выстрелы в молоко

— Ебнутый!!! — орет Вадим. — Да ладно, — невозмутимо отвечает Волков и смывает с лица черную сажу — полыхнуло так, что он подкоптился. Вадим места себе не находит — мечется из угла в угол в тесной располаге и думает, что сегодня он мог умереть раза три, потому что Волкову, блядь, скучно сидеть в углу и снимать боевиков по одному, ведь можно же сразу выскочить и начать пальбу! Волков промывает рваную рану — на излете пуля прошила плечо — и лепит сверху стерильную повязку. Хочется ему врезать, честно, хочется заломить руки и кричать, что в следующий раз Вадим его сначала пырнет штыком в печень, а потом закончит задание тихо и чисто, а нет, следующего раза не будет, потому что ты сука отбитая… Волков, искоса глянув, оскаливается: — Зассал? Так и скажи, что зассал. — Нахуй иди, — выпаливает Вадим и начинает раздеваться, хотя адреналин еще так кипит в крови, что броник вообще снимать не хочется. За следующие полгода он уясняет: Олег Волков — это беда. Кто ходит с ним — все возвращаются в крови и саже, у всех глаза по пять рублей и, возможно, травма психики на всю жизнь, а они, вообще-то, не из пугливых. Только у каждого остался инстинкт самосохранения, один лишь Волков ведет себя, как бессмертный. И пули его каким-то чудом обходят стороной, спотыкаются о бетонную стену его самоуверенности, отскакивают в тех, кто рядом. Вадим бинтует товарища, которого кое-как подлатал штатный медик, и понимает: до утра не доживет, уже началось заражение, а госпиталь ему не светит; Вадим фиксирует бинт и мрачно смотрит на Волкова. Тот чистит автомат, а потом разглядывает свои ногти, словно девка — маникюр. Потом берет крохотный перочинный ножик, который только в глаза втыкать, и невозмутимо выковыривает грязь. — Ты нас всех переживешь, — глухо говорит Вадим. Волков наставляет на него глаза-самоцветы, тянет улыбку: — И что? Действительно. Все умрут, а я изумруд — девиз Волкова, не иначе. Вадим почти жалеет, что однажды проголосовал за то, чтобы взять его в отряд, учил еще: вот как на коленке собрать подрывное устройство, вот так перевязать рану повыше артерии… Волков оказался талантливым. Вадим понятия не имеет, как он научился всем видам растяжек, кто ему подсказал, как разобрать любое электронное устройство и соорудить из него чеку; стрелять он умел и до Вадима — быстро, четко, играючи, словно совершенно не нужно целиться, чтобы попасть между глаз. Все бы ничего, если бы он имел хоть каплю благоразумия в своей лохматой башке. Вечер сегодня тихий, вся неделя тихая — зализывают раны, проверяют запасы, готовятся к передислокации, подчищают за собой. А когда едут на нескольких бронированных джипах, Волков сидит на переднем рядом с Вадимом и едва слышно мурлычет себе под нос какие-то песенки. Вадим поглядывает на него искоса. Он впервые за долгое время сбрил с лица всю растительность, и челюсть у него белая по сравнению с загоревшими щеками, носом, лбом. Подбородок вот у него смешной: круглый, как яблоко, с едва заметной ямкой посередине. Волков резко замолкает, в упор смотрит на Вадима, и тот пожимает плечами. Проехали, пой свою сраную музыку… Они размещаются в квартирах, и с Волковым никто не хочет жить, потому что все его уже по-тихому ненавидят, хоть он и выручал их пару раз, и вытаскивал на себе контуженных — даром, что мелкий: тащил здоровых бугаев под два метра ростом. Вадим, плюнув, заселяется с Волковым — зато вдвоем в однушку, а не вчетвером… Волков хищно принюхивается, исследуя кухню, а Вадим уходит в душ. Он не удивится, если от плиты останется черная зияющая дыра, когда вернется, но Волков обходится с кухонной техникой на удивление деликатно: чинно варит в кастрюльке что-то, при ближайшем рассмотрении — рис. Зато на сковороде шкварчит мясо, обугливается… Волков оборачивается к Вадиму, просит: — Последи. И идет в сторону душа. Вадим встает к плите и первым делом убавляет огонь. Да, Волков, ты чокнутый, это без сомнений… Но Вадим прикидывает в уме — так, сильно округленно, — и даже не пытается спорить: с Волковым они стали работать быстрее. Не эффективнее — отряд мертвецов всегда эффективен, — но быстрее. Они не сидят неделю, выстраивая стратегию, потому что Волков встает над картой, над ноутбуком, над списком целей и говорит: бьем сюда и сюда, здесь взорвем, здесь убьем. И они справляются влегкую. Вот только ходить с ним вместе никто не хочет, и случись что — спину его едва ли прикроют, Вадим в этом уверен. Рядом с Волковым бродит на мягких лапах смерть, и под ее стопу никто попасть не хочет. А я? Я бы за него впрягся? Вадим спрашивает себя — и четкого ответа нет. Он видит в Волкове ценность. Он видит в Волкове маньяка, которому нечего терять, который костьми ляжет — но сделает, потому что хочет денег, хочет, чтобы все видели, что он может. Он видит в Волкове человека, которого однажды переломали, а он собрал себя заново. Он даже ни разу не спросил, как Волков заработал шрамы — широкие, страшные шрамы на спине, от которых все нервные окончания должны были сгореть от боли. — Сука, — выдыхает Вадим, пытаясь не думать о нем больше, чем о функции, чем об очередном болванчике, чем о расходном материале. — Меня зовешь? — слышится голос Волкова. Вадим оглядывается на него. Волков, с полотенцем на бедрах, проходит на кухню, волосы мокрые, щетину не сбрил. Приподняв крышку, он придирчиво заглядывает в сковороду, а Вадим отступает на шаг, смотрит на его спину. Странный утыканный стрелами волк, испорченный тугими канатами белой нечувствительной кожи, и мышцы — вот и весь Волков, как на ладони, больше в нем ничего, кроме запредельной ебанцы. — На диване спишь, — велит Вадим, а Волков, тут же обернувшись, ухмыляется: — Ой ли? Сразимся за койку? Вадим закатывает глаза. У него любой другой мигом отхватил бы за пререкания, а с Волковым связываться — себе дороже. Поэтому Вадим просто идет в спальню, плюхается на кровать, матраса на ней никакого — только панцирная сетка прогибается под его весом почти до пола, и диван, пожалуй, будет даже удобнее… Волков кричит с кухни: — А жрать? — Не голодный, — орет в ответ Вадим. Волков тут же появляется в проеме двери. Смеряет Вадима взглядом. Вкрадчиво спрашивает: — Ты завтра со мной в паре? — Мы тройками идем, — напоминает Вадим. Волков дергает голым плечом и смотрит не мигая, в очередной раз доказывая, что он не человек, а пришелец с планеты рептилий. — Ок, — кивает он, — я тогда один. — Схерали? — возмущается Вадим и рывком садится. Волков улыбается одним уголком губ. — Ну, нас десять, — говорит он и уходит. А Вадим остается сидеть, обдумывает. Представляет, как Волков идет с северной стороны здания, слышит их голоса по рации, как все между собой переговариваются — по делу и без, и не вставляет ни единого слова в общий радиоэфир, потому что его кинули и, может, даже понадеялись, что он подохнет. Но Волков не сбегает, не-а, одиночка Волков, сцепив зубы, выполняет приказ… А, хер с тобой, Мага и Заур вдвоем за троих сойдут, не бросать же тебя одного… Но Вадим решает приберечь это решение до вечера, нефиг Волкова радовать, что не всем на него насрать, не все его чураются. Волков опять напевает что-то из Цоя, пахнет уже даже вкусно, а потом он вдруг коротко матерится, летит на пол и бьется тарелка. Вадим подскакивает, а Волков влетает в спальню вихрем и шипит: — Койка — моя, я один больше стою, чем трое. Чем все вы. — Рискни отобрать, — щерится Вадим чисто из принципа — к кровати он прикипеть душой еще не успел. Волков играет желваками, Вадим бычится в ответ, а про себя охуевает — ему че, настолько принципиально, где спать?.. Волков, шагнув к нему, толкает в плечи, Вадим лениво заряжает ему ладонью по щеке, чтобы место свое знал, и Волков рычит, ныряет под мышку и сносит всем весом, валит на жалобно застонавшую койку, Вадим грохается затылком о стену. Обалдело смотрит на Волкова: — Совсем охуел? Глаза-самоцветы втыкаются сверлами прямиком в мозг. Волков сжимает горло, пытается повалить на бок, но весовые категории разные, щеночек, и Вадим сам укладывает его на койку, прыгает сверху всем телом с размаху, чтобы сетка под Волковым прогнулась до пола, чтобы он хребтиной с плоскими досками встретился, а Волков… Волков, блядь, скрещивает на талии Вадима ноги, стискивает бедрами. Все скалится, как конченый, и шепчет: — Ну давай, въеби. — Въебать или выебать? — уточняет Вадим, и Волков впервые на его памяти не огрызается в ответ. Он, напряженный, лежит под Вадимом, крепко держит ногами и таращится в глаза, он горячий и совсем уже голый — полотенце соскользнуло с его бедер. И он ждет, что Вадим даст заднюю. Это осознание щелкает так четко, что Вадим на миг теряется — он даже не пытался в отряде с кем-то подрочить, довольствовался проститутками и своим кулаком, они все парни взрывные, верят во всякое-разное, молятся своим строгим богам, и если пройдет слушок, то придется драться насмерть, даже не до первой крови. А гребаный Волков явно наслаждается ситуацией и ждет развития. Вадим шепчет: — Ты, бля, реально считаешь, что я из таких? — А ты нет? — тихо отвечает Волков и, разом расслабившись, томно откидывается затылком на подушку, словно дает Вадиму власть над собой. И вот тогда — тогда башенку-то и сносит. Вадим, зарычав, целует-кусает его шею, грудь, ожесточенно спускается губами ниже, проводит языком по животу, по напрягшемуся члену, стискивает зубы на бедрах — тут не видно под одеждой, тут можно всласть, как хочется… Волков сдавленно стонет, а Вадим сильнее кусает его бедра, сильные, мускулистые, которые он в стороны развел настолько, как узкая койка позволяет… Вадим хватает его за колени, поднимает голову, спрашивает: — Тебя серьезно выебать? — Нет, шутки у меня такие, — ощеривается Волков и вырывает одну ногу, заряжает пяткой Вадиму по плечу. Ну знаешь что, думает Вадим, это уже ни в какие ворота… Пока он перекидывает Волкова на живот, койка пружинит батутом, едва не подбрасывает их к потолку. Вадим приземляется сверху, вцепляется зубами в его плечо. Волков уже не просто горячий, Волков горит, у Вадима самого поднимается обжигающая волна от низа живота вверх, затапливает пламенем, и рассудка хватает лишь на то, чтобы потянуться к своим брюкам, сразиться кое-как с ширинкой и уткнуться раскаленным членом между ягодиц Волкова. Тот вздрагивает, возится, а Вадим, чтобы удобнее, опирается ладонью о раму кровати, выпрямляет руку. Устойчивость — так себе, но ему хватает. Хватает, чтобы опустить взгляд и смотреть, как член скользит между ягодиц. Перенеся вес на правую руку, левой Вадим обхватывает ствол, направляет головку, упирается ею между двух половинок и ведет, раздвигая их шире, упирается в тесную дырку. Волков опять возится, и Вадим хрипло говорит: — Не ссы, рвать не буду перед завтрашним днем… Его почти колотит от возбуждения, от спины пришибленного Волкова под ним, от его наготы. Вадим все же опускается ниже, толкается членом между его ягодиц, шумно дышит и чувствует, как Волков сводит лопатки, как сам толкается навстречу, жмется ближе к члену, и хватает Вадима всего на пару минут — сказывается все: и отсутствие ебли даже со своей рукой, и вечно взвинченные нервы, и Волков, который вдруг решил прыгнуть к нему в койку… Вадим сипло стонет, выплескивается горячей спермой Волкову на поясницу и приподнимается, чтобы не запачкать одежду. Вполголоса говорит: — Мне ведь мало будет. — Тебе что, отсосать еще? — огрызается Волков, обернувшись через плечо. Вадим осторожно перелезает через его ноги, встает рядом с койкой. Все еще потряхивает. Он спрашивает: — А ты можешь? — Кретин, — выдыхает Волков и рывком садится, поворачивается к Вадиму, кладет руки на бедра. Член даже не упал почти — а от жаркого рта встает снова на раз-два. Вадим, стискивая пальцами отросшие волосы Волкова, едва сдерживается, чтобы не толкнуться ему в глотку. Волков берет неглубоко, за щеку, и глаза у него закрыты, а Вадим посмотрел бы в них, пока у него член во рту… Он кончает Волкову на лицо — сам виноват, отстранился брезгливо, — и Волков, подхватив с постели подушку, вытирает ею морду. Бросает: — Окей, койка твоя. Резко встав, хватает с пола упавшее полотенце, прижимает его к паху, отталкивает Вадима с пути и собирается уже уйти, пока Вадим приходит в себя, но на полпути останавливается, цепляется рукой за дверной косяк. Глухо говорит: — Мне все-таки лучше, чтобы завтра я был в двойке. Или тройке, похер. Вадим присаживается на койку, прислоняется к стене. Вскидывает брови: — Так ты жопу подставил, чтобы одному не остаться? Волков угрюмо смотрит и цедит: — Тебя проверял. Ты проверку не прошел, поздравляю. Раджм по тебе плачет. На этот раз все-таки с концами уходит. Вадим, посидев, идет в ванную, моет руки. Он настолько обалдел, что даже не попытался полапать Волкова за член, даже толком не разглядел, встал ли у него — стоило отсосать, Волков ловко отошел и не оборачивался. Ага, раджм… Да тебя первого камнями забьют, персик, за то, как ты задницей о член терся и стонал. Вадим выключает воду в раковине и смотрит на свое отражение. Одними губами произносит: бля. И, выдохнув, идет на кухню. Волков ест стоя, возле плиты. Ладно хоть не из кастрюли… Светит голой задницей безо всякого стеснения. Впрочем, чего им смущаться? Приблизившись, Вадим кладет руку ему на талию, прижимает к себе. Вкрадчиво говорит: — Ты пацанов хоть предупреждай о своих планах. А то всех подставляешь, когда выскакиваешь… Я завтра с тобой. Без приколов, ясно? Волков толкает его в живот локтем. Беззлобно отвечает: — Да ясно. Просто не всегда себя… Он запинается, и Вадим подсказывает: — Контролируешь? Так надо работать над этим. — Надоел, — коротко говорит Волков и, поставив тарелку с недоеденными рисом и мясом, огибает Вадима по дуге. Вадим смотрит ему вслед. И черт знает, как с ним вообще разговаривать. Ему кажется, что как только завтра все закончится, он сам уже набросится на Волкова, припрет его к стенке, стиснет руки. Подрочит ему, в конце концов, если у него встает на что-то, кроме вида крови и развороченных кишок. Волков заваливается на диван и, повернувшись лицом к спинке, начисто его игнорирует. А Вадим размышляет, стоит ли подойти и прикоснуться.