Все, что делает нас счастливее

Ночная Пристань Лотоса была прекрасна, и совсем не так, как дневная. Лань Сичэню она нравилась даже больше — чернильной безлунной темнотой, усеянной огнями фонарей, запахом нагретого дерева и озерной воды. Лань Сичэнь нарушал благопристойность самым бесстыдным образом — и темнота это скрывала. Сообщница. Их стоило бы наказать вместе. В Облачных Глубинах ночи светлее и прозрачнее, в них нет пахнущего цветами и водой жара. Наверное, они лучше. Их свежесть приятна телу. Их тишина почти безупречна, лишь бамбук стучит, когда случается ветер. Но Лань Сичэню нравились эти, не смолкавшие ни на миг, — в траве яростно стрекотали сверчки, очнувшиеся после дневной жары, гортанно кричали речные птицы. Шаги были слышны издалека, Цзян Ваньинь не прятался — да и с чего бы? Это его дом. По-настоящему его, он восстанавливал эти пирсы, мосты и павильоны и строил новые. Старый дворец, почти дотла сожженный, когда Пристань отбивали у Вэней, был воссоздан едва ли неотличимым. Новый был больше и роскошнее — в стороне, не скрадывая достоинство предшественника. — Не спится? — спросил Цзян Ваньинь, останавливаясь в трех шагах от него. Свет фонаря выхватывал из темноты его шею и руки, но лицо оставалось в темноте. Небрежностью одежд он вполне мог сравняться с Вэй Усянем, а, пожалуй, и превзойти. На том, кто всегда строго блюдет правила, свободно распахнутый ворот будет смотреться бесстыднее. — Завтра я покидаю Пристань, — сказал Лань Сичэнь, раздумывая, стоит ли отводить взгляд от выставленных напоказ ключиц. — А я не налюбовался. Цзян Ваньинь хмыкнул, то ли смущаясь похвалой — почти грубой лестью! — то ли показывая недоверие. У него были причины никому не верить. У Лань Сичэня теперь тоже были. Это было тяжело, но он привык. И еще — Цзян Ваньинь даже не попытался поправить одежду. — Вы всегда можете вернуться сюда. — Цзян Ваньинь покачал фонарь, отгоняя назойливо стучавшего об него мотылька. — Я буду рад гостю. — Я запомню ваши слова, — отозвался Лань Сичэнь, склонившись в легком поклоне. Ему ответили таким же — словно бы был заключен договор. На ночном пирсе все это не казалось обыденным обменом любезностями. — В Облачных Глубинах вы тоже всегда желанный гость. — Не для всех. — Снова сарказм, который не уязвлял, а скрывал то, что на самом деле говорил Цзян Ваньинь. Был ли желанен в Пристани Ванцзи? — И все же, — сказал Лань Сичэнь, делая едва заметное движение в сторону расслабленно стоявшего Цзян Ваньиня. Он никак не мог избавиться от этого стремления к… телесности, как от дурной привычки, — как будто жажда убедить толкала его в спину. Как будто прикосновение могло сделать хоть что-то убедительнее. Дядя ругал его за несдержанность. Лань Сичэнь подумал, что будь он несдержанным, то подошел бы ближе и положил руку на плечо Цзян Ваньиня. Через ткань его кожа была бы горячей, наверняка. — Благодарю, — расслабленно и даже легкомысленно ответил Цзян Ваньинь. — Я бы пригласил вас остаться на ночную охоту, но вы же откажетесь. Утверждение, а не вопрос. И сожаление — тихое, как шелест листвы. — Я вынужден. С каким бы удовольствием я сопроводил дев Цзян на их первую охоту в Юньмэне. Лгать в ордене Гусу Лань было запрещено, но недоговаривать — нет. — Увы, — сказал Цзян Ваньинь, услышав недоговоренное. Или он подумал, что Лань Сичэнь не хочет возвращаться к утомительным обязанностям главы?.. Цзян Ваньинь поставил фонарь на доски пирса и выпрямился, будто растворяясь в темноте. В слабом свете тускло сверкал Цзыдянь на казавшейся темной руке. — Вы что, босиком? Что ж, преступление раскрыто. Крах благопристойности и агония добродетели. — Мы можем сделать вид, что ночь достаточно безлунна для… шалостей? Едва сказав это, Лань Сичэнь почувствовал себя глупо. Но нелепость была и простительной, и воодушевляющей. По крайней мере, Цзян Ваньинь тихо рассмеялся и поднял полу своих одежд — он тоже был бос. Ступни у него были красивые — узкие, четко вылепленные. — Мы вполне можем сделать вид… какой угодно. И, согласитесь, ходить босиком приятно. Особенно по мягкой, прохладной траве около цзиньши. Но и теплые доски пирса словно гладили кожу. — Вам нравится? — спросил Цзян Ваньинь, глядя на ноги Лань Сичэня. — Или вам больше нравится нарушать правила? — Я… — Лань Сичэнь задумался. Внутри разгоралось то, что — он был уверен — прогорело до пепла за годы уединения. Все, что запрещал дядя, что привело его к печальному концу — в пустых стенах его дома, к неспособности даже взглянуть на меч. Дядя, наверное, думал, что холодная кровь в его жилах была испорчена буйной и слабой кровью матери. Но не было ли объяснение слишком простым? Лань Сичэнь много размышлял о своих ошибках. — Я нахожу, что правила запрещают много приятных вещей, — сказал он, наконец. — И я иногда думаю — почему. Цзян Ваньинь склонил голову набок, черные провалы глаз были прикованы к Лань Сичэню. Что он видел в темноте? — Вы святотатствуете, — почти восхищенно сказал Цзян Ваньинь и шагнул ближе. Свет снова коснулся его обнаженной кожи в распахнутом вороте нижнего одеяния. — Только не говорите моему дяде, — усмехнулся Лань Сичэнь, чувствуя себя опьяненным этим разговором и его сладкой, как воздух Юньмэна, вольностью. — Он не заслужил еще больших разочарований. — Второго разочарования так точно, — хмыкнул Цзян Ваньинь. Наверное, он никогда не избавится от неприязни к Ванцзи, но это было не важно. — На самом деле я никогда не подавал чрезмерных надежд, — сказал Лань Сичэнь и прищурился — на груди Цзян Ваньиня было темное пятно, показавшееся сначала тенью от одежды. — Я всегда соблюдал правила… без искреннего принятия их всей душой. Кажется, дядя выразился так. Лань Сичэнь знал, что это была правда. — В это сложно поверить. — Цзян Ваньинь стал почти серьезным. Его взгляд царапал кожу. — Раньше я считал это пороком. Но, наверное, тишина в цзиньши сломала меня. Однажды я вышел на луг за бамбуковой рощей… Обутый, если вам интересно. Вокруг были горы, тучи стояли низко, к дождю. И я подумал, что был слеп ко всему, кроме правил, но и их не мог принять своим сердцем просто потому, что так велели. Я самоуверенно считал, что главной была моя перед ними покорность, но в конце концов оказалось, что нельзя быть покорным, если внутри все… не так. Правила должны укреплять дух. Я же только делал вид, что они стали мне опорой, и мир легко разрушил меня. Но в то же время в своей беде я почувствовал себя… более Ланем. Я вряд ли скажу понятно, простите. Наверное, я должен совершать ошибки, чтобы понять драгоценность правил. Получилось сумбурно, но Лань Сичэню было все равно. Он не сможет объяснить то чувство, которое сначала сжимало грудь, а потом подарило легкость. Он и себе-то не может объяснить до конца. — Надеюсь, вы прямо на том лугу скинули сапоги, — сказал Цзян Ваньинь после недолгого молчания. — Вы просто очень устали. — Устал, — подтвердил Лань Сичэнь. — И смирился. Пятно на груди Цзян Ваньиня притягивало взгляд, и это делало разговор еще нелепее. Признания, которые не следовало делать, в месте, созданном для других, человеку, который был равнодушен. Или поэтому все было так правильно? — О, мы все смиряемся. Не смотрите так, этот шрам… С ним тоже пришлось смириться. — Цзян Ваньинь не отодвинулся, когда Лань Сичэнь наклонился к нему. — Уродливо, позорно, но… — Нет. Лань Сичэнь зацепил пальцем ткань, отводя в сторону, и Цзян Ваньинь рвано вздохнул. Поднял руку, будто собираясь оттолкнуть, но замер, когда шрам открылся полностью — неровным темным росчерком на сияющей в свете фонаря коже. — Вы переходите границу, Лань Сичэнь, — сказал он, но странным образом Лань Сичэнь услышал только свое имя. Не «глава Лань». Не «Цзэу-цзюнь». — Вы так красивы. Цзян Ваньинь снова вздохнул — в этот раз его изумление было еще очевиднее. — Лань Сичэнь… Лань Сичэнь хотел дотронуться до золотой, матово блестящей, гладкой кожи — и он дотронулся. Палец скользнул вниз, очерчивая путь от шрама до соска. — Вы серьезно? — недоверчиво спросил Цзян Ваньинь, но без намека на ужас и возмущение, словно и не встретился с бесстыдством, которого еще не видели здешние ночи. — Вы только что рассуждали о драгоценности ваших правил, а теперь хотите совершать те же ошибки, что ваш брат? — Мой брат счастлив и прав в своем счастье, — сказал Лань Сичэнь, чувствуя, как разгорается кровь в теле, а сердце ускоряет стук. Он мог бы подавить это ци, но ощущение было волнующим. Приятным. — А я, наверное, совершаю предосудительное. То, что приведет к несчастью. Или ни к чему не приведет. Под его пальцами сердце Цзян Ваньиня тоже стучало чаще, чем должно было. Но, возможно, от сдерживаемого негодования. Лань Сичэнь хотел бы прижаться к нему, чтобы грудь — к груди, и слушать, как их сердца находят ритм, и стук становится общим, как будто они эхо друг друга. Он даже шагнул было ближе, но Цзян Ваньинь уже отбросил его руку и отступил. — А зачем несчастье мне? Или зачем это «ничего»? Лань Сичэнь, ты не хочешь подумать обо мне? Это было больно, но зато привело в чувство. Цзян Ваньинь словно повторил то, о чем думал Лань Сичэнь в своем уединении — о себялюбивом легкомыслии, слепившем глаза. Так недостойно. Надо было извиняться и уходить. Прямо сейчас. — Если что-то и начинать, то без… — Цзян Ваньинь неопределенно махнул рукой, и рукав упал, обнажив ее до локтя. — Без всего этого. Такие ошибки должны быть хотя бы приятны. А вы сейчас выглядите, будто вам хочется прыгнуть со скалы. Той, на которой высечены все ваши правила. Лань Сичэнь замер. — Я думал, что оскорбил вас. — Вы оскорбили. Они стояли все еще очень близко, и напряжение давило, как будто кто-то натянул все жилы в теле и перехватил горло. — Я должен просить прощения? Цзян Ваньинь усмехнулся. — Вы не должны предсказывать несчастье. И вести себя так, будто я позволю завалить себя в собственном доме. Вы не настолько… друг. От представившейся в голове картинки в паху сладко потянуло, а от облегчения стало легче дышать — его непростительно бесстыдное поведение и неуважение к хозяину, кажется, не станут причиной разрыва. — Я не нахожу мужчин привлекательными, — сказал Цзян Ваньинь, скрестив руки на груди. — Мне казалось, вы тоже. Или слухи о вашем прошлом все же правдивы? Что ж, он имел право на вопросы из остро заточенной стали. — Нет. — Лань Сичэнь натянуто улыбнулся, по привычке, едва осознавая это. — Это были не того рода… ошибки. Я любил своих братьев, как вы любите Вэй Усяня. — Я его терпеть не могу. — Цзян Ваньинь крепче сцепил на груди руки. — Но неважно. — Что же до моих влечений… Я любуюсь прекрасными женщинами, но и мужские красота и достоинства привлекают меня… мой взгляд, — сказал Лань Сичэнь, переводя взгляд с сильных, напряженных рук на темное озеро. Почти не было видно, где заканчиваются мостки и начинается вода. — И я привлек его именно сейчас? — хмыкнул Цзян Ваньинь с язвительностью, на которую имел право. — В удобное время. — Разве я только что не разрушил нашу… наш союз? Надежда — нелепейшее из чувств. И самое стойкое. Даже умирая от сотни ран можно надеяться. — Союз — нет. — Цзян Ваньинь помолчал, потом протянул руку, касаясь запястья Лань Сичэня. Прикосновение было осторожным и теплым, но от него мурашки побежали по коже. Пальцы скользнули по ладони, легко очерчивая полукруг, и Лань Сичэнь едва удержался, чтобы не переплести с ними свои. Он ждал, зная свою вину. — Так зачем вам это? — спросил Цзян Ваньинь, не отпуская руки. — Я совершаю ошибки, — сказал Лань Сичэнь правду. Правд всегда было так много, можно выбрать любую удобную. — Ошибки я вижу. Но это не ответ. — А Цзян Ваньинь был настойчив. — Лучшего у меня нет. Меня… — Лань Сичэнь пожал плечами, — тянет к вам. Я не думал, что так будет, но мне хорошо с вами. Может, теперь я такой, чтобы мне было хорошо. С тобой. — Или вы сошли с ума в своем уединении, — пробормотал Цзян Ваньинь, но больше ничего спрашивать не стал. Отстранился, отошел, почти скрываясь в темноте. — Мне трудно судить, — отозвался Лань Сичэнь, изнывая от того, как хотелось вернуть прикосновение. — Я вам не нравлюсь? — Бесстыдство. Интонация Ванцзи удалась Цзян Ваньиню почти идеально, и Лань Сичэнь засмеялся. Ночь творила невозможное с ним и, наверное, с Цзян Ваньинем тоже. — Вам будет очень неловко утром, — пообещал тот. А после — ушел. Глухие и твердые шаги затихли в темноте, густой, как чернила. Он оставил фонарь и не дал ответа. Лань Сичэнь спрятал лицо в ладонях, чувствуя его жар, да и руки, кажется, дрожали. На мгновение захотелось прыгнуть в заманчиво прохладные воды — озеро так сочувственно дышало под досками пирса. Это было бы ошибкой. Я сделаю еще много ошибок, подумал Лань Сичэнь, поднимая фонарь. И, если мои рассуждения верны, составлю совершенные правила, чтобы никто их не повторил. Но, возможно, ошибки ценны сами по себе.

***

За завтраком собралось много людей, почти как раньше, когда Мэйли еще принадлежала клану Фо. Она успела отвыкнуть от такой… оживленности. Сяцзунь, неожиданно бодрая, принарядилась — в волосах были шпильки, которые глава Цзян подарил им, когда они еще только приехали в Пристань Лотоса, и которые та приняла, поджав губы. Со шпилек свешивались цепочки с подвесками-цветами, это было красиво. Мэйли даже обиделась на сестру: если бы та предупредила, она бы нашла свои. Молодые господа Лань молчали, как и Ханьгуан-цзюнь, но Цзинь Лин то и дело говорил что-то главе Цзян — то спрашивал, пойдут ли они на ночную охоту, то про лавки в городе. Они собирались сегодня пройтись по самым лучшим, Цзинь Лин обещал показать, он знал Пристань Лотоса и окрестности как свои пять пальцев. Для больших ярмарок было рано, но в портовых городах и так было на что посмотреть. Цзэу-цзюня не было — глава Цзян сказал, что он покинул Пристань рано утром, и Мэйли немного огорчилась. Ей нравился Цзэу-цзюнь, в отличие от ее собственного отца и Ханьгуан-цзюня он казался спокойным и приветливым. В его присутствии все становилось мягче. Даже глава Цзян. Она никому не говорила — засмеют же или посчитают невежественной деревенщиной — но Цзэу-цзюнь был похож на добродушного пятого дядюшку Фо, если тому, конечно, добавить божественного величия и юной красоты. Пятого дядю всегда любили дети. Странно было так думать о первом заклинателе всей Поднебесной. Глава Цзян был вторым или третьим, подумала Мэйли, глядя, как тот умело и совсем по-простому чистит лотос, пока служанка наливает ему чай. Сегодня он выглядел рассеянным, Цзинь Лину даже пришлось повторить два раза, что Фея останется на задних дворах, пока в Пристани гости, но в город он ее возьмет. Это было не очень понятно, но молодые господа отчего-то переглянулись и посмотрели на Ханьгуан-цзюня, а Лань Цзиньи улыбнулся, будто задумал что-то нехорошее. С чего бы милая, ужасно пушистая собака Цзинь Лина вызывала такие предосторожности? — Вэй Усянь спит? — спросил глава Цзян у Ханьгуан-цзюня, и тот кивнул, отставив чашку с чаем. Еду для него и молодых господ Ланей принесли особую — прозрачный отвар, пресные булочки и неаппетитные бледные овощи с рисом. Может, поэтому привычный завтрак казался Мэйли необыкновенно вкусным. — Мы и сами погуляем, — возмутился Цзинь Лин, откладывая палочки. — Кто еще должен за нами присматривать! Глава Цзян непонимающе посмотрел на него, а потом закатил глаза к потолку. — Вэй Усянь — последний человек, которого я отправлю за вами смотреть. Я просто задал вопрос, не все в мире крутится вокруг вашей знаменательной прогулки. — Ты всегда так говоришь, — мрачно сказал Цзинь Лин, и это все вообще не выглядело беседой двух достойных глав. И на какое-то мгновение Мэйли позавидовала — ей тоже хотелось говорить так с кем-то. С отцом. Пусть для Цзинь Лина глава Цзян всего лишь дядя, но… Вряд ли когда-нибудь глава Цзян посмотрит на нее с той же улыбкой, смягчившей жесткую линию губ. — Мэйли, — сказал он вдруг, и она вздрогнула, будто застигнутая на месте преступления. — Если кому и присматривать за молодыми господами, то тебе. У вас с сестрой достаточно здравомыслия. А ты, — глава Цзян указал пальцем на Цзинь Лина, — отвечаешь за них, и не приведи небеса… Получилось очень устрашающе, но Цзинь Лин просто закатил глаза, как только что это делал глава Цзян. — А мы? — встрял вдруг Лань Цзиньи, и Мэйли едва не засмеялась — ей вдруг все стало казаться смешным и чудесным. Это было… ну, как чувствовать себя на своем месте. — Вы не должны забывать о правилах, — ответил вместо главы Цзян Ханьгуан-цзюнь, и голос его был очень холодным, Мэйли даже захотелось сесть ровнее и строже. — Эти ученики поняли, Ханьгуан-цзюнь, — сказал Лань Сычжуй, и эхом повторил то же самое присмиревший Лань Цзиньи. Про правила они, конечно, забыли довольно быстро. В город Мэйли выходила и раньше, но это всегда были короткие вылазки по ближайшим лавкам в сопровождении старших учеников. Ничего особенно интересного, разве что пряностями пахло сильнее, чем она привыкла, а в пирожках, которые они покупали, начинка была острее — иногда нёбо просто обжигало! Сегодня все было иначе. Сначала они пошли в харчевню, потому что Лань Цзиньи заявил, что они будут хуже всех демонов ада, если заставят его страдать, когда рядом столько вкусного. Почему-то никому не показалось странным идти есть почти сразу после завтрака, и все получилось хорошо: Мэйли запомнила стоявшую в стороне от главной улицы харчевню с лучшими в ее жизни пирожными, Лань Цзиньи наелся, Лань Сычжуй расслабился, Цзинь Лин наобнимался с Феей, успевшей соскучиться, заодно беспечно открыв страшную тайну самого Старейшины Илин — его ужас перед собаками. Сяцзунь была самой молчаливой, но улыбалась больше обычного. Что-то в ней было не так, но Мэйли слишком отвлекалась на суету вокруг, чтобы сосредоточиться и понять. Потом, миновав скучные рисовые ряды, пошли гулять по рынку. Мэйли даже не знала, что он такой огромный. — Во время ярмарок народа больше, — сказал Цзинь Лин, когда они рассматривали костяные рукоятки для ножей. Он вертел в руках резной, с собачьей головой, похожей на Фею, а хитрый торговец молчал, позволяя богатому господину оценить красоту и сходство. Цзинь Лина вообще знали многие, приветствовали и справлялись о здоровье, а в ответ Цзинь Лин представлял Мэйли. — Подарить бы Вэй Усяню! — Ханьгуан-цзюнь не одобрит, — чопорно сказала Мэйли, и оба расхохотались. Все-таки если что и было у них общим, так это чувство юмора. Плохое, но все-таки! Ну и правда, разве может самый страшный темный заклинатель бояться каких-то там щенков?.. Цзинь Лин наверняка приврал и приукрасил. Лань Сычжуй рассказывал что-то Сяцзунь, они даже немного отстали, но, в общем-то, не страшно — общий разговор все равно не вязался. Перекрикиваться всем вместе было бы не очень-то красиво, а в рыночном шуме по-другому не поговоришь. Цзинь Лин все-таки купил рукоятку, а потом еще и лезвие к ней — они с Лань Цзиньи долго выбирали, попутно споря о достоинствах изогнутых и прямых клинков. Но Мэйли не скучала, почти завороженно глядя, как эти лезвия ковали. Кузница была прямо там, огороженная каменным забором, и в открытые двери было видно, как пляшет внутри пламя и мастер длинными, тяжелыми ударами бьет по огненной полосе металла. После они выбрались на длинную улицу, мощенную камнем. На первых этажах домов были магазины и маленькие лавки — здесь торговали всем, от изящных украшений до грубой кухонной утвари. Сяцзунь тут же купила себе веер с вышитыми на белом шелке золотыми осенними листьями и золотой же кисточкой. В чем-в чем, а в жадности главу Цзян она обвинить не могла, подумала Мэйли, почему-то радуясь, словно глава Цзян нуждался в защите. И будто Мэйли было до этого дело! Цзинь Лин тоже был богат — ну, говорят в Башне Кои даже лестница из золота, — а на простые с виду одежды молодых господ Лань пошел лучший шелк, затканный тонкими узорами. С поясов свешивались изящные нефритовые подвески — за каждую дали бы по кошелю с серебром. Сама Мэйли тоже никогда не знала бедности, но Сяцзунь все чувствовала по-другому. Люди, которым ничего не нужно, покупают ненужное: яркие зонтики, потому что солнце стало припекать, новый ошейник для Феи, Лань Сычжуй нашел какие-то особенные струны для гуциня, а Лань Цзиньи — кости для игры, в которую обещал научить играть как-нибудь потом. Судя по взгляду Лань Сычжуя, такие игры были не приняты в Облачных Глубинах, судя по его молчанию — с Лань Цзиньи он смирился. В лавке, торговавшей недорогими украшениями, Цзинь Лин толкнул Мэйли в бок локтем и, не поворачивая головы, тихо спросил «Заметила? Только не оборачивайся!». Мэйли кивнула и, делая вид, что рассматривает нефритовые браслеты, повернулась ко входу в лавку — в тени переулка стоял мужчина, вроде как просто отдыхавший от жары. Если бы Цзинь Лин не сказал, Мэйли не обратила бы на него внимания, но теперь вспомнила, что видела его же у зерновых рядов, а потом, кажется, и у харчевни. — Дядя, — сказал Цзинь Лин со страдальческим вздохом, как будто это все объясняло. Хотя и правда, объясняло. — Так мы под присмотром. — Мэйли была одновременно и недовольна, и почему-то рада. — Он всегда так. Цзинь Лин — как только с него слетела противная заносчивость, он оказался таким братом, какого Мэйли всегда хотелось, — действительно знал Пристань Лотоса вдоль и поперек. От «присмотра» они сбежали в переполненной чайной через полную чада и пряных запахов кухню, выскользнув прямо к рыбацким пристаням. Там же нашли и лодки — Лань Сычжуй с Сяцзунь оказались в одной, той, что поменьше, и тут Мэйли озарило. Цзинь Лина тоже: они переглянулись, поняв друг друга без слов. Был едва полдень, а у Мэйли голова кружилась от всего! И от влюбленной сестрицы особенно! Но сейчас было не время и не место для разговоров. Цзинь Лин показал ей, как грести, но потом сам же отнял весла — догонял Лань Сычжуя. Солнце припекало даже через ярко-желтый, как нарцисс, зонтик, и тень от него была такой же светлой и яркой, от лодки пахло смолой и немного рыбой, и даже этот грубый запах ничего не портил. Нос лодки с шуршанием раздвигал листья лотосов, темно-синие стрекозы парами кружили над водой и Фея внимательно за ними следила. Впервые за долгое время Мэйли чувствовала себя счастливой. — Меня дядя научил грести. И плавать, — сказал вдруг Цзинь Лин. — Еще в детстве. Лань Цзиньи шумно вздохнул и метнулся взглядом к Мэйли. Кажется, он опасался ссоры или просто не любил становиться свидетелем чужих важных разговоров. Но второе вряд ли, Лань Цзиньи не казался чересчур щепетильным — не во вред своему любопытству. — Это довольно очевидно, — сказала Мэйли, которой все равно было хорошо. Никакие разговоры ничего не испортят. И ладно, глава Цзян — не худший отец, который мог у нее оказаться. В отличие от Сяцзунь она росла сиротой, а это не оставляет надежды на встречу с добрым, любящим и благородным родителем, который просто потерялся. Или страдал беспамятством, или сидел в заточении у демонов, или был занят героическими подвигами. — Да. — Цзинь Лин отвернулся, будто высматривая, как лучше проплыть между лотосами. — Больше у меня никого не было. Орден Ланьлин Цзинь был огромен, а клан Цзинь многочислен. Но Цзинь Лин был сиротой — тоже — и, наверное, такие дети всегда лишние. Мэйли опустила руку за борт, ощущая успокаивающую прохладу воды. — Вернее, был еще младший дядя, — сказал Цзинь Лин, а Лань Цзиньи мотнул головой, будто собираясь отрицать. — Но он… с ним все по-другому. Надо было что-то ответить, но слова не шли. И вообще, это не она начала разговор. — Я просто знаю, что дядя может казаться не таким, как на самом деле. Лань Цзиньи кивнул, на этот раз подтверждая, и открыл рот, но тут же закрыл. — Глава Цзян добр, — сказала Мэйли, чувствуя непонятное смущение. До этого о нем она говорила только с сестрой. — Я совсем не против быть его дочерью. Мне нравится. — Но ты не зовешь его отцом. Как будто не Цзинь Лин темнел лицом от ревности, когда только-только приехал! — Это не так просто, — пожала плечами Мэйли и едва удержала порыв плеснуть водой в его нахмуренный лоб. — Я много думала обо всем этом. — И? — И еще буду думать. Но если ты волнуешься за своего дядю, то я не собираюсь быть неблагодарной и пренебрегающей дочерью. Все же как странно думать о себе как о дочери главы Цзян. — А ты и не должна быть благодарной, это дядя натворил дел, — сказал Цзинь Лин неожиданное. — Но я хотел сказать, что он всегда защищает семью. Просто если ты еще не поняла — ты и Цзян Сяцзунь теперь принадлежите семье, вы теперь можете ничего не бояться. Особенно дядю. Что бы он ни говорил. — Или кричал, — добавил Лань Цзиньи, не удержавшись. — Что? Он всегда кричит, как и ты! — Я сейчас возьму весло, а потом мы посмотрим, как плавает некий молодой господин Лань! — Ты подвергаешь опасности свою сестру, глава Цзян тебе ноги переломает! — И тебе переломает! Мэйли, конечно, смеялась, но лодку они не перевернули лишь чудом.

***

Молодые господа и юные госпожи явились в Пристань, когда закат давно догорел, а ждавший их ужин остыл. Цзян Чэн никогда еще не чувствовал правоту и не восхищался долготерпением Лань Цижэня так остро. Вот кому прямая дорога на бессмертные Небеса. Цзыдянь мягко покалывал руку сдерживаемым гневом. И до одурения хотелось спать, а не торчать одному в кабинете, ожидая загулявшую компанию. Даже две — Вэй Усяня с его траурной тенью тоже не было, но за них Цзян Чэн и не волновался. И не ждал, он научился не ждать Вэй Усяня. Лань Сичэнь вернулся в свои Облачные Глубины, и было по-глупому обидно — в этот вечер одиночество вспомнило о нем, и Цзян Чэн не был к этому готов. Всего за несколько дней проклятый Лань успел войти в привычку. — Прошу прощения у дяди, — церемонно сказал Цзинь Лин, и все пятеро низко склонились. «Прошу прощения у главы Цзян», «Прошу прощения»… — Прошу прощения, отец, — четко сказала Мэйли, глядя не на него, а в пол, и Цзян Чэна словно холодной водой окатило. Потом стало жарко. — Надеюсь, у вас есть пристойные причины, чтобы оправдать столь запоздалое возвращение, — сказал он, но сам почувствовал, что яд выдохся и никто не то, что не испугался, а наоборот. Кажется, их его безвредная ядовитость успокоила. — Никаких, — отчего-то радостно сказал Лань Цзиньи. На белых одеждах виднелись темные пятна смолы (явно катались на лодках) и зеленые от травы (явно до Птичьих островов). Как раз полдня, что у них были после того, как его люди их потеряли. Нет, Цзян Чэн не боялся, что с ними что-то случится в Пристани Лотоса или окрестностях. Просто он не любил риск. И любил все знать, чтобы не теряться при внезапной угрозе. — Очень жалею, что ваш Ханьгуан-цзюнь этого не слышал, — сказал он, едва удержавшись, чтобы не вздохнуть. — Просто Лань Цзиньи не может нарушать правила и лгать, — так же жизнерадостно пояснила Мэйли, на платье которой зеленых пятен было еще больше. — И держать язык за зубами — тоже! Цзинь Лин даже не пытался выглядеть пристыженным, но и замашки великого главы позабыл. По-хорошему, все пятеро выглядели обычными загулявшими учениками. — Простите нас, глава Цзян, — сказал Лань Сычжуй, мягко улыбаясь и снова кланяясь. — Пристань Лотоса заманила нас своей красотой и радостью, мы совсем забыли про время. Льстец, подумал Цзян Чэн, снова старательно удерживая тяжелый вздох. В кого он такой, явно же не Лань Ванцзи такому учил… В кого мог пойти Лань Сычжуй думать не хотелось. Цзян Чэн помнил трупы в фиолетовых облачениях, сваленные страшной, бесформенной кучей в десяти шагах от того места, где они стояли. — О, вы расстроили главу Цзян, — сказал Вэй Усянь, появляясь в дверях. Вопреки ожиданиям он был трезв. Вопреки смутным надеждам Лань Ванцзи был рядом с ним. — Глава Цзян забыл, как сам винился здесь перед госпожой Юй за детские шалости. — Вэй Усянь! Кажется, он делал это специально — испытывал его терпение и проверял границы. — Жаль, что лотосы еще не созрели, нет ничего веселее, чем воровать их с дальних озер. Да, глава Цзян? — Если хочешь знать, отец за все платил. — Цзян Чэн долго разбирал уцелевшие бумаги, сваленные в саду за кабинетом. В основном, счета и ничего не значащие письма вежливости: все более важное было отправлено в Безночный город и кануло вместе с ним. — И сейчас речь вовсе не о твоих былых подвигах. — Наших, — уточнил Вэй Усянь. Сегодня он держался чересчур нагло, явно почувствовал, что Цзян Чэн не готов был гореть злостью. Все прошлое наконец-то становилось прошлым. Особенно ясно это было, когда он смотрел на еле скрываемые ухмылки и улыбки юных наглецов. Даже Сяцзунь склонила голову, не сумев удержать лицо. — Неважно. — Цзян Чэн слишком устал, чтобы кричать. — Цзинь Лин, я что говорил? Говорил, что ноги переломаю? — Я глава великого ордена, — со значением сказал Цзинь Лин, вызывающе уперев руки в бока. Где он только это подхватил? — И почему «Цзинь Лин»? Ломай ноги Мэйли тоже! Это она захотела смотреть на фонари!.. Мэйли сделала большие глаза, но промолчала. Цзян Чэн мог биться об заклад — через полгода она будет огрызаться не хуже брата, уж слишком они спелись всего за какие-то дни. По крайней мере, подумал он, это ему понятно. — Я не могу ломать ноги Мэйли, она же… — Цзян Чэн махнул рукой, подбирая слова. — Юная госпожа! — Цзинь Лин тоже юная… Лань Цзиньи замер, встретившись глазами с Цзян Чэном, а Вэй Усянь вдруг захохотал. А потом засмеялась Сяцзунь, и замер уже Цзян Чэн. — Идите ужинать, — сказал он устало, и голос был словно не его. В груди вдруг как будто развязался — или хотя бы ослаб — тяжелый узел. — Выспитесь. Завтра начнете готовиться к церемонии представления предкам. Давно пора было, в книги клана он занес их имена едва они оказались в Пристани. Почему медлил с Храмом предков?.. Ночью, когда тонкий серп нарождающейся луны смотрел в открытые окна, явился Вэй Усянь. Расхристанный, будто поленился завязать должным образом пояс, и с кувшином вина в руке. Кувшин был большим. — Цзян Чэн? — позвал Вэй Усянь и поднял руку с кувшином, болтающимся на короткой веревке. Надо было отказать, разговоров Цзян Чэн не хотел, но и спать уже не хотелось. Беспокойство — непонятное, необъяснимое — перебивало усталость. А в Вэй Усяне если и было что-то хорошо, так это необязательность соблюдения с ним приличий — можно было остаться в нижних одеждах, босым и без высокой заколки. Собранные в хвост волосы щекотали шею, и Цзян Чэн раздраженно отбросил их назад. — Не здесь. О том, что было глупо и незачем показывать Вэй Усяню свое любимое место, Цзян Чэн подумал, уже шагнув за порог. Поэтому пришлось сделать крюк — вместо раскидистого, с толстыми и удобными ветвями, белого клена он повел его к озеру. Там, на крыше старого лодочного сарая, тоже было неплохо: перед глазами — озеро, на ровной черепице удобно сидеть. С клена были видны отстроенные дворцы Пристани, а дальше — набережная, полная людей даже вечером. Не закрытая, тщательно охраняемая часть, а та, куда пускали торговцев и праздных ротозеев из тех, что охрана не сочла подозрительными. Если Цзян Чэн и испытывал чувство, близкое к счастливому удовлетворению, то именно там, с кувшином вина, глядя на сияющие фонари террас и павильонов. Вэй Усяня туда брать не хотелось. Не теперь. Кажется, тот чувствовал его настроение — или жизнь, уже вторая, научила его сдерживаться? В храме Гуаньинь, когда едва не рухнуло все, было непохоже. Лань Сичэнь там едва не сорвался… Зачем он думает о Лань Сичэне? — Ну, — сказал Вэй Усянь, когда они молча выпили по первой чашке. — Что скажешь? — Надо ремонтировать мостки, — задумчиво сказал Цзян Чэн. Круглый фонарь, покачивавшийся от легкого бриза, высвечивал прогнутые от старости доски. Вэй Усянь глубокомысленно что-то промычал — от вечно безъязыкого Лань Ванцзи нахватался, что ли? — и налил еще вина. — У тебя хорошие дочки. И Цзинь Лин. Похоже, Вэй Усянь в своей непередаваемой манере хотел сказать, что рад — у Цзян Чэна снова есть семья. Цзян Чэн даже готов был поверить, что его это волновало. Может даже, переживал, что у него-то есть Лань Ванцзи, а глупый бывший брат по-прежнему одинок и зол. Это только сказать легко — «пусть все остается в прошлом». — Хорошие, — сказал Цзян Чэн. В груди и животе стало тепло. От вина, конечно. — Не хочешь со мной говорить? — Вэй Усянь полулежал, приподнявшись на локтях и с чашкой на животе. Выглядел он расслабленным, только палец часто постукивал по прижатому к боку кувшину. — Не знаю, — честно сказал Цзян Чэн, тоже отставив чашку. — Нужно ли. — Я тогда просто скажу, пока ты слушаешь. Я знаю, что ты… Нет, неважно. Мне не хватает тебя. Были времена, когда за такие слова Цзян Чэн согласился бы отправиться в ад. Сейчас просто стало тяжело дышать. — Разве ты не оставил прошлое прошлому? — Глупо было спрашивать, нужно быть выше мелочности и мстительных укоров. Цзян Чэн хотел сказать другое, просто не получалось. — Оставил. Но мне тебя не хватает сейчас, а не в прошлом. — Ничто не будет по-прежнему, Вэй Усянь. — Странно было, что Цзян Чэн мог говорить. В груди снова было тепло, но не от вина. Золотое ядро откликалось на призыв, и оно было тем, что разделяло их с Вэй Усянем и связывало. — Мы никогда не будем двумя героями. — Я бы хотел быть просто твоим братом, — сказал Вэй Усянь глухо. — Я тоже, — ответил Цзян Чэн, потому что иногда нельзя не сказать правду. Они замолчали, и Цзян Чэн чувствовал себя одновременно опустошенным и… умиротворенным? В этот раз не было обиды и никто из них не вспоминал то, за что нужно было просить о прощении — и что простить было невозможно. Хотя вот же, они разговаривают. Как братья. Этот новый Вэй Усянь не был чужаком, но все равно был другим. Не тем, с которым наперегонки бежали к озеру и прыгали в воду — кто дальше. Этот — из Облачных Глубин, у него есть Лань Ванцзи и новое лицо. — Возьми. Цзян Чэн и не заметил, как ему налили еще вина. Может, лучше бы пойти спать. — Ты был прав, когда злился на меня тогда. Ты мне верил, а я… не смог. — Вэй Усянь сделал глоток, неотрывно глядя на черную гладь озера. — Я был не прав, когда подумал, что ты бросил меня. Ты всегда был со мной. — Цзян Чэн усмехнулся. — Даже когда умер. И я знаю, что ты не сделал бы это только, чтобы оплатить за все отцу и ордену. — Конечно. — Вэй Усянь тоже усмехнулся. Один в один. — Самое отвратительное в жизни знаешь что? — Разложившиеся трупы и банкеты в Облачных Глубинах. Почти правда. Но в памяти всплыло лицо Лань Сичэня и насчет банкетов захотелось прикусить язык. — Точно, — сказал Вэй Усянь, к счастью, не знавший о его мыслях. — И то, что иногда все решения неправильные, что бы ты ни выбрал. — Это отвратительно, — согласился Цзян Чэн. От вина и усталости в голове гудело. Надо было идти спать. — И мы решаем каждый сам за себя, — будто не услышав, сказал Вэй Усянь. — И несем ответственность сами. За все… Ты сказал, дядя Цзян платил за наши ворованные лотосы? — Да. И переплачивал. — А сейчас? Я не верю в смерть славной традиции. Нельзя не воровать лотосы с дальнего озера!.. — А сейчас плачу я, само собой. Но не с отцовской, конечно, щедростью. Цзян Чэн уже не беспокоился о том, как мало он похож на отца.