выстрелы в молоко

Вадим прогуливается по рынку по привычке. Подмечает пару золотых украшений, покупает; мимо рабов идет без интереса — у него достаточно слуг. И вдруг замечает толпу мужчин перед помостом, словно им демонстрируют не рядового раба, пригодного лишь для тяжелой работы, а что-то особенное. Заинтересовавшись, он подходит ближе, ввинчивается между людей, добираясь до первого ряда, и замирает, едва не открыв рот. На деревянном помосте, застеленном алым бархатным покрывалом, в окружении подушек лежит молодой человек с волосами удивительного огненного цвета. Глаза его полуприкрыты, и вряд ли он осознает, что происходит. Торговец, собрав длинные пряди раба в кулак, тянет его вверх, и мутный взгляд скользит по собравшейся толпе. На миг Вадиму кажется, что раб смотрит прямо на него, но лицо его остается таким же отсутствующим. А торговец расхваливает: — Посмотрите на эту белую кожу. Он словно не бывал под солнцем! Он берет раба под челюсть, заставляя держать голову прямо, и убирает с лица рассыпавшиеся пряди. Раб хватает ртом раскаленный воздух. Вадим хмурится, задумавшись, и скрещивает руки на груди. Сколько же попросят за такой экземпляр? Судя по тому, как торговец украсил раба — золотая цепочка с капельками драгоценных камней, полупрозрачная батистовая вуаль, аккуратные кожаные наручники на запястьях и лодыжках, чтобы не ранить, — судя по всему, запросят втридорога. Стоит ли он того?.. — Послушный, — заверяет торговец, — изумительно красивый, страстный… Он кивком дает сигнал своим лакеям, и они поднимаются на помост. Один берет раба за руки, второй снимает кожаные оковы с лодыжек. Раб слабо дергается, но не сопротивляется. Должно быть, его крепко накачали, убив волю. Мелькает белая стопа с розовой пяточкой, лакеи разводят ноги раба в стороны, сгибая в коленях, а торговец, наклонившись, цепко берет раба за бедро одной рукой, второй пристраивает между ягодиц отполированную черную игрушку из мрамора. Лишь тогда с губ раба срывается жалобный стон. Вадим завороженно смотрит, как мрамор, блестящий от масла, проникает в дырочку между ягодиц раба. На его теле совсем нет волос — ни в промежности, ни на ногах, ни на груди; лишь зарево прядей на голове и брови вразлет. Стопа раба дергается, словно он пытается вырваться, но сил ему не хватает. Он всхлипывает — раскрытый, почти полностью обнаженный на потеху толпе. Вадим прикусывает губу. Чувствует, как внутри поднимается жар, голое желание; все еще подсчитывает деньги — неважно, насколько он богат, все равно разбрасываться монетами не собирается… Бедра раба, задранные вверх, дрожат, а мраморная игрушка, лишь отдаленно напоминающая член, движется в нем мерно и неторопливо. Наконец торговец вынимает ее, брезгливо отдает лакею, снова усаживает раба на колени, демонстрируя всем. Полупрозрачная вуаль юбки падает на бедра рабу, и под ней видно, как у него стоит член. Рука торговца ползет по обнаженной груди, прищипывает сосок, и раб слабо вскрикивает. — Беру, — слышит Вадим свой голос словно со стороны. Торговец плотоядно улыбается. Вадим даже не торгуется. Он бросает на помост монеты, золотые безделушки, лакеи вновь связывают лодыжки раба и накидывают ему на плечи белую простыню. Торговец, не прекращая улыбаться, предлагает отнести раба до каравана господина, но Вадим отказывается и берет раба на руки сам. Тот прячет лицо, прижимаясь к плечу Вадима, и едва слышно стонет. — Если нрав раба не устроит, то за отдельную плату мы его усмирим, — обещает торговец. — Сам справлюсь, — хмыкает Вадим. Толпа расступается, улюлюкая, и он уносит раба. Тот чуть царапает шею Вадима — то ли отталкивая, то ли пытаясь обнять, и дрожит. Пока их везут домой, раб возится и постанывает на лавке повозки. Он прижимает колени к груди, тесно сводит ноги. Вадим, потянувшись к нему, убирает волосы с лица и пытается заглянуть в глаза. Тихо спрашивает: — Плохо? Раб пытается сфокусировать на нем взгляд, но выходит скверно. Вадим примерно представляет, чем опаивают рабов перед продажей; их нужно показать на все согласными, безвольными, такими, которые не причинят будущему владельцу проблем. Но этому, кажется, досталась лошадиная доза, раз он совсем ничего не соображает. Впрочем, почему-то еще в сознании… Вадим прислоняет к губам раба кувшин с водой, и тот жадно пьет. В дворец раба несут слуги — по статусу Вадиму не пристало самому заботиться о рабах. Его оставляют в спальне, положив на пол, и пока Вадиму помогают снять одежды, раб царапает ковер и пытается отползти, но движения его неловкие, слабые. Наконец оставшись с ним наедине, Вадим присаживается рядом с ним на корточки, переворачивает на спину. Раб бегло облизывает пересохшие губы. Кожа у него и вправду белая, будто ее ни разу не касались лучи солнца; глаза — светлые, но Вадиму не удается разглядеть цвет из-за того, что зрачок почти полностью затопил радужку. И что удивительно — у раба до сих пор стоит. Ах, точно, его и афродизиаками опоили… Возвращается желание, вспыхнувшее, когда он смотрел, как в раба погружают мраморную статуэтку, и Вадим сжимает член раба. Тот, зажмурившись, стонет и толкается в руку. В груди словно что-то щелкает. Вадим, подняв раба, бросает его на кровать, наваливается сверху. Проводит губами по нежной щеке и осознает, что та соленая на вкус. Только больше заводится. Скользит губами по шее, по груди, по маленьким розовым соскам… Раб, извиваясь, пытается отстраниться, но Вадим, крепко взяв его за бедра, не позволяет. Пальцы входят в мягкие бедра, как в масло, и он с наслаждением давит на них, только спустя пару мгновений приходит в себя — и отпускает, он же не хочет, чтобы у его нового раба остались черные синяки… Перевернув раба на живот, он проводит ладонью между его бедер, по все еще скользкой от масла дырочке. Раб, застонав, словно пытается что-то сказать. С его губ невнятно срывается: — Не… не на… — Надо, — мягко говорит Вадим и, прижавшись к его ягодицам членом, гладит его по удивительным волосам. — Обязательно надо, ты же так возбужден, так хочешь своего хозяина… Стон на этот раз совершенно точно возмущенный. Так вот почему торговец предлагал свои услуги по усмирению! Без дурманящих настоек раб, должно быть, совсем дикий. Так даже интереснее… Вадим задирает полупрозрачную юбку, льет масла себе на ладонь, проникает в раба тремя пальцами, и внутри тот — обжигающий, шелковый. Раб всхлипывает, уткнувшись лицом в подушку. У Вадима огонь бежит по венам. Он, торопливо вытащив пальцы, тянет раба за талию, заставляя встать на колени, и пристраивается, толкается внутрь. Члену тесно в его теле, но Вадим продолжает движение, медленно входит в него, подрагивая от нетерпения. Раб тоже дрожит — крупной, нервной дрожью, грудная клетка его ходит ходуном от быстрых вдохов. Протиснувшись до конца, Вадим вжимается лобком в его ягодицы. Завороженно произносит, проводя ладонью по спине раба: — Какой ты красивый… Раб сводит лопатки. Колени его дрожат, и Вадим, обняв его за талию, плавно ложится с ним. Толкается в него коротко, совсем по чуть-чуть. От раба пахнет ароматическим маслом и чем-то еще — нездешним, почти божественным, от запаха его волос у Вадима кружится голова и трепещет сердце, и он вбивается быстрее, прижимаясь носом к затылку раба. Наслаждение простреливает так остро, что перебивает дыхание. Он, выплевывая из легких воздух, кончает в раба, присваивает его своим семенем, хрипит: — Я у тебя первый? Первый? Раб стонет, выговаривает с трудом: — Н-нет… И Вадим четко ощущает: врет. Он тянет: — Пе-е-ервый… Гладит раба по бедру, плавно выходит. Ягодицы раба порозовели. От них к бедрам тянется ниточка не то масла, не то спермы, и Вадима завораживает блеск на белой коже. А еще он сам словно пропитывается афродизиаками, которыми полна кровь раба, и ему хочется еще, хочется больше. Он сползает пониже, берет стопы раба, чтобы снять кожаные ремни, но вместо этого цепляется взглядом за узкие ступни с аккуратными пальчиками и как в трансе проводит по ним языком. Раб дергается, ахает, и Вадим, чтобы еще раз услышать его нежный возглас, берет пальчики в рот, облизывает их, скользит языком между. Раб словно пытается порвать кожанные путы, но те держат крепко. — Хва… хватит! — задыхается раб. — Какой у тебя красивый голос, — одобряет Вадим, — я и не сомневался, что все в тебе прекрасно… Он прикусывает стопу раба и наконец снимает путы. Раб с наслаждением разводит ноги, будто не понимая, какой вид открывается под задранной юбкой. Вадим кладет ладони ему на бедра и любуется. А потом, склонившись, целует в ямку над ягодицами, прикусывает одну, и раб вскрикивает. Дурман в его голове явно начинает рассеиваться, потому что он пытается ударить Вадима пяткой, но сил ему не хватает. Вадим перекатывает его на спину, сжимает связанные запястья и, заведя их ему за голову, наваливается сверху. Смотрит на раба с ухмылкой, и тот все-таки фокусирует взгляд — взгляд васильковых глаз, такого цвета, как Вадим ни разу в жизни не видел. Он, завороженный смотрит рабу в глаза, а тот, вдруг оскалившись, рывком подается вверх — хочет то ли ударить, то ли укусить, но Вадим уворачивается. В руках раба просыпается сила, он пытается вырваться, и Вадима так заводит его сопротивление, что он даже не злится на неповиновение. Добродушно посмеиваясь, он прижимает руки раба к его же груди, украшенной золотой подвеской, вклинивается между его ног — теперь свободных, разведенных, и прижимается животом к члену раба. Все еще крепко стоящему, влажному от смазки члену. — Продолжим? — предлагает Вадим, словно у раба и вправду есть выбор. Тот, распахнув глаза, рычит: — Не смей! Вадим легонько кусает его нижнюю губу и наставляет: — Ты должен отвечать: да, хозяин. — Какой ты мне… — звереет раб, но Вадим сжимает его член, и он осекается. Он сжимает его член через вуаль юбки, проводит вверх-вниз, и раб, дыша ртом, глядит на него во все глаза. — Нравится? — вполголоса спрашивает Вадим. — Если будешь хорошо себя вести… — Оставь меня в покое, — стонет раб и запрокидывает голову, прикрыв глаза. — Как только я приду в себя… — То мы повторим, — перебивает его Вадим. — Повторим много-много раз… Он легко входит в уже растянутое отверстие, закидывает ноги раба себе на плечи. Тот не открывает глаз. Его темные ресницы подрагивают, волосы разметались по подушке, словно корона, и внутри он все такой же горячий, такой же желанный. Вадим берет его, крепко держа за ноги, чтобы не выскользнул, не испортил момент, и рассматривает. Грудь, скулы у раба порозовели, по губам то и дело пробегает острый розовый язычок, и Вадим хотел бы ощутить этот язычок и на своих губах, и не только, но сначала надо раба воспитать… Он, не удержавшись, склоняется, сложив его почти пополам, и целует раба в щеку. Кожа у него сладкая. Раб уворачивается от поцелуя, невольно подставляя ухо, и Вадим проникает в него языком, вылизывает под возмущение раба, под его: — Хватит! Ах… хватит!!! Он так елозит и дергается, что то и дело прижимается членом к животу Вадима, и кажется, что он повторяет это специально. Вадим напоследок цепляет зубами его мочку и обещает: — Я подарю тебе серьги. Золотые, самые красивые. — Засунь их себе… — начинает было раб, но Вадим входит в него резким толчком, и воздух выбивает из легких раба. Он тянется к груди Вадима связанными руками, пытается оттолкнуть. Вадим, все еще держа его за ноги, выпрямляется, садится между его ног на пятки. Уже не сам толкается, а притягивает раба за бедра к себе, насаживает его на себя все быстрее, сердце заходится в бешеном темпе, раб скалится и рычит, а как только внутри него разливается семя — всхлипывает, стонет, обмякает. Вадим, пожалев, отпускает его ноги, берется за его член. Ласкает рукой, скользкой от масла, от пота, и раб если и пытается сопротивляться — то лишь один миг. Он поддается Вадиму, ахает, толкается в кулак, и почти сразу брызжет на ладонь сперма. Только член его совсем почти не опадает. Надо прикупить у торговцев эти афродизиаки для самых долгих и волшебных ночей… Раб, придя в себя, пользуется секундным замешательством Вадима и на удивление резво перекатывается на бок, пытается спрыгнуть с постели, но Вадим ловит его и подминает под собой. — Куда же ты, малыш? — усмехается он и целует раба в щеки, шею, плечи… Раб пытается вырваться, кусается, толкает ногами, дергает связанными руками, зажатыми между их телами, а Вадим все целует и лижет его, наслаждается шелковой кожей, нежными волосами, их запахом. Раб шипит: — Встреться ты мне полгода назад — я бы тебя в песок превратил! — Ага, обязательно, — бормочет Вадим и спускается поцелуями ниже. Перехватывает запястья раба одной рукой, скользит губами по его животу, по бедрам… — Ты что там делаешь? — возмущается раб и рывком садится, но Вадим, толкнув его в грудь, заставляет лечь. Отбросив вуаль юбки, он дотрагивается губами до члена раба, и тот, вздрогнув всем телом, отползает назад. Вадим подтягивает его за бедро обратно и берет член в рот — проверить, такой ли он сладкий, как кожа раба, или иной на вкус. Он оказывается еще слаще. Раб, высоко застонав, толкает Вадима ладонями в макушку, пытаясь отстранить, но слабо, едва ли он хочет, чтобы ласки кончились на самом деле; Вадим облизывает его член, не выпуская изо рта, и пытается взять глубже. Ахнув, раб падает затылком на подушки и больше не сопротивляется. Он скользит стопами по простыням, стонет, сам толкается в рот, и Вадим дарит ему наслаждение, наслаждаясь сам. Сперма раба стреляет в рот — пряная, мускусная. Вадим, отстранившись, сплевывает ее рабу на живот и вытирает губы ладонью. Раб, всхлипнув, сворачивается в комок, повернувшись к Вадиму спиной. Вадим ложится рядом с ним и обнимает. — Сними, — глухо говорит раб и приподнимает связанные руки. — Сперва правильно попроси, — отвечает Вадим и проводит ладонью по его бедру. — Сними сейчас же, — шипит раб. Вадим легонько его шлепает. И пока раб ожесточенно дергает руками, пытаясь избавиться от кожаных ремней, Вадим пристраивается к нему на боку, плавно входит, обхватывает его член и ведет кулаком в такт своим движениям. Раб жалобно стонет, но все равно кончает раньше, и Вадим толкается в него, ощущая, как раб сжимается вокруг его плоти. А потом все-таки садится рядом и наставляет, взяв ладони раба в свои: — Обращайся ко мне “хозяин”. Не перечь. Слуг не обижай. Тогда я буду добрым. — Как сейчас? — зло спрашивает раб, вскинув на Вадима взгляд. Вадим развязывает путы и спокойно отвечает: — Поверь, ты не хочешь узнать, какой я бываю злым. Раб, прищурившись, смотрит на него. Кожаные ремни падают на постель, и раб растирает запястья. Бросает, глядя в сторону: — И именно такие, как ты, строили мне храмы. — Ты что же, бог? — со смешком спрашивает Вадим. — А ты видел таких смертных? — вскидывается раб. — Моли о пощаде. Когда я верну свое, я тебя… — В песок превратишь, ага, — притворно зевает Вадим. Он резко толкает раба в плечо, тот опрокидывается на спину, и Вадим, нависнув над ним, цедит: — Я за тебя немало отдал. Кем бы ты ни был — в этой спальне ты мой раб. Моя собственность. Моя вещь. Понял? Раб смотрит на него без тени страха и тихо отвечает: — Я тебя убью. И слова его не звучат, как пустая угроза. Звучат, как обещание того, что и вправду скоро случится. Вадим усмехается. Мы еще посмотрим, кто кого… Он вспоминает запах волос раба. Он думает о его теле без единого волоска и удивительной коже цвета белого мрамора. И все же он поднимается, выходит из спальни, заперев дверь, и велит слугам подготовить все для омоновения — и в том числе для его нового раба. Он возвращается к нему в ночи. Раб уже испытал на прочность нервы всех слуг, которым Вадим запретил причинять вред его новой игрушке, но до сих пор не смог сбежать. Вадим понимает, что сам сейчас оставит на рабе синяки, сделает ему больно — ведь теперь, когда действие афродизиаков прошло, раб будет сопротивляться в полную силу. Поэтому Вадим не трогает его и лишь коротко говорит: — Оденься. Поговорим. Раб запахивается в хитон и пристально смотрит на Вадима в дрожащей полутьме, разбавленной огнями свечей. Поджог он уже пытался устроить, но его вовремя остановили. И кто догадался оставить ему свечи?.. Махнув рукой, Вадим зовет раба пойти за собой и ведет его на балкон. Специально не оборачивается и гадает, нападет ли раб со спины. Тот спокойно идет за Вадимом, выходит с ним на балкон и смотрит в небо, полное звезд. — Так кто ты? — спрашивает Вадим. Раб обращает к нему лицо. Насмешливо отвечает: — Не твое дело, смертный. — Сейчас ты такой же смертный, как и я, — жестко отвечает Вадим. — И сил у меня побольше. Посажу на цепь и буду усмирять, пока не станешь сговорчивее. Раб, коротко глянув на него, весь напружинивается, и Вадим интуитивно тянется к нему. Успевает схватить за миг до того, как раб сиганет через перила балкона. Рыча и ругаясь, тащит раба обратно в спальню — шутка ли, прыгать со второго этажа! И пока борется с ним, визжащим, упирающимся, царапающимся, кусающимся, пока борется — опять ощущает в себе то обжигающее пламя, которое заставило купить раба. Уже без всякой нежности швыряет его на пол, разводит ноги, льет масло… Закончив, выговаривает: — В этой спальне — я твой хозяин. Ты — мой раб. Завтра еще поговорим… Раб, непокорный, скалится в гримасе гнева, дрожит. На следующий день до раба, кажется, доходит, что вне спальни он — свободный человек, вольный уйти. Но идти ему некуда, у него нет ничего, кроме хитона и золотой цепочки. И он остается еще на несколько ночей, пока Вадим не снаряжает караван к старому храму свергнутого бога, внутри себя веря, что поступает правильно и получит за свою помощь награду, когда бог вернет себе силы и власть.