Лабрис и фасция

Сгущались сумерки. Всё сущее застыло в ожидании первых лучей солнца. Над тёмной полосой горизонта вдруг вспыхнул хрупкий алый огонёк. Он потихоньку разгорался, становясь всё ярче и пышнее. Так у самого края небосвода воспарил ввысь сияющий овал светила, обитый красным бархатом, рассеивающий мглу. Его ореол рубином отливал по глади озера, на которой тихо покачивалась длинная рыбацкая лодка. Подле неё, маняще подрагивая, концом в воду тянулась белая леска из конского волоса. Конец её покоился в широких мозолистых ладонях, отмеченных зарубцевавшимися порезами, что оставили, как память о себе, пойманные на крючок отчаявшиеся рыбы. Владелец рук, аскетичной наружности мужчина с длинной бородой, смахивающей скорее на гнездо какого-то зверька, прикрыв глаза и время от времени дергая за струну, внимал каждой ответной вибрации, ожидая клёва. Нить на мгновение натянулась, прежде чем вновь принять расслабленное состояние. Сопящий и бровью не повёл: он знал, что это рыба играючи боднула наживку плавником. «В этом деле — главное терпение», — поговаривал его дед, когда они вдвоём отправлялись на промысел. И он ждал. Терпеливо, навострив уши, осязая всей затвердевшей кожей тонкую линию лески, потягивая её на себя, в надежде на последующий отклик. Небо тем временем просветлело, над водоёмом пронеслась стая перелётных птиц, задул восточный ветер. Струна опять натянулась, рыба клюнула и потянула. Переполненные решимостью очи распахнулись, выказывая стальную волю, муж сомкнул пальцы на деревяшке, на которую была намотана леса, медленно начиная игру с очевидным исходом. Поднатужившись, человек напряг рельефные мускулы, натренированные ежедневным выживанием среди дикой природы. Конец лески заходил по воде, кидаясь то вбок, то вкривь, то застывая на месте. В конечном итоге, на поверхности сверкнула бликом серебряная чешуя, во все стороны полетели брызги. Притянув полуметрового гиганта к борту, рыбак проткнул его сквозь жабры, насадив на остриё копья, и бросил трепыхающееся тело на дно лодки, пару раз долбанув тому по башке, усмиряя. Зачерпнув лоханью воды, он продлил жизнь своей добыче, чтобы та дольше оставалась свежей. С таким отличным утренним уловом, рыбак вернулся домой, аккуратно удерживая этого хищника глубин за жабры. Аскет отточеным ударом ножа отделил от тела голову, затем соскреб камнем всю чешую, выпотрошил внутренности и перешёл к важнейшей части — непосредственному приготовлению пищи. Разведя костёр с помощью кремня и хвороста, мужчина пристроился позади своей хибары, скрытой чуть поодаль прибрежья. В воздухе витал запах жареной рыбы, немолодой муж, живущий бирюком, сидел на брёвнышке и хлопал глазами, откусывая очередной кусок. Завершив трапезу, он поковылял вразвалочку под крышу убежища. Виднелась в плечах его косая сажень, спина была пряма, как штык, а лико выражало храбрость. Как будто не существовало того, что бы было ему не по силам, за исключением, пожалуй, одного — житья среди народа. Был он с детства нелюдим. О себе молвил, соблюдая меру, о других — с почтением. Однако что-то теплилось внутри него, естественное, неповторимое мироощущение, внутреннее чувство единства с окружающим его. Когда люди, разделяющие с ним еду и кров, его близкие, сжигали леса и на их месте создавали пашни, жертвуя ради этого бесчисленными жизнями животных и растений, что-то щемило у него груди, внутренний голос шептал, что это неправильно, это бесчеловечно. Но никто не разделял его точку зрения. Из-за всё нарастающего негодования и ощущения обиды в возрасте пятнадцати лет юноша покинул родные пенаты, отправился в скитания, подальше от человеческого общества. Проплутавши по чащам, преодолев канавы и ручьи, потрёпанный мальчишка вышел к пустующей опушке, где насытился березовым соком, стекающим со стволов, и отведал диких ягод. Тут он и пустил корни, создав вначале некое подобие шалаша, позже обустроив всё пространство под свои нужды. Дикие звери и монстры заглядывали к нему, но мальчонка не тревожил их, пока те не проявляли враждебности. Он брал только, что давала ему мать-природа, ровно столько, сколько требовалось для поддержания своей жизни. Шло время, живность свыклась с новым соседством: на крыше дома пара стрижей свила гнездо, в брёвнах зароились муравьи, хищники и бестии оставили одиночку в покое, изредка заглядывая, дабы понаблюдать за диковинным двуногим. Некогда малое дитё вымахало в мужественного амбала, ростом со здорового медведя и примерно той же комплекции. Тем не менее, он нисколько не одичал, наоборот, сохранил ясность слова и мысли. То, что ранее настораживало многих — привычка разговаривать с самим собой — в итоге сыграла на руку, позволив ему практиковать речь.* Ныне потомок Агасфера опять что-то бурчал себе под нос, латая поношенную рубаху, сшитую из кусков кожи и войлока. — Благой день выдался, аще удасться мёду под сурдинку умыкнуть, так и алкать нечего будет, — разливалось звонкое бормотание мужика, занятого рутинной морокой. Кончив глаголить, бугай вдохнул, и с его уст полилась древняя мелодия, которая поколениями передавалась мужчинами его рода. Она служила памятью о прошлом, предостережением о грядущем и напоминанием о настоящем. Напевая её, аскет покинул хибару и поднял взор на застывший в зените солнечный диск, мысленно прикинув оставшиеся до заката часы. Вдруг ему на глаза попалась чёрная пылинка: она раскачивалась на ветру, кружась в своеобразном вальсе, опадая наземь. Ветер принёс на поляну ещё много тлеющих комочков, частичек сажи. Муж оцепенел: им завладел ужас от осознания того, с чем ему суждено сызнова столкнуться. Сломя голову кинувшись в сторону, он выбежал на открытый выступ скалы и увидел море огня и облако дыма, заполонившие небо. Гнев с неистовой силой забурлил в нём, он до дрожи сжал руку в кулак. Герою вдруг почудился приглушённый вопль, тотчас вернувший ему рассудок. Словно чья-то мольба о помощи доносилась отовсюду: голова затрещала от напора канонады звуков, но мужчина теперь знал, что кто-то нуждается в подмоге. Будто ступая вслед за невидимой нитью Ариадны, он очертя голову помчался навстречу бушующему пламени. Последним, что мужчина помнил, приходя в себя, распластавшись под завалами, грудами обломков и слоями пепла, был сущий ад: неземное пекло, геена огненная. Животные спасались бегством, повсюду разносился треск пожирающего дерево огня, обламывались ветви, градом сыпались с верхушек горящие жёлуди и шишки. Он брёл на зов, лавируя между раскалёнными докрасна стволами деревьев. Тут пред ним открылась невероятная картина: окружённый огненным смерчем, корчась от боли, лежал, свернувшись калачиком, раненый зверёк и кряхтел. По-видимому он и был источником мольбы, так что муж, ни мгновения не колеблясь, прыгнул в водоворот огня и вынес подмышкой горячее тельце. Следующим, что всплыло в памяти, был спасительный овраг и кромешная тьма. Проверив пазуху, аскет нащупал зверька, увы, но жизнь покинула его, сердце больше не стучало, грудка не вздымалась, лишь остаточный жар от пожара сохранял в нём свойственное живым тепло. Муж выбрался на свет, держа в руках ушастое чудо, огляделся, кругом раскинулось угольно-чёрное поле. Там и сям в небо поднимались одинокие струи угрюмого дыма. Вдалеке он разглядел контуры людей, размахивающих мотыгами и кобыл, тащащих за собой соху. С болью во всём теле, перебирая ватными ногами, щетинистый мужик отправился восвояси, проверить, что стало с его домом. К его молчаливому восклицанию, огонь не добрался до мест, где он проживал, ветер повернул вспять и увёл пожар куда-то вкось. Бирюк похоронил брата своего младшего на бугорке у прилесья, помолился богам за упокой его души и двинулся к очагу, оправляться от сегодняшнего бедствия. На месте, где располагался когда-то лес, обитель флоры и фауны, в настоящее время виднелись колосья и зелень культурных растений: ячменя, пшеницы, брюквы. Весь взор заполоняли ровные поля, по которым пробирались люди: рыхлили грядки, собирали урожай. Наш герой не застал повторения той трагедии, что некогда обрушилась ураганом на ближайшие земли, ибо в одну ночь, улёгшись своей обширной спиной на мягкий еловый настил, заснул навсегда. Сказались ожоги, накопившиеся за многие годы отшельничества травмы и, конечно, важную роль сыграла старость. В один погожий день, к заброшенной хижине забрела пара краснощёких ребятишек. Пробравшись внутрь неё, они увидели покоящееся тело. Испуганно заверещав, дети побежали прочь от этой могилы, которая, к удивлению, была заполнена вполне свежим воздухом, а не трупным смрадом. Достаточно отбежав, продолжая истошно кричать, дуэт спрятался за ветвями молодого ясеня, растущего на возвышении. Было тихо, лишь шелест листьев и щебетание птиц нарушали тишину. Сердца двоих сытых шалопаев бешено колотились, а взгляды бегали по округе. Незаметно для ребят, корни и ветви деревца, за которым они скрывались, помаленьку потянулись к ним, начали обвивать их ноги и руки. Почуяв неладное, старший малец попытался высвободиться из хватки, но тщетно: дерево удерживало крепко. Далее, эластичные корни и ветви концами впились в мягкие детские тельца, проткнув кожу и принявшись жадно высасывать всю влагу из них, словно опорожняя бурдюки с водой, добывая питательные вещества. Иссушив досуха две оболочки, они оставили от них лишь кучку костей, нанизанных на сухую ткань и впалые обезвоженные глазные яблоки. Приняв столько полезных составляющих, зелень молодого деревца засверкала, крона задышала, листочки с ветками потянулись к солнцу. Невооруженным глазом можно было подметить, как быстро оно выросло и продолжило развиваться. Жизнь юного ясеня только начиналась, и кто знал, что с ним могло приключиться в будущем...