выстрелы в молоко

161 — дракоразум, AU, PG-13 Сережа проходит через турникет, предъявив в качестве пропуска лучезарную улыбку. Охранник его узнает, но автограф не просит. Главное, что пропускает. Опустив темные очки на переносицу, Сережа поднимается на второй этаж, отворачивается в угол, где висят плакаты, и делает вид, что очень заинтересован происхождением тюркских языков… А когда студенты покидают аудиторию, он проскальзывает в нее и закрывает за собой дверь. Вадим поднимает на него взгляд от стопки листов и приспускает на кончик носа очки без диоптрий, которые стал носить ради устрашения студентов. — Пришел прочитать лекцию, почему гуманитарные специальности не нужны? — ухмыляется он и откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Сережа приближается к нему, присаживается на край стола и улыбается: — Пришел угостить обедом нищего препода, который считает, что зарабатывает деньги целыми днями. Вадим хмыкает, ничуть не обидевшись, и кладет ладонь Сереже на колено. Он в аудитории — в своей стихии: держится еще наглее обычного, в чертах лица мелькает надменность, а очки добавляют плюс сто к интеллекту. Сережа знает его как облупленного, но на рабочем месте Вадим словно поворачивается новой, еще неизведанной гранью. Он почти покровительственно поглаживает Сережу по бедру, ухмыляясь. — Так вот как ты принимаешь зачеты? — шепчет Сережа. — Поставишь мне “отлично”? Вадим, мельком глянув на дверь, наклоняется к нему и ведет ладонью от колена выше, накрывает пах. Тихо отвечает: — Дата основания Римской империи? Сережа называет, и Вадим укоряет: — Это год моего рождения. Немного не угадал. — А я и не гадал, просто ты — моя Римская империя, — хихикает Сережа. — А дверь тут запирается?.. — Не вздумай, — улыбается Вадим и, сняв очки, прячет их в футляр. Хлопнув по бедру, велит: — Поехали обедать. Подхватив любимую сумку-дипломат из тех, какие, считает Сережа, носят только пенсионеры, Вадим провожает его к двери, галантно пропускает вперед. Это, конечно, неосмотрительно: университет еще полон студентов и преподавателей, а Сережа — весьма приметный и известный, и стоило бы подождать Вадима в машине… Но он хотел увидеть его на работе. Ладно, он просто хотел его поскорее увидеть. Уже в машине, пристегнувшись, Сережа возвращает Вадиму все его игривые облапывания: одной рукой подруливает, а второй — мнет бедра, забирается между ними, скребет ногтями по натянувшейся на ширинке дорогой и плотной ткани темно-синих брюк. Вадим, выдохнув, снимает пиджак и, сложив пополам, аккуратно кладет на заднее сиденье. Сережа искоса смотрит на него. Вадим уже чуть порозовел. Перед перекрестком собралась пробка, и Сережа наглаживает Вадима, уже не отвлекаясь на дорогу, а Вадим… Вадим приспускает спинку кресла и прикрывает глаза. Вполголоса спрашивает: — А мы точно обедать едем?.. — Ну, я не особо голодный… Сережа трет ладонью член Вадима, и он становится все тверже. Выбравшись из пробки, он сворачивает к первому же торговому центру — помнит расписание Вадима и решает, что они успеют не только поесть. Вадим, приподнявшись на локте, только скалится в улыбке: — Зачет все равно не поставлю. Ты даже не мой студент. — Да, Вадим Александрович, — отзывается Сережа и съезжает на подземный паркинг. Утыкается наконец мордой машины на свободное место возле стены и, отстегнув ремень, приникает к Вадиму с поцелуем. Самому уже хочется снять пиджак, рубашку — все снять, но он позволяет себе лишь касаться Вадима через одежду, целоваться с ним, царапаясь о щетину, и наконец — вжикнуть молнией на его брюках. Вадим ловит его запястье, жарко шепчет в губы: — Только не как в прошлый раз. — Буду очень аккуратным, — обещает Сережа. Сдерживать он обещание и не собирается — в прошлый раз влажные салфетки прекрасно справились с пятнами спермы на брюках, так что… Но Вадим, похоже, настроен серьезно — потому что, куснув за губу, давит ладонью Сереже на макушку, заставляя опуститься вниз. Даже для проформы Сережа не пытается взбрыкнуть — заводится постоянно, стоит только Вадиму чуть-чуть покомандовать. Он облизывает член через нижнее белье, вытаскивает его из-под резинки совсем немного, почти одна только головка торчит, и накрывает губами. Вадим шумно выдыхает, зарывается пальцами в волосы, и Сережа ласкает его, показывает, какой он сегодня хороший и послушный, пока Вадим не давит стон, пока в рот не бьет пряная сперма. Выпрямившись, Сережа вытирает ладонью губы, тянется в карман двери за минералкой, делает несколько глотков. Лицо горит, сердце бешено стучит, и никак не получается подрагивающей ладонью пригладить растрепавшиеся волосы. Вадим, застегнувшись, смотрит на него и вдруг говорит тихо: — Видел бы ты себя сейчас… И резко тянется к губам с поцелуем. Берет лицо в ладони, целует щеки, нос, снова губы… Сережа накрывает его руки своими, спрашивает мягко: — Ты что? Вадим, прикрыв глаза, утыкается своим лбом в Сережин. Шепчет: — Люблю тебя просто. Он опускает руку на бедро Сереже, но тот отстраняет ее. Напоминает: — Обед. А вечером проэкзаменуешь меня как следует… Вадим напоследок целует его, и они поднимаются в ресторан. Сережа за столом ловит взгляды Вадима и удивляется, словно впервые, как же он сильно влюблен — знает, что иначе быть и не может, и все-таки эта любовь в глазах сносит голову каждый, каждый раз. * 162 — оладик, R Вадим даже не прикладывает усилий: просто шутит так, что не поймешь — подъебывает или еще нет, ухмыляется и цокает языком каждый раз, когда Волков снимает с себя хоть один элемент одежды, и вскоре у Волкова вырабатывается условный рефлекс: он нагибается, чтобы снять носки, стягивает их молниеносно и мгновенно выпрямляется, но поздно, Вадим уже заулыбался и цокает языком. Волков рычит и, наверное, вовсе боится снимать в казарме хоть что-то, пыхтит весь день в черной футболке, брюках, берцах, даже броник снимать опасается. Тем приятнее подлавливать его у душа и долго смотреть невинным взглядом: когда же начнется шоу? Первые пару раз Волков, мрачно глянув в ответ, матерится и уходит, на третий — наносит ответный удар: уставившись в глаза, рывком снимает футболку и продолжает сверлить взглядом, словно ждет очередного ц-ц-ц. Вадим его разочаровывает: зевнув, отворачивается к стене и сам неторопливо раздевается. Глаз на спине у него, конечно, нет, зато есть чуйка и острый слух. И то, и другое подсказывают, что Волков завис, пытаясь обработать ошибку, и пялится между лопаток. А потом наверняка и пониже. Выждав, Вадим поворачивает голову, спрашивает спокойно: — Спинку потрешь? Волков тихо рычит: — Черт бы тебя побрал, шутник хренов. И встает под соседнюю лейку душа, кому-то доказывая, что его ничуть не цепляют поддевки Вадима. Наверное, себя пытается убедить. Вадим вскользь смотрит на него. Есть ведь на что: и стальной пресс, и широкая грудь, и сильные бедра… Да и член, оказывается, неплохой. То есть — Вадим подозревал, что у Волкова точно не икс-эс, но чтобы вот такой икс-эль… Волков, набычившись, спрашивает: — Тебе видно нормально? Может, поближе хочешь посмотреть? — Не, у меня со зрением все нормально, онанизмом редко занимаюсь, — отвечает Вадим и любезно добавляет: — Классный член, Поварешкин. — Отличные яйца, Дракон, — фыркает Волков. Вадим почти начинает его уважать: Волков выглядел как человек, который пользуется кнопочным телефоном и считает, что мем — это исполнитель пантомимы. — Благодарю, — кивает Вадим, — у тебя тоже ничего. И зная, что Волков на него поглядывает, неторопливо проводит по члену кулаком. И еще раз, и еще парочку… — Ты дрочить прямо здесь собрался? — напряженно спрашивает Волков, не выдержав. — Может, подождешь, пока я выйду? — Я не дрочу, просто мою, — пожимает плечами Вадим. А член — все крепче, и поебать ему на прохладную воду. Да что там, от присутствия зажатого голого Волкова даже жарко становится… Вадим, опершись ладонью о влажный кафель, уже даже не пытается играть, просто получает удовольствие. Скользит кулаком по члену, выдыхает ртом. Приоткрыв глаза, замечает, что Волков даже забывает притвориться, будто увлечен банными процедурами. Вот оно. Мальчик поплыл, мальчик попал… Предложит ли мальчик руку или даже рот помощи? Не-а, зассыт… Вадим все же ускоряется, кончает с хриплым выдохом на кафель и, сглотнув, смотрит на Волкова. Тот, вытаращив глаза, торопливо отворачивается, споласкивается водой и отступает из-под лейки, оборачивает бедра полотенцем. — Поварешкин, — зовет Вадим нарочито расслабленно, — захочешь повторить — свистни. — Больной, блядь, — отчетливо шепчет Волков. Уши у него горят. Вадим провожает его взглядом. И едва за Волковым закрывается дверь, он выдыхает. Нервы взвинчены до предела, пульс на пиковых значениях, и оргазма будто не бывало — в голове только одна картинка: он, вернувшись в расположение, утыкает Волкова мордой в подушку и долго, мучительно долго трахает, ввинчивается между его ног, проталкивается в него, узкого, членом, пока Волков не начнет умолять: пожалуйста, войди полностью, проткни меня своей дубиной до самого горла… Вадима лихорадит, но прежде чем покинуть душевые — он надевает маску обратно. В расположении издевательски подмигивает Волкову, усмехается, будто намекая на их общий секретик, и Волков угрюмо поправляет наушники-капельки в ушах и утыкается в телефон. Если бы никого не было, кроме них, Вадим бы точно сел на его койку и медленно провел ладонью от лодыжек до бедер. Смотрел бы, как Волков дрожит и течет, а потом сжал его член и, может, даже отсосал бы — чисто ради того, чтобы услышать стоны. Но об уединении пока и мечтать не приходится, но однажды — Вадим точно знает — однажды Волков ноги перед ним раздвинет. А пока… пока в планах — снова подразнить его в душе, может, даже шлепнуть пару раз по заднице и внимательно смотреть, как он зардеется и заведется. * 163 — оладик, NC-17 — А ты бы меня любил, если бы я был червем? — спрашивает Вадим. Волков косится на него и строит презрительную морду. Отвечает: — Я тебя и так не люблю вообще-то. А червем вообще ненавидел бы. — Приятно знать, что я вызываю у тебя чувства, — замечает Вадим и жмурится на сирийское солнце. Волков непробиваемый, совершенно лютый: как робот выполняет приказы, в свободное время спит или слушает музыку. Ни разу не подсел играть в карты — ни на деньги, ни на раздевание, что особенно обидно: Вадим приметил разок, как блестит пот между лопаток у Волкова, пока он сидит у располаги, смазывая автомат, и захотелось рассмотреть все части его мускулистого, молодого тела. Но стоило разок присвистнуть — и все, Волков больше не раздевался. А жаль, парнишка симпатичный… Вадиму понемногу начинает нравиться даже его молчание. На позиции Волков сидит — не шелохнется, жестами общается изумительно, и его выдержка — зеленого, по сути, пацана, — цепляет. Вадим об этом ему, конечно, ни за что не скажет. Ночью их выкуривают из располаги парой гранат и треском автоматов, приходится отстреливаться, а потом, поджав хвост, петлять на внедорожнике под мат раненых; их немного, всего двое, но для отряда в восемь человек и это — потеря. Получают приказ рассредоточиться, зализать раны. Возвращаться в лагерь нет смысла: все равно уже весь арсенал разграблен, только сумку с телефонами-документами да броники на себе и удалось унести. Еще багажник оружия по мелочи, но вот патронов… патронов у них теперь почти нет. Волков, целехонький, ведет машину и играет желваками. Молчит. На этот раз — неприятно молчит, как наждачкой по коже. Вадим тянется к магнитоле, но Волков отбивает его руку и цедит: — Ты еще дискотеку устрой. Вадим смотрит на него. А ему нравилось, когда Волков соблюдал субординацию и прятал язык в жопу в разговоре со старшими. Волков, уставившись на дорогу, каким-то чудом разбирает, куда ехать — фары не включал, выдает их только рев мотора. На носу у него едва заметная горбинка, будто в детстве сломали, и срослось криво, и эта деталь почему-то застревает на сетчатке глаза. Волков такой спокойный, что Вадиму хочется дать ему под дых. С заднего доносится тяжелое дыхание. Чтобы хоть как-то разогнать тишину, Вадим ворчит: — Если бы ты был червем, я бы тебя лопатой разрубил пополам. — Чтобы меня стало два? — хмыкает Волков. — Ага, чтобы убить тебя еще два раза, душнила, — отзывается Вадим. Вялая перебранка растягивается на час пути, сзади стонут, чтобы они прекратили и, господи еб твою мать Волков, ты не картошку везешь, кишки сейчас выпадут… Волков все равно скорость не сбрасывает. Молодец. В Дамаске находят и новую базу, и врача. Устраивают лазарет в двух комнатах, в третьей Волков сидит в гребаных наушниках на огромном пыльном ковре. Вадим, остановившись в проеме двери, вытирает окровавленные руки полотенцем — помогал доктору держать одного крикуна, пока шили. Хоть в комнате полутьма, и Волков будто весь погружен в музыку, взгляд он все равно поднимает, словно почуяв присутствие Вадима. Сняв один наушник, спрашивает: — Все нормально? — А сам как думаешь? — огрызается Вадим. — Сходил бы, проверил. Помог бы. Волков щурится. Вадим знает, что укоряет его зря: врачу нужен был один человек, второй только бы помешал, наследил, загрязнил и так не обработанное толком операционное поле. Но то, что Волков ведет себя, будто ничего не случилось, накаляет докрасна. Сколько мальчишке лет?.. Он должен был хвост поджать и расплакаться, а не держаться наравне с ветеранами. То ли психопат, то ли стержень у него стальной вместо хребта. Смерив Вадима взглядом, Волков поднимается, скручивает вокруг плеера свои идиотские проводные наушники. Проходя мимо Вадима, толкает в плечо, и вот это уже Вадим спустить не может — ловит его за локоть, дергает на себя, толкает в обратку. Даже в темноте он, кажется, видит, как гневно вспыхивают у Волкова глаза. — Попиздиться хочешь? — шипит он. — Будь осторожен с такими предложениями, — сквозь зубы отвечает Вадим, — а то в лазарет тоже улетишь… Волков тут же бьет, а Вадим блокирует удар. Шумно выдыхая через ноздри, как скаковые лошади, гарцуют друг вокруг друга, пытаясь дотянуться сначала кулаками, а потом в ход идут ноги, и Вадим пробивает Волкову пресс, а Волков целит в колено, и — уй, сука, я-то тебя не в полную силу вообще-то… На шум подтягиваются и остальные, но разнимают их, только когда Вадим прижимает Волкова к полу и сосредоточенно душит, а Волков молотит его по печени и почкам. Сплюнув кровью, Вадим обещает: — Тебе — пиздец. — Рискни, — ощеривается Волков. Вадима ловят сзади за локти — тело уже на рефлексах метнулось вперед. Он выдыхает. Ладно. Не место и не время. Махнув рукой, он бредет в ванную, набирает ковшом из ведра воду и полощет рот — нормально зарядил ему все-таки Волков в морду, от привкуса крови теперь тошнит… Дверь ванной открывается, и Волков, ступив на порог, тихо говорит: — Давай я тебе полью. И тянется за ковшом. В тусклом свете керосинки Вадим с подозрением смотрит на него. У Волкова ссадина на скуле и начинает заплывать глаз, но не похоже, что он двинет металлическим ковшом по затылку… Вадим нехотя протягивает ему ковшик, и Волков тонкой струйкой льет воду ему на руки, а потом меняются, и, приведя себя в порядок, Вадим просит: — Пошли покурим. Волков кивает, опять делая вид, что все ему привычно и в порядке вещей. Часто, что ли, дрался до крови, а потом любезно улыбался?.. Вадим резко вспоминает, как яростно сопротивлялся Волков, пока ладони Вадима лежали на его обжигающем горле. Как рычал и вырывался. Во дворе позади дома Вадим подкуривает сигарету и отдает ее Волкову — завязал же, просто разок хотел дыма глотнуть… Вполголоса спрашивает: — Расстроился, Волков? Не унывай. Сейчас отлежимся и всем отомстим. — Разозлился, — коротко отвечает Волков. Вадим крутит в руках зажигалку. А потом по наитию, почти не думая, касается подбитой скулы Волкова, осторожно проводит кончиками пальцев. Волков вздрагивает, ловит запястье Вадима и упирается в него взглядом. — Не весь пар выпустил? — негромко спрашивает Вадим. Волков, хоть и держит запястье, руку не отводит, и Вадим все еще касается его щеки пальцами. Его колючей, впалой щеки — а приезжал три месяца назад он другим: гладким, свежим. Под палящим солнцем быстро заматерел. — Что ты от меня хочешь? — тихо интересуется Волков и наконец отпускает запястье Вадима. Вадим соскальзывает пальцами к его подбородку, шее, плечу, проводит вниз до ладони. Волков все это позволяет. Стоит, неподвижный, и только изредка затягивается. Вот теперь молчание снова становится хорошим, правильным. Вадим касается запястья Волкова и чувствует его быстрый пульс. — Пойдем в джип — расскажу, — предлагает Вадим. Почти на сто процентов уверен, что Волков фыркнет и пошлет его. Но тот мнет фильтр сигареты, раздумывая, и Вадим тянет его в сторону джипа, прикрытого брезентом. Интересно, хватятся ли их? Не-а, второй раз разнимать не будут, забьют… Волков послушно идет за ним и, стоит подтолкнуть, забирается на заднее джипа, бросив у порога не потушенную сигарету. Вадим проскальзывает за ним, тихо закрывает дверь и на ощупь касается его бедра. Ощущает, как напрягаются под ладонью мышцы. От Волкова тащит куревом: от волос, от кожи, дыхание пропитано никотином, и хоть Вадим никогда не любил целоваться с пепельницами, к губам Волкова он притрагивается своими без брезгливости. И Волков вдруг цепляется в ворот футболки, кусает губу. Вадим сдерживается, чтобы не застонать — и так уже разбитые, дурак… Поцелуй кровит, руки Волкова мнут ширинку, и Вадим трогает его в ответ, дурея от того, как быстро наливается тяжестью его член. Целоваться уже попросту больно, и Вадим отстраняется, цепляет зубами шею Волкова. Тот судорожно дергает язычок молнии на брюках, лезет рукой под нижнее белье, и Вадим сильнее смыкает зубы. Закрыв глаза, глубоко вдыхает, пока Волков обхватывает его член, словно примериваясь. А потом — и сам касается его, нетерпеливо трет прямо через ткань одежды, вторая рука мешается и никак не найдет правильное положение, так и приходится приобнять за плечо… Волков утыкается лбом ему в изгиб шеи, щекочет дыханием, весь как-то обмякает, наваливаясь на Вадима, и удается наконец приспустить его брюки, тоже дотронуться через нижнее белье, а через пару секунду — и до обнаженной плоти. Губы Волкова мажут по шее, он ахает от прикосновения, рука его замирает, и Вадим его запросто вертит — усаживает спиной к себе, чтобы прислонился к груди полубоком, и скользит кулаком по его члену, пока Волков заполошно выдыхает, едва слышно стонет. Он кончает быстро, ярко — замерев, выгнувшись, стиснув бедро Вадима пальцами. И почти сразу же разворачивается, хватает за член, прижимается губами к щеке. Вадиму собственная реакция удивительна — тело раскалилось от возни на заднем сиденьи, от мозолистой руки, от мокрых, нелепых поцелуев, возбуждение так вспыхнуло, что орать захотелось. Он ловит затылок Волкова в ладонь, чтобы прекратил возить губами вокруг да около — а поцеловал нормально, и плевать, что с кровью… От оргазма пробирает до кончиков пальцев, дыхание сбивается, как от удара. Волков, взяв лицо Вадима в ладони, больше не целует: только касается его губ своими, словно дошло наконец, что рот он весь своим кулаком разбил полчаса назад. Выдохнув, Вадим легко отталкивает его и застегивает ширинку. Когда они возвращаются, один из отряда спрашивает: — Помирились? Вадим бросает на Волкова взгляд. Тут уже насупился и нахмурился. — Ага, — беспечно отвечает Вадим, — он все-таки признал, что любил бы меня, будь я дождевым червем. Ему и оборачиваться не надо: знает, что Волков закатил глаза. Сердце все еще встревоженно бьется, а ладонь стягивает пленка подсыхающей спермы. * 164 — оладик, NC-17, кончаем на татухи оладиков по очереди Олег, усевшись Вадиму на бедра и низко склонившись, быстро ходит кулаком по своему члену. Вадим кладет ладони ему на талию, любуется то мелькающей перед лицом темно-розовой головкой, то сосредоточенным лицом Олега, словно не дрочит, а решает интегралы. Не удержавшись, подтрунивает: — Ты так сильно не напрягайся. А то все — спазм сосудов, инфаркт микарда, от такой рубец, — смеется он. Олег, шумно выдохнув, гневно глядит и шипит: — Меня твоя наглая физиономия напрягает, так что отвернись в стену. Вадим улыбается со всей нахальностью, на которую только способен. Олег дует себе на прядь волос, прилипшую ко взмокшему лбу, но силы выдоха не хватает, прядка остается на месте. Вадим мягко убирает ее, взъерошивает волосы Олега. Шутка ли — спустя три полноценных раза кончить еще один, да еще и прицельно на татуировку, тут время надо… Олег опирается ладонью ему на сустав плеча, переносит весь вес почти с садистским удовольствием, а Вадим — Вадим лишь поглаживает его бедра, грудь, каменное предплечье со вздувшимися венами. Может, и не стоило ему позволять. Не сегодня. Но как только Олег, еще размазанный после оргазма, а от того запредельно откровенный, пробормотал: всю твою татуху хочу спермой испачкать, — Вадим тут же поплыл. Совсем как Олег. И затащил его на бедра, и грудь подставил… Олег яростно проводит по члену, направляя головку в солнечное сплетение. Прикусывает губу, пыхтит, и Вадим теряет терпение. Шепчет: — Опять все самому делать. И, отстранив руку Олега, берет его член сам, другой сжимает задницу. Олег ерзает на пахе, усаживается удобнее, и Вадим подкидывает бедра, толкаясь в его ягодицы. Член у Олега — полыхает. Вадим, хоть и заводится от прикосновений к нему, все равно острит: — Да ты его весь стер, еще чуть-чуть — и огонь бы добыл! Олег рычит и стискивает горло Вадима обеими руками. Сжимает словно не в шутку — перед глазами все плывет, кислород проходит с трудом, а еще глупый Волков пережал артерию, вот кровь и течет в голову еле-еле… Олег ослабляет хватку. Одну ладонь переносит на плечо, а второй поглаживает кадык и вкрадчиво говорит: — Еще одна шутка — и ты труп. — Лучшая смерть — под тобой. Не, лучше на тебе, — хрипло отвечает Вадим. И ласкает, ласкает его член, который изучил так же хорошо, как собственный. Проводит по всей длине от яиц до головки, пальцы почти соскальзывают с нее, но Вадим перехватывает под ней в последний миг. Олег выдыхает, прикрыв глаза, и наклоняется ниже. На плечо уже ставит не ладонь, а локоть. Губами мажет по виску. И так, почти прижавшись к груди, дело идет быстрее. Меняются вдохами и выдохами, касаются губами губ, Вадим ощущает дрожь Олега и то, как он пытается плотнее сесть на член, пустить его между ягодиц. Вадим прихватывает тонкую кожу на горле Олега зубами. И чувствует, чувствует, как Олег подходит к краю, еще чуть-чуть — и в основании члена запульсирует. Вадим подталкивает его подбородком в плечо, шепчет: — Смирно, Волков. И Олег выпрямляется, скользнув затуманенным взглядом по лицу Вадима. Его ладонь ложится на член, вытесняет кулак Вадима, пара движений — и Олег, согнувшись, с приглушенным стоном направляет головку на татуировку. Горячая сперма покрывает грудь, соски, брызжет на шею. Вадим едва дышит — дает Волкову рассмотреть, оценить, совпала ли его фантазия с реальностью. Сам от себя не ожидает, что так взбудоражит сперма на собственном теле. Олег, отпустив член, подрагивающей рукой проводит по цветному рисунку, размазывает вязкое семя. Смотрит в глаза. То ли произносит вслух, но тихо, то ли одними губами: — Вадь… Вадим, притянув его к себе, целует. Тела склеиваются. Мокро, липко. Именно так, как Вадим с Олегом любит. А едва Олег, расслабленный, лезет целоваться, Вадим в одно движение скидывает его с себя на вторую половину кровати, переворачивает на живот. Олег, положив скрещенные руки под голову, тянет с такой сладкой, нежной заторможенностью: — Ты уже хочешь?.. Вад? — Теперь я оскверню твой партак, — сообщает Вадим. Про себя добавляет: нет, внутрь не войду, я тебя уже заездил сегодня… Не признаваться же, что он испытывает что-то вроде беспокойства. Что-то вроде заботы о нем. Олег лежит перед ним — широкая спина и узкая талия, подтянутая мальчишеская задница, темные волосы бегут по бедрам. Картина, думает Вадим, самое настоящее произведение искусства… Он усаживается на ягодицы Олега и не понимает, почему тот так долго заводился, потому что у Вадима уже стоит до предела, а от открывшегося вида и вовсе башку сносит. Он проводит по шерсти чернильного волка пальцами, работает рукой, и все в Олеге его заводит, все в Олеге его цепляет, каждая деталь его тела заставляет внутренности скручиваться в узел. С губ срывается глупый выдох — словно ахнул от удивления — и одновременно с ним сперма бьет на черную татуировку. Губы не слушаются, но Вадим все равно пытается: — На тебе… на тебе контрастнее. Красиво… И рушится на него всем весом под почти жалобный стон. Целует его в ухо. Растекается под Олегом и грудью чувствует, как под лопаткой стучит его сердце. А потом, придя в себя, спрашивает: — А ты на лице партак не хочешь набить? Олег возится, сбрасывая Вадима в сторону, и ворчит: — Может, еще бабочку на пояснице? — Не, лучше на лице, — тянет улыбку Вадим и поглядывает на Олега. — На лицо тебе почаще хочу кончать… Олег закатывает глаза и толкает его в плечо. И, конечно, уже через несколько минут сползает коленями на пол, подставляет язык, открывает рот, и, честно говоря, Вадим с ума сходит от вида своей спермы на любой части тела Олега. * 165 — оладик, NC-17 Драка в песке больше похожа на возню. Но Олег, войдя в раж, рычит и наваливается на Вадима сверху, тот пытается оттолкнуть коленями, Олег сильнее стискивает бедрами его талию и, не задумываясь, опускает руки ему на шею, сжимает глотку так, что у Вадима глаза округляются. Он почему-то не хватает сразу запястья и локти, не пытается высвободиться, только мажет кулаком по скуле — и то без огонька, без задора. Да и у Олега гнев и возмущение из-за ссоры на пустом месте гаснут. Он по инерции придушивает Вадима, а тот, ощутив, что хватка ослабла, чуть ухмыляется. Подталкивает коленом Олега в грудь, хрипит: — Продолжай, Поварешкин, меня это заводит. Олег отпускает его шею — мускулистую, горячую, а Вадим, расслабившись, разводит колени и ставит стопы на песок. Ткнув кулаком его в плечо, Олег рывком поднимается и подает ему руку, помогая встать. Переглядываются. На этот раз — мир, про себя говорит, наверное, каждый. Мира хватает ненадолго: то бранятся, то ходят друг вокруг друга с выпученными от ярости глазами, разок Олег засаживает Вадиму кулаком по зубам, и тот, медленно облизав кровь с лопнувшей губы, прописывает Олегу такую партию в корпус, что бока потом еще неделю ноют. У Олега вырабатывается рефлекс: стоит Вадиму зыркнуть или проронить глупую шутку, кровь мигом вскипает. Хочется приблизиться на расстояние удара и хорошенько проучить. А может, Олег просто ищет поводы снова завалить его на землю, ощутить жар тела, смотреть глаза в глаза. Вадим оказывается решительнее. Заломив руку, пока они отдыхают в тени казармы, впечатывает лицом в стену и шипит: — Заебали твои брачные танцы, Поварешкин. Хочешь трахаться — так и скажи. Олег, выворачиваясь из захвата, выплевывает: — Нахуй иди. И почти уже выбрасывает кулак, но Вадим ловит его за локоть, резко притягивает к себе и замирает. Олег чувствует его дыхание на лице. Смотрит настороженно, а Вадим смеривает взглядом в ответ. Потом подталкивает обратно к стене — уже без тени агрессии, только локоть продолжает сжимать до боли, — и прижимается всем телом. Смотреть ему в глаза так, в вертикальном положении, Олегу тоже нравится, член реагирует мгновенно. И Вадим, не отрывая взгляда, опускает руку, кладет ладонь на ширинку брюк, сам прижимается напряженным членом к бедру. Трахаются — почти как дерутся: забравшись в бытовку, забаррикадировав дверь ящиками с тушенкой, кусают друг другу губы, Вадим дрочит так, будто хочет член оторвать, а Олег щипет его за бедра, чтобы оставить синяки. Вадим напоследок хватает за подбородок испачканными спермой пальцами, сжимает и, нависнув сверху, сплевывает в рот. Слюна вязко скатывается по губе, Олег рычит, вырывается, толкает его спиной на металлические полки, все грохочет, член опять встает, и Олег рушится перед ним на колени, совершенно ни о чем не думая, в голове — лишь одно желание: попробовать его сперму на вкус. Расходятся в целом удовлетворенные, но помятые. Вся эта херня длится полгода, которые остались по контракту. Парни думают, что их нельзя оставлять наедине — убьют друг друга. А они только этого уединения и ищут. Переругиваются, Олег берет Вадима за грудки и скалится, тот, насмешливо улыбаясь, медлит ровно одно мгновение, растягивая возбуждение, и отталкивает. А потом, найдя закуток, надсадно дышат друг другу в губы, и одной дрочки насухую — пиздец как мало. Когда они останавливаются в отеле между перелетами — за свой счет, чтобы не проводить ночь в аэропорту, — то не обсуждают даже варианты, просто бронируют один номер с общей кроватью. Вадим ловит Олега за руку, вполголоса говорит: — Погнали в душ вместе, Поварешкин. — Привык воду экономить? — фыркает Олег. — Да пошел ты, — отмахивается Вадим, — будто сам не хочешь. А Олег — хочет. Он быстро раздевается, Вадим включает воду, и сначала — дрочка, потом уже — шампунь и мыльная вода, отсос — член у Вадима все-таки до одури охуенный, его вообще изо рта выпускать не хочется… Пока Вадим бреет лобок, Олег бреет лицо. И меняются одноразовыми станками и местами. — Булки отполировать не забудь, я проверю, — говорит Вадим. — Хер тебе, — отвечает Олег. Раскорячивается с бритвой под душевой лейкой. Вадим, повернувшись к нему, одобрительно комментирует: — Ага, щас выйдем — я тебя так же поставлю, хорошая поза. Олег рычит, подлетает к нему, застывшему у зеркала над раковиной, берет горло в захват локтем. В зеркале отражаются их лица: безмятежное, в пене для бритья — Вадима, и горящее, взбешенное Олега. Вадим прикрывает глаза, кладет ладони на предплечье Олега, тихо произносит: — Давай посильнее. Олег надавливает ему на кадык. Вадим роняет станок в раковину. Отпустив, Олег возвращается под душ. Жар ванной комнаты давит на виски, в ушах звенит. А Вадим, подняв бритву, мягко проходится ею по лицу, но Олег все равно замечает: пальцы у него подрагивают. Ночь не спят. Олег дает ему, хоть и высказывает все, что о нем думает: какая же ты сука охеревшая, чтоб ты сдох со своей елдой огромной, сильнее, бля, да, сука, да. Он стонет, скулит под Вадимом, а тот, кончив в презерватив, член не вытаскивает, придавливает Олега своим весом, кусает загривок. Пачка с тремя резинками улетает мгновенно, за новой идти никто не хочет, обходятся руками и ртом, и Олег, натягивая Вадима глоткой на свой член, держит в ладонях его гладко выбритое лицо. В голове — шальные мысли о том, что этот отсос, может, и лучший в жизни. Вадим давится, но не выпускает изо рта. Сперму сплевывает Олегу на живот. Все равно мало. Оседлав бедра Вадима, Олег ерзает на его члене задницей, ведет ладонями по груди вверх. Вадим берет его запястья и кладет руки себе на шею. Говорит: — Тебе ж тоже нравится. Олег бы поспорил. Но сжимает пальцы. Сильнее давит на мышцы-канаты, на артерию, чувствует, как член Вадима под ягодицами становится горячее, тверже. Олег проезжается по нему задницей, крепче душит, теряет ту грань, где нужно остановиться — в темноте он не видит лица Вадима, не видит его глаз. Пульс под ладонью частый и мелкий. Член — раскаленный. Олег покачивается на нем, быстрее возится, стискивает пальцы — и Вадим кончает. Горячая сперма окатывает промежность. Олег разжимает пальцы, Вадим делает глубокий хриплый вдох. Не торопится перекатить Олега на спину. Сипло выдыхает: — Чуть не убил. Олег тычет кулаком ему в грудь. Придурок. А потом стонет и извивается на его пальцах, на его языке, и отчаянно желает, чтобы эта ночь никогда не кончалась. * 166 — сероладик, NC-17 Пока Вадим, сев рядом с подушкой, берет Сережу за лицо и притягивает ртом к члену, Олег устраивается у ног. Внутри Сережи мягко вибрирует игрушка, по телу расплываются теплые волны, и он не против еще один раз хоть прямо сейчас, пока еще ощущает внутри сперму, но сказать не успевает: Вадим, ткнувшись головкой в губы, проскальзывает членом в рот. Головка утыкается за щеку, движения его размеренные и неторопливые. А Олег, согнув ноги Сережи в коленях, берет его за лодыжки, и стоп касается скользкий от смазки член. Сережа стонет с закрытыми глазами — на это бы он посмотрел. Но может только ощущать, как Олег прокатывает между стоп член, как крепко держит их, сводя теснее, и дыхание его становится шумным. Так же, как и у Вадима. Он толкается в рот чуть быстрее. Вадиму видно все: и порозовевшие щеки Сережи, и красные пятна румянца на его груди, и поплывший взгляд Олега, когда он скользит членом между аккуратных, длинных ступней Сережи. У Сережи член стоит, заваливаясь влево, на головке поблескивает капля смазки. Его белое тело притягивает взгляд, и Вадим проводит ладонью по его животу, груди, шее. Толкается ему в рот, в мягкую слизистую щеки, касается губ, растянувшихся вокруг члена, и Сережа тихонько стонет. У Олега — лучшая позиция для любования: проникая членом между стоп, он смотрит на пальчики ног Сережи. На его колени. На черный стоппер вибратора между его ягодиц. На остро вставшие розовые соски. На крупную ладонь Вадима, поддерживающую голову Сережи, и на его член, скрывающийся во рту. У Олега самого рот наполняется слюной — заводит сразу все: и покорность Сережи, расположившегося между ними, и тихая вибрация игрушки, от которой Сережа немного возится, словно пытается толкнуться членом — но некуда, так и стоит, истекая смазкой, ждет внимания; и Вадим, обнаженный, с шумным дыханием, все ускоряющий движения. И особенно — то, как на член давят стопы Сережи, их нежная кожа. Вадим вытаскивает член — и Сережа глубоко вдыхает ртом. Смотрит на него, и Вадим проводит ладонью по щеке. Чуть улыбается: — Смена позиций, малыш. Олег отпускает ноги. Переступает коленями, перебираясь в сторону, а Вадим занимает место между бедер Сережи, плавно вытаскивает вибратор, и его мягкая вибрация проходится по растревоженным мышцам входа. Сережа вздрагивает, тянется к члену, но Олег ловит его запястье. Подносит руку к губам, целует костяшки, шепчет: — Нельзя. Вадим разводит колени, головкой давит на дырочку, и Сережа закидывает ноги ему на плечи. Вадим смотрит на него странно: будто пытается навсегда запомнить этот момент. А потом — входит в одно движение, и Сережа жмурится, выдыхает, стонет, отдается весь его ритму, его резким толчкам, держит Олега за руку. Вадим берет торопливо, член у него будто раскален, и Сережа знает: долго он не продержится, он едва не кончил в рот, удержался словно в последний момент. И тем важнее сосредоточиться на том, что он внутри. На том, как он растягивает, как он заполняет… Сережа вскрикивает, когда изнутри опаляет сперма. Но ему не дают и пары мгновений, чтобы отдышаться: Вадим отсаживается в сторону, его место занимает Олег, входит так же легко и быстро в растянутое отверстие, сгибает Сережу пополам — так, что колени оказываются у ушей, и тоже двигается быстро, жадно, задевает внутри так, что Сережа ахает. В волосах у него — пальцы Вадима. Член трется о живот Олега, и вот почти, почти, еще чуть-чуть — но Олег, замерев, прикусывает Сереже плечо, толчками кончает внутрь. Сглотнув, он выходит. Опять ни секунды на отдых: внутри снова оказывается вибратор, и Олег прибавляет мощность. От вибрации бежит дрожь по всему телу, подгибаются пальцы ног, руки тянутся к члену — Вадим ловит запястья, заводит руки Сереже за голову. Олег держит лодыжки, не позволяя согнуть колени, прижать член хотя бы бедром. Сережа скулит. Вибрация такая сильная, что почти больно. Отдается в копчик, позвоночник, ставит все волоски на теле дыбом, член дергается, яйца ноют. Сережа ерзает, но вибратор словно проскальзывает от этого еще глубже, все тело сотрясает дрожь, между ягодиц все горит и пульсирует — и в основании члена тоже. Сережа вскрикивает. Оргазм — словно пощечина: он сжимается на вибраторе, дубеет каждая мышца тела, никак не получается сделать вдох. Вибрация гаснет, вибратор выскальзывает из тела. Сережа со стоном переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. В уголках глаз мокро. Все еще пульсирует между ягодиц, член опадает будто неохотно. Он чувствует прикосновение пальца к дырочке. Не понимает уже, кто его трогает. Вздрагивает. На миг сомневается, что сможет продолжить, — но кто-то разводит ему ягодицы, кто-то проникает двумя внутрь, касается простаты — и марафон, решает Сережа, продолжается. Он разводит ноги, подставляясь, и обнимает подушку. Теряется в прикосновениях к бедрам, ягодицам, спине, и отдается течению: у Вадима с Олегом точно есть план на этот день, плавно перетекающий в ночь. * 167 — оладик, NC-17 Вадим шумно выдыхает в ухо. У Олега мурашки бегут по шее от его дыхания, от едва уловимого прикосновения губ к мочке. Без сомнений — Вадим все это считывает, а потому сжимает крепче запястья над головой и елейно шепчет: — Драться будем, Поварешкин? Или передумал? Он все еще сверху: придавил, уткнув носом в спальник после короткой перебранки в палатке, и держит руки, чтобы Олег не врезал, не вывернулся. От жара тела Вадима ведет. Стремление поддать ему в голень пяткой тает. Олег сипло отвечает, почти потеряв самоконтроль: — Пока притормози, но я за себя не ручаюсь. Вадим тихо и коротко смеется. Проводит кончиком носа по уху, и Олега перекручивает, передергивает, стиснувшие запястья пальцы кажутся ласковыми, напрягается каждая, даже самая крошечная, мышца. Вадим прикусывает кончик уха. И вот это — запрещенный прием, Олега простреливает от сердца прямиком до паха. — Не чувствую сопротивления, — вполголоса говорит Вадим. — Сдаешься? Понял, кто тут главный? Хватка на запястьях слабеет. Оставить последнее слово за Вадимом Олег не может, пусть даже тело едва подчиняется. Все же собирает всего себя в кулак — и вырывает руку, локтем врезает под ребра, рывком сбрасывает Вадима с себя. Тот ловко перекатывается на бок, тут же садится на пятки. Олег, приподнявшись на четвереньки, настороженно на него смотрит. А Вадим — беззаботно лыбится, освещает ухмылкой всю палатку. Интересуется, как ни в чем не бывало: — Встал? У меня почти. — Спасибо, мне похер, — рычит Олег. Машинально хочет выпрямиться, но утыкается макушкой в свод палатки. Вадим вдруг откидывается назад — облокачивается на локти, выпрямляет ноги. Взмахивает подбородком: — Давай сюда, Поварешкин. Предлагаю один раз. Олег напряженно смеряет его взглядом. Вадим лишь играет в расслабленность: видно, как напружинено тело. Но футболка плотно облепляет грудь, ширинка чуть топорщится, а в глазах — все та же насмешка, но вместе с ней и вопрос: слабо? Да ни черта не слабо… Олег в одно движение приближается к нему, седлает бедра, и Вадим, резко сев, обхватывает его за талию. Не понять, кто кого держит — то ли Олег вцепился ему в шею, то ли Вадим — в бока, но равновесие хранить трудно, а еще труднее — ответить на поцелуй. Тонкие губы скользят по лицу, и Олег невольно ждет, что вот сейчас Вадим выплюнет очередную остроту, рассмеется, оскорбит. Но он лишь дотрагивается до губ Олега, проводит языком по нижней — быстро, воровато, — и момент затягивается. Я сейчас могу его опрокинуть, вдруг осознает Олег. Прямо сейчас бросить: хочешь нежно сосаться, как школьница? Или что-то подобное. И резануть холодной усмешкой, совсем как он. Дыхание Вадима — на губах. Олег жмурится до искр под веками и приоткрывает рот, склоняет голову, отдается поцелую. Лишь тогда Вадим, кажется, расслабляется. Теснее обнимая, тянет Олега вниз, ложится спиной на расстеленный будто сто лет назад спальник. Олег шире разводит колени, ближе притираясь к его паху своим, и вылизывает рот Вадима. Ощущает, какой он твердый, жмется к нему вставшим членом сам, и в висках стучит метроном — нельзя заигрываться и тратить на это всю ночь, как бы ни хотелось. Ремни, ширинки, брюки — все лишнее и мешает, крадет драгоценные минуты, пока сползает под колени, и наконец — плотью к плоти, раскаленной, наэлектризованной. Олег, хрипло выдохнув, прикусывает плечо Вадима через футболку, нервно сжимает его член в кулаке, все еще сидит на его бедрах; Вадим — кладет ладонь на загривок, пока другая — на члене Олега, скользит неторопливо, некрепко. Олег, выпустив футболку Вадима из зубов, шепчет: — Быстрее. И подает пример — по его толстому, упругому члену проводит кулаком вверх-вниз, еще раз, еще, в судорожной хватке ускоряется. Уставившись Вадиму в глаза, в расширенные зрачки, отдрачивает ему, и Вадим соскальзывает ладонью с загривка Олега, тычет двумя пальцами в губы. Олег с вдохом приоткрывает рот — и Вадим проскальзывает внутрь, блаженно улыбнувшись. — Еще покомандуй мне, щенок, — слабо говорит он. Сжимает большим и безымянным пальцами челюсть, давит с силой. Олегу бы его наказать — замедлить движения на члене, стиснуть до боли, сграбастать в кулак яйца. Но он лишь округляет губы, втягивая пальцы Вадима, и прикрывает глаза. Скользит языком по его пальцам, втискивается кончиком между них, рукой ощущая, как Вадим близок к оргазму. Пара нервных движений — и в ладонь бьет сперма. Вадим ослабляет хватку на челюсти, пальцы его выскальзывают изо рта. Олег открывает глаза, вытирая ладонь о его футболку. Тихо говорит: — Теперь отрабатывай… главный, — хмыкает он и тянет ладонь Вадима к своему члену. Толкается в его кулак. Вадим, распластав одну руку на обнаженном бедре Олега, не торопится. Ласкает, глядя в упор, и глубоко дышит. Неторопливо забирается ладонью под футболку, по подобравшимся мышцам пресса, по груди, сжимает сосок, и дыхание у Олега перебивает. Он, опершись о плечо Вадима, ерзает на его бедрах, и Вадим поддается. Быстрее скользит кулаком. Выкручивает сосок, но боль сладко дергает за нервы. И когда остается пара мгновений — Олег наклоняется и целует его. Будто так нужно и можно. Будто так правильно. Его колотит в оргазме сильно, долго, как давно не бывало. Может, всю жизнь. * 168 — кинктобер, разница в возрасте, дракоразум, NC-17 Пацан реально мелкий. Лет двадцать. Может, чуть больше. Вадим в его возрасте получил первый серьезный шрам — под лопаткой белая клякса. Вадим в его возрасте мог за секунду до взрыва определить по вставшим волосам на загривке, что к ним летит снаряд. А этот — отбрасывает длинные рыжие пряди за плечо, усаживается на стол и снисходительно говорит, что им незачем рисковать, он взломает все аппараты врага и найдет его местоположение, останется только нанести массированный удар… Его шеф притащил. Говорит, что Серега — гений. Вадим морщится: не скрывает, что его раздражает самодовольство и длинные ресницы рыжего. Зачем им мелкий, если и так нормально работают? Он слишком долго думает о том, как намотать волосы мелкого на кулак и вжать лицом в стол, чтобы перестал тянуть наглую улыбочку. Мелкий вдруг ловит его взгляд. Хлопает ресницами. Приподнимает брови. Спрашивает: — Извините, эээ… вот вы, с татуировкой. Что-то непонятно? — Все понятно, — хмуро говорит Вадим. Улыбочка так и сверкает. Он, наверное, слишком пялится на мелкого, потому что тот после брифа поджидает Вадима у двери штаба. Курит тонкую сигарету с кнопкой и, глядя, как все расходятся, заговаривает в тот момент, когда на улице появляется Вадим: — Я ведь тебе не нравлюсь. — Ко мне на “вы”, мелюзга, — отвечает Вадим. Зачем-то тормозит. Останавливается возле мелкого, пока мимо них протекают парни из отряда, пока они не остаются одни. Мелкий, выкурив сигарету до фильтра, бросает ее в урну. Искоса взглянув на Вадима, интересуется: — Так что, вам, — он выделяет: в а м, — дополнительно нужно объяснить? Накручивает длинную прядь на палец, точно девица — локон. Вадим трахает его в машине. Нагнув, притянув ртом к члену, давит на затылок, все пытается доказать — ты ребенок еще, что ты забыл среди взрослых дядек? А мелкий сосет, пускает в горло, ни разу не пытается отстраниться. Потом выпрямляется и, коротко кашлянув, весело смотрит на Вадима. Спрашивает: — Продолжим в более комфортной обстановке? — Езжай домой домашку делать, — фыркает Вадим. Мелкий все гоняет к ним на совещания, но больше лекций не проводит, скрывается в кабинете шефа. На летучках скромно стоит за ним, взглядом то и дело цепляет Вадима. А за пару дней до переброски отправляет сообщение, хотя номер ему никто не давал. Пишет: “Соскучился?” Пишет: “Может, увидимся напоследок?” Пишет, пока Вадим смотрит на него в упор. Мелкий даже не скрывает, что сообщения от него. Печатает и поднимает взгляд. Ждет ответа. Вадим прикрывает глаза. Он таких никогда не любил. Худой, с длинными волосами и ресницами, откровенно похотливый — настолько, что кажется, будто он с кем угодно переспит, лишь бы ощутить член внутри. Вадим печатает адрес кафе, возле которого его подберет. Не хватало еще, чтобы ребята заметили их вместе. Ночь выходит бессонная. Мелкий кусается и стонет, почти кричит, Вадим в горячке вбивается в него, а потом спускается ниже и вылизывает меж ягодиц. У мелкого дрожит каждая мышца, дрожь идет по позвоночнику, он кончает больше раз, чем Вадим, — потому что еще слишком юный. Вадим, перемежая слова с укусами в шею, рычит: — Нахрена… нахрена тебе это? Учился бы… херли в грязь полез… Мелкий взвизгивает и притирается задницей к члену. Стоит так, что даже входить не надо — и так хорошо, и так Вадим кончает ему на спину. …Тактика мелкого срабатывает. На карте в телефоне горят огнем точки, Вадим с командой настигают врага врасплох. Деньги ждут дома. Они торчат в песках полгода, зарабатывают даже премию. Почти без царапинки. Возвращаются. Отдыхают. Потом руки сами перебирают: броник, аптечка, берцы, собрать бы все в сумку… Он почти забывает о мелком, шефа судят по липовой статье, потом отпускают, но нужно время, чтобы сменить документы и сбежать. И когда Вадим уже почти решается валить в ближнее зарубежье, тренькает телефон смской. “Соскучился?” Он стискивает зубы. Соврет, если скажет, что не было и дня, чтобы он не думал о мелком. Но вспоминал его регулярно. Изгиб спины. Талию. Белые руки. Россыпь веснушек по ягодицам. Мягкие рыжие пряди. Он отвечает: “Приезжай”. Даже если мелкий забыл адрес — найдет, Вадим уже убедился в его таланте раскопать любую информацию. Мелкий заставляет ждать до вечера. Появившись на пороге, жалуется: — Мне курсач надо было дописать. И семинар завтра в девять утра… — Ну поплачь еще, — фыркает Вадим. И будто не было почти года разлуки: мелкий рушится в постель, стонет, когда Вадим вклинивается между раздвинутых колен и жмется членом к его животу. Рыжие волосы лезут в лицо, когда мелкий, перекатившись, седлает бедра и склоняется с поцелуем. Вадим бездумно скользит ладонями по его спине, тискает ягодицы, забирается пальцами между них, а мелкий вылизывает шею, то и дело оставляя крошечные, будоражащие укусы. Вадим ловит его волосы в кулак и оттягивает назад, заставляя посмотреть себе в глаза. Шипит: — Тебе больше не с кем, кроме меня? Мелкий обводит языком губы в пошлом и наигранном жесте. Отвечает: — А тебе какая разница, а? Бери, пока дают. И Вадим, зарычав, берет. Перекидывает мелкого на живот, вбивается — сначала пальцами, потом — членом, мелкий стонет не переставая, подмахивает, сам насаживается, кончает, даже не притронувшись к себе, и у Вадима сносит башню, он трясется в конвульсиях, вжав мелкого щекой в подушку, придавив его всем телом. Кое-как выходит, дрожащей рукой стаскивает презерватив и бросает на пол. — Что, переволновался, дедуля? — хрипит мелкий, и Вадим прикусывает его загривок, словно животное. Обещает себе: третьего раза не будет. Иначе он будет думать о мелком не в короткие перерывы на отдых, а всегда. Не будет. Мелкий возится под ним и сладко потягивается. У Вадима жмет в груди. Он вдыхает запах волос мелкого. Жмурится. Шансы сдержать данное себе обещание — тают. * 169 — кинктобер, разница в возрасте, оладик, ВАЩЕ НЕ КИНК — Развалюха, — ржет Олег. — Иди ты, — стонет Вадим и трет задницу. Укол витамина группы бэ — ну это уже чересчур. Кажется, пулевое было не так болезненно. Он, обняв подушку, трется о нее лицом, кусает ее. Лекарство разливается по мышце тупой болью, отдающей даже в копчик. На фоне этой экзекуции спина будто перестает беспокоить, но стоит перекатиться на бок — как Вадим замирает, скованный очередным спазмом. Вдохнуть никак не получается: так крепко прострелила боль. Олег, присев на край постели, не рискует его касаться. Молча наблюдает. Лишь когда Вадим, выдохнув, ложится на спину, Олег спрашивает тихо: — Не легче? — Да какой там, — сдавленно отвечает Вадим, — это ж первый укол… говно какое, лучше бы наркотой ширнулся, как под Хмеймимом… Олег дотрагивается до его плеча. Вот это хуже всего: сочувственный, обеспокоенный взгляд. Они типа богатые старики. Вадим в том году справил шестьдесят, Олег из уважения к нему тоже ушел на пенсию, чтобы не бесить командировками, залегли на дно, пытаются радоваться жизни — ну, там, спортзальчик, рестики, секс в любой момент, когда приспичит. И все бы ничего, но Вадим никак не ожидал, что стоит лишь поскользнуться на февральском льду — и его прострелит так, что до туалета он будет ползти со слезами. Олег, как наседка, сперва потащил его к врачу. Потом к другому. Потом к третьему. На стол для рентгена Вадим забрался сам. Ну и че, грыжа и грыжа, да у отца и всех его приятелей были грыжи, и ничего, жили же как-то. Так почему ему-то так больно? Почему с кровати встать получается только после десяти минут переговоров с самим собой? Вадим косится на Олега, и тот убирает руку с плеча. Собрав использованные шприц и спиртовую салфетку, удаляется в ванную, а Вадим ждет немедленного исцеления. Исцеления не происходит. Всю ночь он толком не спит. То и дело открывает глаза, застонав от боли, и пытается найти удобное положение. Это же даже не старость. Он в самом расцвете сил. Какого черта?.. Олег тут как тут: целует и гладит, и приносит воду, и кладет в рот таблетки, выдавленные из блистера. Вадим их выплевывает. Еще не такой древний, чтобы колеса по часам глотать… Лучше ему становится лишь спустя неделю. Боль все еще мигрирует по телу, тяжести он не рискует поднимать, а уколы терпит стоически; но, по крайней мере, ему уже хватает выдержки, чтобы пошутить за завтраком: — Развод, Поварешкин. Я уже старый, твои запросы не потяну. — Ой, все, — закатывает глаза Олег. — Угомонись. Подрочу себе как-нибудь сам. Вадим смеется было — но замолкает: смеяться больно. Олег сразу же грустнеет, и Вадиму хочется ткнуть ему кулаком в плечо. Не рискует: может опять болью прострелить. Но все-таки кое-как справляются. Даже, кажется, сближаются еще больше, чем за сотни сеансов страстного, крышесносного секса. Во время прогулки (спортзал пришлось поставить на паузу) Вадим шутит: — Мне теперь нужно купить палки для скандинавской ходьбы. Видел бабок в парке? Я с ними гулять буду. — Я, конечно, знал, что ты меня значительно старше, — ворчит Олег. — Но чтобы настолько… Вадим подпихивает его в бок локтем. Не то чтобы он когда-то мечтал о такой жизни. Он, честно говоря, вообще мало о будущем думал. Но такое, нелепое, теплое, рядом с Олегом, такое — его полностью устраивает. * 170 — оладик, R Это психоз: иначе и не назовешь. Пока они спят в казарме на полу вповалку, Олег даже среди десятка мужских тел чует, кажется, запах Вадима. Пропахшая порохом куртка, горечь пота, никаких соблазнительных ароматов — а все равно голову кружит. Олег возится, придвигается к нему ближе, носом почти утыкается в воротник. Жмурится до звездочек под веками и понимает, что если заснет, то в забытьи прижмется к Вадиму и обнимет. А потому отворачивается, съеживается в позу эмбриона, обнимая автомат, лишь бы не совершить ошибку, после которой — лишь мрак и разбитая морда. Его кроет и спустя год, когда они разбивают палатку среди непролазных лесов, валятся, грязные, уставшие, на спальники. Вадим допивает последнюю воду, трет глаза, ставит таймер на наручных часах. Отрубается мгновенно. А Олег наблюдает, как вздымается его грудь от каждого вдоха. Пользуется тем, что Вадим вымотался так, что на внешние раздражители не среагирует, и подбирается к нему, украдкой склоняется к шее. Вдыхает. Рот наполняется слюной. Больше всего хочется сейчас провести по коже кончиком языка, а потом — вцепиться зубами. Нельзя, одергивает себя Олег, нельзя. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Спит беспокойно, и следующие сутки проклинает себя за это. Его перемалывает в фарш, когда они проводят пару дней на конспиративной квартире перед вылетом домой. Вадим отмывается от грязи, крови, пленки застаревшего пота, выходит из душа голым — даже полотенце не повязал на бедра, а перекинул его через плечо, и длинный край его почти ничего не скрывает. Лишь мельком глянув на него, Олег в ванной сперва отдрачивает себе, сцепив зубы, и только потом приступает к банным процедурам. У него перед глазами стоит широкая грудь с черными контурами татуировки, отлитые точно по форме бедра со скульптурным рельефом мышц, дорожка светлых волос в паху, едва заметно отливающая рыжиной. Когда он выходит из душа, разгоряченный, размягченный почти кипяточной водой, то обнаруживает Вадима на диване — уселся, вытянув ноги. Все еще голый, лишь полотенце прикрывает пах. Поймав взгляд Олега, Вадим ухмыляется: — Проветриваю хозяйство. У меня там все зудит уже… — Могу почесать, — брякает Олег, и Вадим ржет, словно над хорошей шуткой. Вадим везде в маленькой комнатушке: у чайника, у газовой плитки на две конфорки, на диване, в кровати, у окна. Уже в трусах и футболке. То обмахивается ладонью, раздражаясь от духоты, то потягивается, хрустя суставами, и Олегу от него некуда деться. К вечеру Вадим ловит его за плечо, требует: — Ну-ка стой. Олег застывает. Поставив его возле окна, Вадим кладет ладонь на висок Олегу, заставляет наклонить голову, зачем-то пристально всматривается в шею сбоку. Вот теперь запах от него иной: чистый, мускусный, концентрированный. Олег пытается незаметно вдохнуть поглубже, а потом прикусывает щеку изнутри: от того, как уверенно лежат руки на плече и голове, член нервно дергается. — Фигня, — заявляет Вадим и отпускает. — Думал, тебя какая-то местная тварь укусила, а ты расчесал просто… — Вряд ли малярийный, — отзывается Олег. Потирает шею, избегая смотреть на Вадима. Ночью все-таки прокалывается: провозившись на диване битый час, садится и смотрит в угол, где на разложенном кресле спит Вадим. Снова почти голый, под тонкой простыней, служащей одеялом, в полутьме считывается каждый изгиб, каждый угол его тела. Я просто пройду мимо, обещает себе Олег, и тянется к Вадиму, как бездомный пес к миске — осторожно, боязливо, зная, что могут ударить или обмануть. Но все же подходит к нему и, склонившись, почти касается носом волос. Вдыхает. Вадим все так же неподвижен, так же расслаблен, и Олег, осмелев, дотрагивается губами до его виска — сухое прикосновение заветренных, почти потерявших чувствительность губ. И тогда вся иллюзия рушится, складывается, как девятиэтажка от тротила: Вадим, вздрогнув, резко выпрямляется, Олег едва успевает отпрянуть. Сердце подскакивает к горлу. — Волков, ты чего? — хрипло спрашивает Вадим. — Показалось, комар, — врет Олег и пятится. Вадим ловит его запястье, стискивает со всей силы. Спустив ноги с кресла, дергает Олега на себя и бросает с тихой угрозой: — Врешь. Грохнуть хотел? Думаешь, не замечаю, как ты жмешься по ночам и примериваешься? Олег распахивает глаза, но лучше не становится — все равно в темноте различает лишь вырубленные грани лица, а мимики — никакой. — Обосрался? — вдруг смеется Вадим. — Шучу я. Иди сюда, можно теперь… Вадим дергает его на себя, заваливается спиной на кресло, и Олега тянет к нему по инерции. Коленом — между ног, локтем — на подлокотник… Вадим кладет горячие ладони ему на поясницу, губами мажет по плечу, и Олег, задохнувшись, впивается поцелуем ему в шею. Вылизывает горло, линию челюсти, подбирается к губам, устраиваясь между чуть разведенных коленей Вадима. Тесно. Хорошо… Встает почти мгновенно: член утыкается в пах Вадиму, ложится вдоль его члена — такого же напряженного. Сипло выдохнув, Олег прикусывает его губу, дергается, притирается ближе, а Вадим, сграбастав за ягодицы, направляет, так же толкается бедрами в ответ. Поцелуи у него короткие, мокрые: прихватывает губы, соскальзывает к щеке, опять — к губам… Олег настолько распален, что от рваных движений член почти взрывается. Хватает самой малости, чтобы кончить: резинка трусов чуть соскальзывает, обнажившейся головкой Олег задевает голый живот Вадима, и внутри все взрывается, выплескивается спермой. Он сцепляет зубы на шее Вадима, оставляя след. А Вадим, сильнее стиснув ягодицы Олега, прижимает его еще ближе, толкается твердым, как палка, членом, и срывается следом за ним. Выдохнув, объявляет: — Перекур. И отталкивает. — Ты же не куришь, — укоряет Олег, поднимаясь. Во всем теле — дрожь, в голове — звон. Ночь будто смазывает границы допустимого. Он на ватных коленях проходит к окну, непослушными пальцами поджигает сигарету. Вадим, приблизившись со спины, говорит: — А я просто подышу. И вдруг прижимается со спины, обвивает талию руками. Положив подбородок на плечо Олегу, глубоко вдыхает выпущенный дым. Кровь потихоньку перестает шуметь в ушах. Олег, помяв сигарету в пальцах, говорит, чтобы расставить все точки: — Ты же не из этих. — Из кого? — издевается Вадим. — Из пассивных курильщиков? — Ты понял, — ворчит Олег и подталкивает его локтем в бок. Вадим пристраивается сзади так, что член ложится между ягодиц. Спиной Олег чувствует свою сперму, подсыхающую на его животе. — Ага, не из таких, — соглашается Вадим. — Но полгода воздержания — это полгода воздержания… И спускает ладонь на член, мнет. От его прикосновений встает, как по щелчку. Спустя пару месяцев оказывается, что Вадим соврал. Когда он, проснувшись первым, роняет на кухне турку, едва втиснутую в шкаф с посудой, матерится и всем этим грохотом будит Олега, выясняется, что он не прочь не только повторить утром все, что они тайком, с закрытыми шторами, вытворяли ночью, но и остаться просто поваляться с пиццей на диване. Развалившись на груди Олега и жестом требуя поднести ему ко рту треугольничек пиццы, он кусает и, не прожевав, бормочет: — Давай лучше у меня поживем. Меня твоя убогая сиротская квартира угнетает. Олег складывает обгрызенный треугольник пиццы вдоль, кусает от него сам. Только сейчас, кажется, понимает, что все их встречи и секс были не от того, что Вадиму больше не с кем. И не от того, что его просто заводит брать мужчин сзади. Иначе бы вряд ли он ел у Олега с рук. — Как хочешь, — тихо говорит Олег. — Ну собирай тогда вещички, — зевает Вадим. — Сегодня уже лень, а завтра ко мне домой… Значит, останется еще на одну ночь. Олег тянется в коробку, стоящую на полу, за вторым куском и подносит его ко рту Вадима. Тот больше ничего пояснять не собирается, а Олег не допытывается. Только ночью Вадим, обняв его, глубоко вдыхает и признается: — Люблю, как ты пахнешь. Проводит носом по лицу от подбородка до виска, трется кончиком о волосы. — Ага, я тоже, — вполголоса отвечает Олег. Хотя любит он в Вадиме гораздо больше. *