Лабрис и фасция

Звать меня Теодор. Я землепашец и живу припеваючи. Наша семья владеет небольшим участком пашни, где мы разводим скот и возделываем землю. Мой отец, уважаемый человек, глава семейства, является старейшиной племени, часто отлучается в совершенно разные уголки поселения, никогда не оставляя без внимания ссоры и терки между соплеменниками. Моя мать выступает в роли хранительницы очага, но умело держит в узде своего мужа, когда тот перебирает хмельного кваса и теряет голову от веселухи. Ещё тогда, когда я был совсем мал, для таких случаев существовала сковородка — удобный предмет кухонного обихода и праотец усмирительных дубинок. Кроме этого, со мной под одной крышей проживают два карапуза: младший брат и сестра. Одна буйная охотница на кроликов и второй отщепенец-фигляр, та ещё компашка, не находите? Но всем вместе нам уживаться как-то удаётся. Проживаем мы, к слову, в деревянной лачуге с земляным полом, устланным шкурами животных. Как семья вождя, мы можем похвастаться самым большим жилищем в округе, хоть и весьма относительно. Всё благодаря нашему отцу с золотыми руками, что сам сумел возвести эту махину. В один солнечный день, каких у нас в году выдавалась львиная доля, я участвовал вместе с ним в общинном сонме. Происходило это примерно так: — Братья, сегодня мы собрались здесь с одной целью, — с силой в голосе заявил старейшина, сделав паузу, призывая к всеобщему вниманию, — дабы отыскать решения насущных проблем и собственноручно выковать счастливое будущее для себя, своих детей и потомков. Площадь заполнилась овациями и возгласами одобрения. — Прошу, давайте же перейдём к первой повестке, — авторитетно продолжил мой седой как лунь отец, — итак, участившиеся наплывы скитальцев с юга вынуждают нас распределять больше земель за счёт уменьшения их площади, что наводит на вопрос: «где брать новые пашни?» У кого-нибудь есть предложения? В ответ послышались перешёптывания и тихий ропот: взрослые мужья напрягали рабочие извилины в поисках рационального выхода из патового положения. — Позвольте, — поднял руку старец с бородой, пастух с несоразмерным жизненным опытом. Все умолкли, предоставляя ему возможность высказаться. — Так вот, самым простым решением будет расширение посевов дальше на север. Кто-то воспринял это предложение с интересом, кто-то изъявил сомнение, оставшаяся часть воздержалась от комментирования. — Протестую! Риск слишком велик! Нам ведь придётся отправить в неизведанные, кишащие диким зверьём земли наших друзей и детей; так ещё и снабжать их припасами на время похода, теряя свободные руки для полевых работ, — запальчиво вскричал один из фермеров, испытывающий нехватку орудий труда. Люди загалдели, невпопад выкрикивая разные доводы, протестуя с докладчиками, не разделяющими их точку зрения. Прежде чем в ход пошли кулаки, вождь утихомирил это скопище мужланов, прорычав пару несуразных ругательств, призвав ватагу к порядку. — Ишь, бучу развели, утихомирьтесь! — громогласно взревел вождь, гневно бросая немой укор на самых беспокойных. Дождавшись, когда все прекратили собачиться, он констатировал два варианта действий, провозглашая плебисцит. Из решений «не рыпаться и гнить» или «бросить жребий и жить» абсолютное большинство склонилось ко второму варианту, за исключением особо упрямых индивидов. — На том и порешили, что ж, настал черед следующей темы... — так продолжилось собрание. Разошлись представители общины с заходом солнца, подобрав разумное решение практически по всем вопросам. Я плёлся чуть позади отца, умышленно подстраивая свои шаги под его. Так я ощущал реальную близость с родителем, будто ступая по его стопам. Его прямая, как древко копья, спина, широкие могучие плечи, на которых тяжким грузом лежало благополучие всех членов общества, — всё это заставляло меня прикусывать губу, но не из чувства зависти или неприязни, а из-за искреннего благоговения перед этой величественной фигурой, желания достичь хотя бы толики его харизмы, всезнания, образа. Но выходило у меня скверно: занимаясь одним, я чувствовал, что отстаю в другом; отдыхая, я постоянно загонял себя мыслями о тунеядстве, что мог бы потратить это время на что-нибудь полезное, к примеру, на чтение манускриптов или рисование на аспидной доске. Это разрывало не только душу, но и кипятило мозг. С наступлением ночи я долго и мучительно размышлял, лёжа на сеновале, как должен изменить себя, направить все силы, всю прыть на развитие и рост, как личности. Таковы были мои обыденные страхи и переживания, тем не менее, они были несоразмерны настоящим, материальным трудностям моего отца и всего социума в целом. Это удручало. С тех пор минуло двадцать лет. Я вырос, обзавёлся семьей и пятью славными детками. Жили мы припеваючи: утром мы с сыновьями вспахивали поле, днём таскали с речки воду, поливали посевы, вечером собирались всем скопом на ужин, проводили время за общим столом. Ко мне ластились дочурки, любимая жена кашеварила, накрывала на стол. Я всеми фибрами души обожал своих родных; старался уделять им как можно больше времени. Так мы и проводили часы, дни, месяцы в идиллии, вкушая плоды жизни и радуясь новым открытиям. Отец мой всё также занимал положение главы, но уже не общины, а царства, преобразившегося из союза племён. На землях, расширенных вглубь северных равнин, как грибы после дождя, повыскакивали скопления поселений, где проживали многочисленные семьи; возникла собственная дружина, отвечающая за правопорядок, сбор подати и отражение вторжений; был учреждён руководящий орган — совет старейшин, принимающий самые значимые решения содружества, конечно, согласуясь с патриархом, ибо он являлся не только скрепой благосостояния, полной чашей нашего существования, но и авангардом прогресса, единственным и неповторимым «Pater Patriae» — отцом отечества.