my

Все сорок нескончаемых минут, проведённых в такси, Хайтани молчали. У них, в последнее время, привычка такая — недосказанность превращать в бесконечные секунды, что только ещё больше усугубляют и так сложную ситуацию братьев. Время от времени, Риндо трогал ледяную руку Рана, проверяя прошла ли его дрожь. Может это так хреновая шмаль на него повлияла? — подумалось Рину, прежде чем он снова утонул в своих мыслях. Проходя в квартиру и ставя, по привычке, чайник, Риндо попытался начать разговор. — Тебя что-то беспокоит? — засыпая в заварник чайные листочки всё того же эрл грея, поинтересовался Риндо, хотя прекрасно понимал, что да. Ран продолжал стоять в прихожей, не снимая уличную одежду, будто бы он готов снова куда-то уйти, оставив Рина наедине с недосказанностью и неизвестно откуда взявшейся напряжённостью. Это встревожило Рина и, до чёрных пятен перед глазами пугало, потому что он никогда не мог предположить, о чём, на самом деле, думает Ран. — Мне было бы интересно послушать те смешные истории, о которых упоминал Санзу, расскажешь? — постарался поменять тему младший и увидев приподнятые — всего на секунду — уголки губ Рана в нелепой улыбке, улыбнулся в ответ. — О, боги, Риндо, пожалуйста не… — засмеялся Ран, закрывая лицо руками. — Я не хочу встречать никого другого, Риндо. — вдруг серьёзно проговорил Хайтани, медленно снимая с себя пальто. — Я имею в виду… Санзу спросил, а что будет, если мы не встретим никого, к кому появятся чувства? — Риндо впервые разбивает посуду. Ко всем предыдущим маленьким царапинкам из-за вечерней взбучки в пабе — добавляются новые, более глубокие порезы от разбившегося заварника. — Да, я слушаю, Ран, продолжай, — как ни в чём не бывало, сказал Рин. Ведь в душе у него болит больше. От нескончаемой любви и вечной недосказанности. И плевать на торчащий из ладони осколок, ведь Ран, который впервые сам говорит о наболевшем, — для него важнее. Рину важно знать, на что решился Ран. Ведь он с юношества ждёт, а кажется, будто бы всю жизнь, поэтому он так незамедлительно хочет его слышать. — Риндо, ты поехавший? — удивлённо спросил старший Хайтани. — Ты на пол уже пол литра крови вылил. Я, конечно, понимаю, что мы и не такое пережили во время драк, но давай я сначала перевяжу тебе руку? — Я и не заметил, — присаживаясь на пол и подставляя Рану руку, сказал Рин, неловко посмеиваясь от своей же глупости, снова ожидая, когда ненавистные ему паузы и недосказанность прекратятся. Закончив с перевязкой, Ран присел рядом с Риндо — облокотившись спиной о кухонный гарнитур — и пытаясь настроиться на разговор, как оказалось, больной и сложной для него темы. Ран, в те мгновения, после вопроса Харучиё, в прокуренной насквозь квартире понял кое-что — Рин же всю их жизнь был за него и против других, для него и полностью, вместе и всегда с ним. И Ран осознал свою жадность — до белых костяшек готов сжимать шею того, кто попробует отнять у него Риндо — по отношению к брату, как никогда ранее. Рану тяжело понимать чувства других, сложно выражать свои, но в одном он точно уверен — на каком-то молекулярном уровне он знал — Риндо его действительно любит и, Ран даже не сомневался, что он его тоже. — Я не хочу встречать других, Риндо, — тихо проговорил Ран, не зная, как Рин отреагирует на его слова. Ведь какое он имеет права привязывать к себе брата навсегда. — Мы всегда были с тобой, Рин и Ран. Держали вместе Роппонги, делили друзей, еду в столовке, даже в университет в один поступили, понимаешь, к чему я? — вместо ответа Риндо заключает брата в объятия, с облегчением прикрывая глаза. И впервые он чувствует, как крепко Ран за него держится.