выстрелы в молоко

В пакетах звякнули бутылки — шампанское для приличия и виски для души. Вадим поднимался по лестнице, привычно игнорируя наличие лифта, и еще за пролет до своей квартиры учуял запах сигарет, поморщился. Кто, блядь, курит в подъезде… Почти уже собрался отчитать школьника, спрятавшегося с пачкой от мамки с папкой, но замер. Запах слишком знакомый. Возвращает на несколько лет назад. Чего не стоило бы делать. На школьника он решил даже не смотреть, чтобы случайно не вдохнуть глубже и не разбередить раны. Аккуратно поставил пакеты перед дверью, ткнул в замок ключом… Сверху, на лестничном пролете, раздался тихий кашель, и Вадим машинально глянул в сторону — да так и остался, превратился в каменное изваяние. На подоконнике, в полутьме, весь в черном, сидел призрак, и лишь алая точка на конце сигареты намекала, что призрак, быть может, еще жив. Вадим не глядя провернул ключ, все еще не понимая, поехала у него крыша или нет. Призрак спрыгнул с подоконника и медленно спустился по лестнице. Тусклый свет лампочки под потолком выхватил его лицо — похудевшее, в жесткой щетине. Глаза — черные, как деготь. Грустные. Вадим отпустил ключ, за который хватался, как за соломинку, чтобы не потерять связь с реальностью, и призрак обрел плоть. Единственное, на что Вадима хватило, — хрипло спросить: — Ты охерел? — Прости, — едва заметно улыбнулся Олег. — Вернулся всего пару дней назад в Питер… Рука сама полетела, пальцы сжались в кулак. Олег не то чтобы увернулся — лишь слегка качнулся в сторону, и костяшки скользнули по его скуле. Улыбка его стала шире: — Хочешь — бей. — Пошел ты, — прошептал Вадим. Схватив Олега за ворот куртки, он толкнул его к стене, навис над ним, разглядывая, все еще до конца не веря — он же умер, все считали его мертвым, он бросил Вадима, улетел к бывшему, бестолково погиб, наследив перед этим, затопив все вокруг себя кровью. Он не может сейчас стоять перед Вадимом и смотреть в глаза взглядом побитого пса. Вадим, как в тумане, потянулся к его лицу, коснулся щеки кончиками пальцев. Олег опустил глаза, ресницы его дрогнули. — Давай в дом, — велел Вадим — в основном потому, что в подъезде устраивать сцену не хотелось. — И постарайся, чтобы твои извинения звучали искренне… На кухне Олег настолько привычно взял все в свои руки, словно не было расставания, мнимой смерти, бессонных ночей, когда Вадим ненавидел себя, злился, рычал, понимая, что не дожал, не удержал, не смог объяснить, что между ними — не прикол на пару раз, не ебля без обязательств. Когда Олег сказал: мне нужно уехать, а Вадим не спросил: когда ты вернешься? Когда он не спросил: можно с тобой? Когда он не сказал: я тебя не отпущу. Олег стоял в черных брюках и такой же черной водолазке, нарезая овощи в салат, а Вадим смотрел на его спину. Он похудел, хоть и остался мускулистым, но основная масса ушла, и вряд ли он сможет ее набрать, тело уже не на пике формы, организм утратил силы. Но гармония между широкими плечами, узкой талией и с ума сводящими бедрами никуда не делась, все так же приковывала взгляд. Олег говорил вполголоса давно известные вещи: да, выполнял приказы, странные, может, но ведь заплатили, и, ты знаешь, Серый — он всегда имел надо мной какую-то власть, я просто не задумывался, а потом… — А потом он пустил тебя в расход, — равнодушно сказал Вадим и отвернулся к окну. Вот как, значит. Олег даже не винит бывшего во всем случившемся. Нет в его голосе ни гнева, ни отвращения, ничего — пустота и только. — Так получилось, — пожал плечами Олег. — Пару лет пришлось скрываться, вернулся позавчера, даже не думал, что ты по тому же адресу живешь… — А если бы я переехал? — Вадим повернулся к спине Олега. Уставился на его затылок. — Если бы ты меня не нашел? Просто провел бы новый год на подоконнике? — Типа того. Олег ссыпал с доски овощи в глубокую миску и наконец обернулся к Вадиму, посмотрел в глаза. Спросил: — Где у тебя горошек? — Хуешек, — огрызнулся Вадим. — Виски дохлебывай и уебывай, с рыжим своим справляй праздник. Олег осторожно положил нож с широким лезвием на доску и повернулся всем телом. Прислонившись к кухонной тумбе, он сжал ее край напряженными пальцами, тяжело взглянул на Вадима. Констатировал: — Ты меня презираешь теперь. — Просто ненавижу слегка, — отозвался Вадим и глотнул виски. Запивать не стал. Поднялся и ушел в комнату наряжать елку. Развешивал сраные шарики, купленные в последний момент, и ебучую мишуру, валявшуюся на шкафу год и провонявшую пылью, и нахер не вставшую ему гирлянду. Услышал, как Олег проходит в коридор, и метнулся за ним, остановил, стянул с него куртку, зарычал: — Куда намылился? Прижал его к стене, шумно дыша, и сердце колотилось так, что даже больно стало. Олег положил ладонь на его запястье. Тихо сказал: — Прости. Я вроде как наконец-то правильно расставил приоритеты. Если хочешь — уйду. Вадим стиснул его плечи, сжал зубы. И чего он хочет, а? Чего он хочет после того, как метался по опустевшей квартире и колотил стены кулаками до крови, после того, как забухал и выкурил пачек десять за три дня, хотя бросил сто лет назад, после того, как ввязывался в авантюры, лишь бы запах пороха и смерти отбили все теплые воспоминания? Чего он хочет после того, как выпил водки на берегу Финского и остальное вылил, поминая погибшего друга, любовника, возлюбленного — кем бы он ни был? Чего он может хотеть после того, как Олег предал его во второй раз — не сказав, что жив, заставив поверить в смерть, заставив пройти через ад бесконечных вопросов “а что, если бы я тогда…”? Вадим, зажмурившись, ткнулся лбом Олегу в плечо. Прошептал: — Я тебя похоронил. Похоронил. Я тебя оплакивал. А теперь ты просто так явился, будто мы просто на недельку поссорились? Олег осторожно обнял его и прижал к себе. Глухо сказал: — Прости. Я не знал, как иначе. И я… я по тебе очень скучал. Очень. Вадим расслабил пальцы. Ладони сползли с плеч Олега ему на талию, вцепились в его теплое, живое тело. Он глубоко вдохнул такой знакомый запах — сигаретный дым, въевшийся в кожу. — Существуешь ты во плоти — или дух? — пробормотал он, сжимая талию Олега, ощупывая его, проверяя. — До сегодняшнего дня думал, что дух, — проронил Олег. Если бы Вадим умел плакать, он бы сейчас точно расплакался, правда. Он обнимал Олега, стоя с ним в прихожей, и не понимал, чудо это или злой фокус. После салатов Олег взялся за мясо; замариновал приличный кусок, спрятал в пакет для запекания, отправил в духовку. Следом, почистив картошку, побросал ее в кастрюлю с водой. Вадим все тянул свой виски, так и не долив новую порцию, и смотрел на него, смотрел, смотрел. Почти не слушал оправдания, объяснения, все это было не так уж важно; что действительно имело вес — признание Олега, что он совершил самую большую в своей жизни ошибку, когда уехал, почти ничего не сказав на прощание. Невозможно обернуть время вспять и забыть предательство, холод ночей, медленный яд скорби, но раз он пришел… зачем-то пришел… то, может, просто позволить себе сделать вид, будто все так и нужно? Будто они просто разлетелись ненадолго — и снова встретились, чтобы проводить уходящий год. Так ведь обычно и было: Олег готовил еду, Вадим наслаждался видом, они то подначивали друг друга, то стыдливо бормотали глупые нежности, касались, целовались, сгорали. Осталось лишь понять, было мороком их прошлое, или то, что происходит сейчас, — наваждение. Да, наверное, так и есть: Вадим, отстояв бесконечную очередь в супермаркете, вернулся домой с покупками, с горя выхлестал весь виски залпом и теперь лежит в алкогольной коме, видит прекрасные сны. Сон оборачивается к нему и смотрит словно бы с нежностью. И пусть он длится до самого утра… Вздохнув, Вадим залпом допил виски и жестом попросил Олега налить еще. Сняв фартук, Олег сел рядом с ним, плеснул немного и боязливо спросил: — А как ты… как провел последние пару лет? — Сносно, — вздохнул Вадим и коснулся его бокала своим. — За любовь, — сказал он, а Олег ответил: — За любовь — левой рукой. Пришлось чокнуться еще раз, а потом еще и еще, пока в голове не разлилась приятная, беззаботная легкость, пока из духовки не послышался аромат мяса, пока Олег не начал сосредоточенно превращать картофель толкушкой в пюре. Они накрыли на стол, незадолго до курантов Вадим достал из холодильника шампанское и, все еще не понимая, как они ухитрились весь вечер проговорить о том, чем занимались в разлуке, как скучали, с хлопком открыл бутылку. Он ведь даже признался, как помянул Олега, а тот лишь сжал челюсти и отвел глаза. Стыдно? Ага, еще бы не стыдно… Пузырьки шампанского ударили в нос, Вадим сморщился. Посмотрел на Олега — тот тоже скривился от кислого вкуса, и вдруг в груди расцвело зарево, что-то щелкнуло, и Вадим, перегнувшись через стол, потянулся к Олегу, взял его лицо в ладони и коснулся губ. Даже если призрак — не все ли равно? Олег торопливо накрыл его ладони своими, не отпустил, поцеловал сам — жарко, жадно, и губы его были точно такими, как помнил Вадим, поцелуи — все такими же лихорадочными, на самой грани приличия, когда еще чуть-чуть — и они вульгарно засунут языки друг другу в рот, займутся петтингом, не в силах совладать с волной желания, прислонятся к любой поверхности, рухнут куда попало, лишь бы ближе, интимнее, лишь бы чувствовать на полную катушку. Порой бывали такие сны — реалистичные до дрожи, когда, не проснувшись, вжимаешься членом в матрас, мерещится, будто занимаешься с Олегом любовью, а очнувшись, ожесточенно отдрачиваешь, ненавидишь себя, укоряешь его, даром что мертвый, вопрошаешь — неужели нельзя было осмелиться и признаться друг другу?.. И все было бы по-другому, и он бы не погиб, только один храбрый шаг навстречу — чтобы удержать, спасти. Олег тихо застонал, не разрывая поцелуя, и Вадим закрыл глаза покрепче, только бы сон не растворился. Он взял Олега за плечи, потянул вверх, и спотыкаясь, на ощупь, попятился в сторону спальни. Уткнулся спиной в стену, и Олег навалился на него, соскользнул губами на шею, оставляя мокрые поцелуи. Ладони сами сползли на талию, на ягодицы, сжали, пальцами попытался забраться под брюки, но помешал ремень, и Олег суетливо задергал свою пряжку, пуговицу на ширинке Вадима. — Вадь… — начал было он, но Вадим прикусил его губу — цыц, сновидения всегда молчат. Они добрались до спальни, то и дело останавливаясь, исследуя друг друга прикосновениями, поцелуями, оставили одежду по пути, и лишь рухнув на матрас, избавились от нижнего белья и носков. Вадим подмял Олега под собой, спустился губами по его груди вниз, по плоскому, жесткому животу, ощутил, что кожа в одном месте слишком гладкая, какая бывает на месте шрамов, но не придал значения — снам ведь свойственно искажать реальность, приукрашивать или, что чаще, устрашать. Он прижался щекой к твердому члену Олега, стиснул его бедра, и Олег рвано выдохнул. Вот опять, опять, нервно подумал Вадим, проснусь от того, что матрас трахаю… Но, честно говоря, плевать. Чем бы ни было это чудо — он не готов его отпустить. Олег подтянул его повыше, к себе, снова приник к губам. Ладонь его скользнула между ног, сжала член, и Вадим едва не вскрикнул — не то чтобы он был разборчивым в последнее время, но хотел лишь эту мозолистую ладонь и все, что к ней прилагалось. — Я же тебя любил, — заполошно прошептал Вадим, — я тебя, блядь, так любил, но так ни разу и не сказал… — Я тебя все еще люблю, — шепнул Олег, и Вадим опять перекатил его на спину, ткнулся членом в бедро, качнулся, чтобы прижаться ближе к горячей коже. Возились, как подростки, — долго, бестолково. Терлись друг о друга, хватали руками, плавали в пьяно-сонном возбуждении, пока оно не вырвалось белесой спермой на животы, а потом — еще и еще, пока не дошли до состояния, что совсем не получается кончить. Вадим стиснул Олега, смутно понимая, что это, наверное, подушка, просто нагрелась от собственного тела, и забылся тревожным сном. Мерещилось, что он — все еще тот самонадеянный паяц, который лучше бы язык себе откусил, чем признался, что у него есть чувства, и что Олег эту игру охотно принимает, тоже делает вид, будто ничего между ними нет, а утром все равно печет блинчики, думая, что Вадима это порадует, и это радовало, не столько еда — сколько забота, запах домашнего уюта, словно у них он может быть. Запах был такой, что даже сквозь сон Вадим сглотнул слюну, улыбнулся… и вынырнул из забытья. В окне уже стояла утренняя серость, подсвечивала сбитые простыни и примятую подушку. Сев, Вадим потер глаза, оглядел постель. Запах блинчиков никуда не делся. Все еще не до конца веря дурной голове, Вадим осторожно поднялся, потянулся, с хрустом разминая спину, и побрел на кухню. Нет, он не настолько вчера напился, чтобы ничего не помнить, но и не настолько отупел, чтобы доверять своей памяти. Его вчера навестил призрак — и сегодня он должен был исчезнуть. Вадим сделал шаг, другой. Медленно, чтобы еще немного позволить себе помечтать. А потом все-таки оказался в проеме кухонной двери, и запах стал сильнее, запах был совсем настоящий. Вадим, приоткрыв глаза, посмотрел перед собой. Задохнулся на миг. Олег, в одном фартуке на голое тело, ловко перекладывал блин со сковороды на тарелку. Вадим зажал рот рукой, чтобы не сорвался ни крик, ни стон, ни всхлип. Совсем как раньше. Олег, обнаженный, совершенно не стесняясь сверкать задницей, со всклоченными со сна волосами, готовил для него. Услышав тяжелое дыхание Вадима, он обернулся. Со слабой улыбкой сказал: — Извини, без спроса у тебя хозяйничаю… — Ничего, — хрипло ответил Вадим. — Чувствуй себя как дома. Он на негнущихся ногах подошел к Олегу, обнял со спины и положил подбородок ему на плечо, заглядывая в сковороду. Олег налил тесто и, приподняв сковороду, покачал ее, чтобы оно растеклось от края до края идеальным кругом. Вадим крепче сжал его талию. Прошептал: — Я тебя больше не отпущу. Олег поставил сковороду на огонь и стиснул руки Вадима. Вполголоса начал: — Я много чего натворил. Прости. И если ты позволишь… — Хватит, — оборвал Вадим. — Ты теперь со мной. Ты мой. Точка. Олег выдохнул. Вадим обнимал его, пока не кончилось тесто, а потом ненадолго покинул — в ванную, но вернувшись, опять обнял и почти в этот день не отпускал. Да и в другие тоже. Больше он никому и ничему не позволит разрушить единственное чудо, случившееся в его жизни.