выстрелы в молоко

Вадим уже почти разворачивается в сторону выхода, но краем глаза замечает движение — Разумовский подскакивает со своего места, и разом срабатывают все рефлексы: мышцы дубеют, кровь бежит быстрее, пальцы сворачиваются в кулаки, и тело почти принимает боевую стойку, но… Разумовский вместо того, чтобы ткнуть вилкой в глаз, резко прижимается грудь в грудь, обвивает шею руками — это что, он удушающий захват не отработал?.. И приникает к губам своими. Вадим настолько обалдевает от непостоянности этой дамы в беде, что даже не бьет его в печень. А Разумовский, нежно обняв — да, точно обнимает, а не собирается душить, — скользит языком по губам, прикрыв глаза. А Вадим на него таращится и не собирается размыкать зубы, не хватало еще в десны лобызаться… Разумовский шипит ему в губы: — Подыграй, придурок. И вот тогда объятие уже начинает душить. Вадим чисто из любопытства ждет, к чему ведет эта прелюдия, и он расслабляется. Размыкает губы, и Разумовский целует страстно, будто всю жизнь ждал с армии. Или с зоны, хер знает, какие у него там фантазии. Руки его мягко лежат на шее, волосы мажут по щекам, и Вадим, вступив в игру, касается его талии, запускает ладони под свитер… В костюмчике вообще-то он больше Вадиму понравился, пошлая фиолетовая ткань так славно облегала ягодицы, что Вадим не знал, за чем в первую очередь наблюдать: за пистолетом в его руке или все-таки за булочками. Да, кстати, булочки, вот эти сладкие пышки… Вадим внаглую спускает руки пониже, стискивает задницу Разумовского. Ну да, за такую стоило бы побороться, теперь он может понять Волкова, неудивительно, что тот при любом удобном случае бежит ее вылизать… Разумовский замирает, и Вадим приоткрывает глаза. Взгляд Разумовского косит в сторону, он, держа Вадима за плечи, слегка поворачивается, за кем-то следит. Вадим шепчет: — Бывшего встретил? — Почти, — цедит Разумовский, — мента знакомого… Так, теперь обними меня и сделай вид, что уводишь. Собой прикрой. — А что мне за это будет? — глумится Вадим, жмякая упругие пышки. Разумовский с ненавистью смотрит на него и выплевывает: — А ты за это можешь еще немного меня пощупать. Нет, раз он даже просит… Вадим размыкает объятия, притягивает его к себе за талию одной рукой, вальяжно ведет на выход. Подхватывает по пути его нелепый пуховик с вешалки и, шлепнув по заднице, выталкивает из пышечной. Вывалившись на улицу, Разумовский тут же отстраняется, вырывает из рук пуховик и раздраженно надевает его, застегивает с визгом молнию, едва не прищемив себе подбородок. Вадим с ухмылкой разглядывает его и сообщает: — У меня даже привстал немного. — Иди к черту, — нервно отвечает Разумовский и натягивает шапку до бровей. Вадим все еще помнит упругость его задницы, ладони так и тянутся снова потрогать половинки. Даже жаль, что неделю назад не провел более тщательный осмотр… Он спрашивает: — Подвезти? — Пройтись хочу, — огрызается Разумовский. Ткнув пальцев в грудь, нагло говорит, задрав подбородок: — Пойдешь за мной — ты не жилец. — Ага, — хмыкает Вадим. Напоследок поддает все-таки Разумовскому по заднице — ну как тут удержаться от смачного шлепка! Жаль только, что пуховик низводит на нет все усилия, вложенные в размах руки. Вадим провожает его взглядом и садится в машину. Смеется тихо: надо же, так испугался какого-то мента, что полез обниматься, а как зло смотрел до этого, как ерепенился… Пока он едет домой, мысли перескакивают на другое. Размышляет, что Поварешкин, по большому счету, не такой уж и идиот, раз возвращался к своим сладким булочкам раз за разом. Разумовский конченый, тут без вопросов, но ебать его, должно быть, приятно. Ситуация становится абсурдной, когда и спустя неделю Вадим, принимая душ, не может перестать представлять задницу Разумовского. Мокрый глубокий поцелуй вот не запомнился, а его талия и ягодицы намертво засели в памяти; под горячими струями воды Вадим нагревается до температуры солнца, едва промакивает тело полотенцем и бредет в кровать, валится спиной на широкий матрас и, обхватив уже привставший член, фантазирует: Разумовский снимает фиолетовые брючки, а под ними — белые боксеры, их он медленно стягивает пониже, становится в коленно-локтевую… Вадима трясет от оргазма, когда он думает о рыжем. Вадим хочет быть на месте Волкова. Усаживать каждый вечер Разумовского к себе на член, вертеть его по-всякому, трахать до высоких жалобных стонов. Еб твою мать, а стоило слегка полапать… Вот поэтому Волков и слетел с катушек: он-то не просто лапал Разумовского, он имел его во все дыры, поэтому у него мозг и отключается, стоит рыжему поманить пальчиком. Все обиды разом забываются. Нет, думает Вадим, я еще легко отделался… Опять дрочит, представляя, как рыжий кричит под ним. Вся эта ситуация накаляет до того, что в один день он едет к дому Разумовского и Волкова. А что? Он давно вычислил, где они живут. Не просто же наудачу стерег Разумовского у пышечной. Делов-то… Начальству он доносить не собирается, тот хотел чумного доктора — вот и огреб от чумного доктора, костюм не Разумовский носит. Опять же у них с Волковым все-таки есть что-то вроде кодекса чести: дома друг друга — запретная территория. Волков никогда не вломится к нему, даже если будет очень зол. Волков не станет искать его. А то, что Вадим вышел на него и использовал в своих целях — ну так бывает, нехер было шкериться по сомнительным хатам. И все равно Вадим паркуется под окнами и выжидает. Сидит до самого вечера, а потом видит, как из подъезда выходит Разумовский, спешит куда-то. Возвращается с пакетом. Пакет звякает. Ха, выпить решил, романтический ужин с игристым… Разумовский вдруг останавливается и смотрит точно в лобовое стекло автомобиля Вадима. Вадим, подняв руку, весело машет ему. Оглянувшись, Разумовский приближается к нему, стиснув зубы, и Вадим опускает стекло, пуская в салон прохладу. — Что ты здесь делаешь? — напряженно спрашивает Разумовский. Брови свел, глаза гневные, вот только Вадима это ничуть не пугает и не трогает. Он улыбается: — Садись, расскажу. Разумовский бросает взгляд в машину, наклоняется, чтобы убедиться, что на заднем никого. Вадим успокаивает: — Я один, просто поболтать хочу, пока не улетел. Давай, садись, заодно покажешь, что в пакете… Разумовский, помедлив, огибает автомобиль и открывает дверь с пассажирской стороны. Садится внутрь и перекладывает шуршащий пакет Вадиму на колени. Внутри — бутылка виски, две бутылки вина… — Что тебе нужно? — неприязненно спрашивает Разумовский. Вадим, завершив инспекцию содержимого пакета, перекладывает его на заднее. Повернувшись к Разумовскому, укоряет: — Ну зачем ты так грубо? Я думал, между нами проскочила искра. Разумовский закатывает глаза. Вадим его ужимкам ни капли не верит, даже для отвода глаз не засасывают с такой страстью, да и была у него еще давно теория, что рыжий — та еще прошмандовка и попросту блядь. И чтобы в очередной раз проверить свои догадки, Вадим кладет ладонь на бедро Разумовскому, кончиками пальцев скользит между ног, сжимает… Разумовский распахивает глаза, но даже не думает заорать и дернуться. После заминки он стискивает запястье Вадима и шепчет: — Ты что творишь? — Там меня пасет мужик какой-то, — отвечает Вадим, — будь добр, прикрой… И тянется к губам Разумовского. Тот цепляется за плечо, но не то чтобы отталкивает — просто держит, а губы его становятся мягкими, размыкаются, стоит их коснуться языком, и Вадим, перегнувшись через подлокотник, вжимает его в спинку кресла и целует, тискает бедро ладонью, кладет руку на член — как хорошо, что сегодня он не в кургузом пуховике, а короткой курточке… Разумовский вздрагивает, опять стискивает плечи, вырывается, мотнув головой. Смотрит изумленно, а член его под ладонью Вадима крепнет. — Восемь вечера, — тихо говорит Вадим, — завтра. И называет адрес. Отель, номер комнаты. Не сомневается, что Разумовский запомнит. Тот отвечает, пытаясь усмехнуться, только губы подрагивают: — И зачем мне эта информация? Вадим сжимает его член через джинсы. Стоит Разумовскому шумно выдохнуть — Вадим отстраняется. Бросает: — А теперь вон пошел. И бухло свое не забудь. Разумовский, схватив пакет, вылетает пулей, тычет ключом в домофон, ни разу не оглядывается. Вадим наблюдает за ним с удовольствием, поглаживая свою ширинку. Почти не сомневается, что рыжий проведет бессонную ночь, утомит Поварешкина, но так и не успокоится. Явится в назначенный час. Разумовский опаздывает на тридцать минут. Вадим успевает выпить оба приготовленных бокала шампанского, налить себе еще один — господи, какая кислятина, — но наконец в номер стучат. Он ставит бокал обратно на столик, затягивает туже пояс белого махрового халата и идет открывать. На пороге — Разумовский в пальто — да сколько у него вариантов верхней одежды на зиму? — и с хмурой физиономией. Спрашивает, словно не при делах: — Ну? Зачем ты хотел меня видеть? Вадим сторонится и отвечает: — Заходи. Разумовский настороженно переступает порог и взглядом все еще ищет подставу. Вадим тихо говорит: — Дверь запри. Разумовский щелкает замком-вертушкой. Поднимает взгляд и молча снимает пальто, вешает на крючок. Вздергивает нос. Вадим кладет ладонь ему на щеку и спрашивает: — Ну? От кого еще надо тебя спрятать? Кожа у него гладкая, начисто выбритая, а зима начисто стерла веснушки, хотя, Вадим уверен, летом солнце рассыпает их по щекам Разумовского несчетно. Это все совсем не волнует, не имеет никакой разницы, но… Но Вадим проводит большим пальцем по его носу, по скулам, а потом и по волосам. А стоит Разумовскому недовольно дернуть головой в сторону, Вадим притягивает его к себе, стискивает задницу, и глаза у Разумовского расширяются, он сглатывает и, обвив шею Вадима руками как тогда, в пышечной, привстает на цыпочки и касается губ. Вадим не рассчитывает на прелюдии; ему хочется одного: уложить рыжего и трахнуть, а все остальное — ненужные расшаркивания, трата времени. И судя по тому, как Разумовский настойчиво жмется пахом к бедру, едва ли он рассчитывает на иное. Вадим молча подталкивает его к постели, крепче сжимая ягодицы, и роняет на простыню. Тут же приземляется сверху, схватив Разумовского под мышки, подтягивает повыше, к изголовью кровати, и тот упрямо таращится в глаза, будто все происходит против его воли. Можно и припугнуть, бросить парочку угроз, но зачем? Разумовский и так раздвинет ноги, потому что ему этого хочется. А потому Вадим спускается поцелуями к его шее, тянет вверх его свитер, и Разумовский поднимает руки, помогая освободить от одежды. Без нее он — именно такой белокожий, как представлял Вадим, с нежными розовыми сосочками, с подтянутым животом. От пупка бежит вниз дорожка рыжих волос, и Вадим укоряет: — Мог бы и побриться. — Много чести, — фыркает Разумовский. Хотя Вадиму нравится. Он проводит ладонью по волосам, расстегивает джинсы, проникает рукой под резинку белья, где тоже мягкие рыжие волосы… Поднимает голову — а Разумовский смотрит на него во все глаза. — Так что, — говорит Вадим вполголоса, — мент в пышечной вообще был? Или это твой способ затащить мужика в койку? — Какой же ты тупой, — шипит Разумовский. — Трахни и дело с концом. Вадим тихонько смеется. Вытряхивает Разумовского из джинсов, оценивает белые боксеры — ну точно подслушал мысли, вот в таких Вадим и хотел его… Под тканью нижнего белья тяжелеет член, и Вадим на мгновение сжимает его ладонью, а потом перебрасывает Разумовского на живот — не жди нежностей, малыш, мы все знаем, зачем ты пришел… Он стискивает волосы Разумовского в кулаке, пока проникает в него пальцами. Разумовский принимает легко, невесомо постанывает в подушку, и Вадиму кажется, что он одними только пальцами может довести его до оргазма. Поэтому останавливается — не хватало еще испортить долгожданный вечер. Он, встав на колени за Разумовским, тянет его на себя за талию, раскатывает резинку, приставляет головку к блестящей от смазки дырке. Разумовский оглядывается через плечо и скалится: — Я тебе это с рук так просто не спущу. — Хватит выпендриваться, — отвечает Вадим, — сам пришел и подставился. Он толкается в него — узковато, стоило растянуть получше, — и Разумовский, опустив голову, стонет уже в голос. У него стоит, у Вадима — член горит, так к чему разговоры?.. Он берет Разумовского, глядя на его белую задницу, и в голове наконец пусто, не прыгают пошлые картинки с рыжим, не думается, как Поварешкин его натягивает по ночам. Нет, Разумовский под ним покорный, стонущий, с красивым изгибом спины, и все остальное неважно… Вадим уверен, что еще на складе Разумовский развел бы ноги, если чуть надавить. Пообещать, что Поварешкин тогда будет свободен, или попросту сказать: у меня огромный член, хочешь на нем попрыгать? Рыжий точно бы отказаться не смог. Вадим проникает в него по самые яйца, шлепает по заднице, шумно дышит, пока Разумовский постанывает в такт, и когда чувствует, что уже вот оно, близко, опускает руку на член рыжего. А он — горячий, твердый, головка смазкой течет… Вадим отдрачивает ему щедро, без брезгливости и презрения, в конце концов, задница у него сладкая, и Разумовский вскрикивает, стискивает простыню пальцами. Он сжимается на Вадиме, задница его пульсирует, и Вадим рычит. Сжимает его бедра, кончая, и валится на него сверху. Странно, но Разумовский даже не сразу начинает дергаться, сгоняя прочь. Вадим перекатывается на спину и, стянув презерватив, бросает его на пол. Глубоко вдыхает, разглядывая потолок. Не то чтобы лучший секс в его жизни… Но ни о ком он еще не думал так долго. Неделю. Не переставая. Он поворачивается к рыжему, а тот сворачивается в комок, трется щекой о подушку, и его даже хочется потрепать по волосам, как хорошего мальчика. Рыжий, словно услышав его мысли, распахивает глаза, ощеривается иглами. Ворчит: — Доволен? Теперь отвали. И адрес наш забудь. Вадим медленно садится, потягивается. Отвечает: — Да без проблем, пупсик. Приедешь еще разок отсосать — и мы квиты. — Ага, разбежался, — хмыкает Разумовский. — Трахаешься посредственно, не впечатлил. Он тоже садится и подбирает с постели свои белые боксеры. Вадим поднимает бровь: — В смысле посредственно? Ты меня не заденешь, на мою работу еще никто не жаловался. — Ага-ага, — насмешливо отвечает Разумовский. — Вставил-вынул, все в соответствии с ТЗ. Вадим в порыве рычит и валит его на постель, вжимает в матрас, кусает кончик уха, шею, плечо, тычется в задницу снова вставшим членом. Берет без резинки, без осторожности, входит в растянутый вход, Разумовский взвизгивает, отбивается, тычет локтями в ребра, подмахивает. Скрутив его, Вадим сосредоточенно толкается бедрами, и Разумовский почти воет. Ерзает, трется о кровать членом, хрипло вскрикивает, когда его изнутри обжигает сперма, и трясется сам в оргазме. Вадим лежит на нем, прикусив загривок, и дышит носом. Больше не рыпается. Вадим, качнув бедрами, выскальзывает из него. Выдыхает: — А так? — Не впечатлило, — придушено отвечает Разумовский и стонет в подушку. — Шампанское сюда дай… Вадим, ухмыльнувшись, поднимается и идет к столику. Ага, заметил все-таки… Разумовский, закутавшись в одеяло, пьет в его постели, смотрит гневно, но Вадим уверен: повторится. Придет ведь опять. Сам попросит. А если постесняется — то Вадим пригласит его в гости… Разумовский, развалившись в подушках, пьет шампанское, и он даже лучше, чем был в фантазиях.