чем не бывало, и тот даже не помещается у него во рту, влазит одна только головка, но он старается, даже, кажется, получает удовольствие — у него все-таки встает после всего, что Вадим с ним сделал; он, держа член обеими руками, самозабвенно его лижет. — Стой, — хрипло говорит Вадим. — Стой… Здесь попросту неудобно, хочет сказать он, но слова путаются и, столпившись в горле, сгорают в пламени дыхания. Он, сделав пару неверных шагов назад, трясет головой. Слышит, как Сережа босыми мокрыми ногами ступает на плитку, как выключает воду. Сережа все делает неправильно, ему надо сбегать, пока Вадим не в себе, пережидать в безопасном месте; но он остается и распаляет сильнее. Он тянет за руку в спальню, пока Вадим, подрагивая, сдерживает ревущего в клетке ребер зверя. Он толкает на постель, и Вадим падает на спину и на этот раз, кажется, пара ламелей в кровати ломаются, но им не привыкать их менять. А Сережа, сев между его ног, снова приникает губами к члену. Вадим, приподнявшись на локтях, смотрит, как он прижимает ствол к лицу, и тот толщиной с предплечье Сережи. Не мог же Вадим его брать этой дубиной еще полчаса назад… Сережа вылизывает член, ласкает обеими руками, и Вадим, видя, как ему нравится, припугивает зверя нежностью. Зверь не знает, что это такое, и опасливо отступает. А Сережа, не заметив, все ласкает, любит, почти боготворит, и Вадим стонет, закрывает лицо руками, уронив затылок. Просыпается он, когда солнце уже вовсю светит в окно. Сережи рядом нет. Вадим машинально проводит ладонью по пустой половине постели. Садится и потирает виски. Прошло, осознает он. Он снова всего лишь человек. К счастью, человек… и слышит, как на кухне звякает чайная ложка о бока кружки из тонкого фарфора. Вадим, потянувшись, поднимается. Тянется на кухню и замирает в проеме двери. Сережа, сонный, оборачивается к нему с легкой улыбкой. — Решил поработать сегодня из дома, — говорит он. — А то… — Касается кончиками пальцев шеи, где багровеет след укуса. Строго добавляет, стоит лишь Вадиму поднять виноватый взгляд: — Прекрати извиняться. Мне понравилось, но я несколько неудовлетворен, — томно говорит он. — Я все отработаю, — обещает Вадим. Поворачивается к ванной, но все же оглядывается на Сережу и произносит: — Сереж, я ведь однажды… однажды принесу беду. — Ну-ну, — хмыкает Сережа. — Ты мой пакет с вином из машины неделю уже не можешь принести, так что поосторожнее с обещаниями. В глазах, в голосе его — ни обиды, ни страха, ни даже укора. Вадим уходит в ванную под окрик в спину: — И смени постельное белье! Чуть усмехнувшись, он смотрит на свои ладони — обычные руки. Он не видит во мне чудовища, думает Вадим. И под его взглядом даже я сам перестаю себя считать им. Он умывается, чистит зубы, бреется… Не знает, сколько еще проживет без помрачения — неделю, месяц, полгода? Но надеется, что не сделает Сереже плохо никогда.