Лабрис и фасция

Под проливным дождём, шлепая крохотными босоножками по мокрому травянистому покрову, пропитанному влагой до самых корней, неслась, превозмогая могучие порывы ветра и брызг, лицом к лицу столкнувшись с бушующей стихией, маленькая девочка, ухватившаяся тоненькими, окоченевшими от холода пальцами за края соломенной шляпы, что кое-как спасала её от острых стрел ливня. Холодные водяные капли градом ниспадали на поля головного убора, глухо отстукивая дробь природного всепоглощающего шума. Резво перебирая продрогшими до костей ногами по слякотной земле, она сверкала пятками, стараясь быстрее попасть внутрь сухого и тёплого крова. Наступая на рыхлую почву, проваливаясь подошвой в её густоту, девчушка не ослабляла хватки, крепко удерживая прилегающий к темени покров. Как бы порывы вредного ветра не тужились, вырвать его они не могли. Миновав взлесок, промокшая до нитки девочка увидела огни собственного дома и вздымающийся столбик дыма из трубы. Ускорив темп, она наконец-то забежала под козырёк крыши, поправив длинную косу с вплетённой красной лентой. Малютка в последний раз окинула взором округу, прежде чем отворить дверь и преступить порог жилища. Позади она оставила штрих дождя, небо, заволоченное пепельно-серыми тучами, окроплённые лужами поляны и холмы. В прихожей её встретила матушка, взволнованно вскрикнув и уведя дочурку к затопленной печке, понежить и отогреть. Шляпу баба закинула на сучок, а из ящика достала намедни стиранный сарафан, мокрую же одёжку сняла и оставила сушиться у огня. В стенах дома до вечера остались лишь женщины: мама и дочь, в то время как мужчины работали в поле. Хранительница семейного очага, бережно переодев своё дитя, поставила на скатерть стола глиняное блюдо со свежеиспечёнными булочками. Унюхав съестное, веснушчатая непоседа в мгновение ока спрыгнула с лежанки и принялась за обе щеки уплетать кушанье. Жадно отрывая громадные куски, набивая обе щеки, она была похожа на огромного изголодавшегося хомяка после спячки. — Бог мой, Ника, и нагуляла ты аппетит! Обожди, милая, сейчас налью мясного бульона, — с удивлением воскликнула умелица и немедля захлопотала в каморке, рыская в поисках лоханки и ложки. А девочка тем временем уже закончила поедать свою долю яства, оставив выпечку и брату с отцом. Сызнова забравшись на перекрышу печки, юная дева почти сразу задремала, сладко посапывая. — Доча, вот, твоя... ах, — приоткрыла рот мать, склонив голову набок. — Чем же она занималась, чтобы так вымотаться? Покуда жена пахаря задумчиво почесывала ягодицу, сознание её дочери бодрствовало, расставляя по полочкам все события, произошедшие с ней за последние полгода, с момента, когда и началась эта невообразимая история. В тот день, умеющая читать, но пока не освоившая грамматики Вереника возвращалась с воскресной школы в родной дом. Преподобный всё утро вёл занятия географией. Обычные сельские ребята узнали, что живут они в гигантской стране, именуемой Теократией Ивинг, по названию одноименной реки, вокруг которой и возникли первые поселения их предков. Также им рассказали, что правителем всех земель, где они живут и докуда дотягивается их взгляд, является папская чета: верховный понтифик и первая весталка. Правда, лишь малая часть детей отложила что-нибудь из этого себе в подкорку, кроме, конечно, Ники, которая с ранних лет показывала незаурядные способности к обучению, чем вызывала интерес священнослужителей. В любом случае, никакие из её талантов не могли отменить простой действительности: она всё ещё была ребенком, с обыкновенными потребностями в любви, заботе и внимании. Зачастую шаля и дурачась вместе с друзьями: избивая палкой крапиву, закусывая грязью и гоняя голубей. Примерно так и проходила её беззаботная юность. Только вот, недаром молвят: «ничто не вечно под луною». Однажды, после окончания учебного дня, когда сборище однокашников, опороченных чувством неполноценности, доведённых до отчаяния из-за нескончаемых родительских упрёков, собрались и дали выход гневу, поколотив бедную Нику. Жаловаться униженная никому не стала, только ушла подальше в леса у родного обиталища, поплакаться в чистый омут. Выставив некогда нежные, молочного цвета руки, поныне разукрашенные синяками и порезами, она упала на колени и выпустила из себя всю накопленную горечь и боль. Сжав махонькие кулачки, малышка разрыдалась: горькие слёзы катились по её покрасневшим щекам, голос дрожал, а из носа текли сопли. Выплакавшись, девочка села поближе к спокойной глади воды, умылась и принялась изливать душу своему отражению. — Ну почему всегда так, — всхлипнула она, потирая нос, — всегда-всегда-всегда! Я же не сделала ничего плохого, хотела обрадовать маму с папой, а эти... они..! П-плохие! По тихому лугу разносились вскрики придуманных проклятий и неумелые ругательства. На ветвях деревьев устроились нахохлившиеся птицы, заливисто распевая свою песнь. Гелиос, восседая на искусной золотой колеснице, лихо гнал лошадей по куполу небес. А где-то во тьме бездны под массивами мутной воды прибывало в полусне невиданное доселе существо, испуская вокруг себя дымку чёрной ауры. Уловив отдаленные вибрации на поверхности, оно приоткрыло сочащееся жёлчью очи и инстинктивно потянулось к источнику звука. Поникшая девчушка успела восстановить самообладание и ныне негромко бурчала, сидя на пригорке, ласково прижавшись коленями к своему незрелому тельцу. Досадуя на её худую судьбу, она выговаривалась зеленеющим кустам дикой малины, что понимающе покачивали в ответ листвой; обращалась за советом к стрекочущим кузнечикам, виртуозно пиликающим на скрипках; искрящимися очами рассматривала витающие в вышине пушинки, опадающие на сухую траву. Вдруг, краем глаза мечтательница уловила резкое движение: ещё недавно весело скакавшие по плёнке пруда водомерки, оставляющие своими невесомыми ножками круглые следы, перепуганно прыснули и спрятались в тени береговых зарослей. Слегка нахмурив лоб, преисполненная любопытством Вереника аккуратно подползла к одинокому пруду и всмотрелась в его беспроглядную толщу. Не бросив потуги поймать зрением хоть что-нибудь существенное, она не заметила, как два острых светящихся ока уставились на неё из темноты. Взгляды девочки и неизвестной твари пересеклись. Окутанное чернотой, точно смолью, создание, не отрывая взора, глядело на застывшую в оцепенении молодую душу. Став свидетелем невероятного, та не могла пошевелить ни одним мускулом, прибывая в первобытном испуге. Из этого состояния её пробудило движение пары зрачков, что увеличились в размерах и, по-видимому, вознамерились подняться наверх к ней. Сердце Ники ушло в пятки, а под ложечкой неприятно засосало. Попятившись назад, она споткнулась и упала наземь: ноги свело судорогой, мысли спутались, плоть словно налилась свинцом. Страх пронзил каждую клеточку её тела, а в горле затеплился и сразу затух отчаянный крик. Хватая ртом воздух, девочка с округлившимися глазами пялилась на водную рябь, откуда расходились зловещего вида волны. Но более ничего не произошло. Напуганная девчушка постепенно восстановила контроль над конечностями и только сейчас заметила мокрое пятно около своей промежности. Залившись краской, она отпрянула подальше от омута и принялась усиленно соображать, разбираясь, что к чему. Вскоре тревога сменилась недоверием, а ему на смену пришло замешательство. Сощурившись, светловолосая девица покосилась на отражение плывущих по синеве белых барашков, подушечками пальцев осязая мягкий шершавый мох на огрубелой коре древа. В ту минуту могучий ствол старца-дуба придавал ощущения защищенности больше, чем самая неприступная крепость. Обойдя вокруг места аномалии, держась на почтительном расстоянии, Ника металась в нерешительности, как же ей дальше поступить: поддаться любопытству или лишний раз не искушать судьбу. Закусив от досады губу, она решила возвращаться в дом, ей хватило на сегодня приключений. — Бережёного Бог бережёт, вроде мама так говорит, — подумала малая, шмыгнув носом. Теперь ей придётся всю дорогу придумывать оправдания матери, дабы объяснить появление травм, разводов от слез и пахучих портков. К счастью, на деле всё прошло куда проще: батюшка храма наведался в их скромное жилище, обрисовав вкратце ситуацию с детворой. Попросив прощения за то, что не уследил за своими подопечными и допустил столь непростительный грех, заверив, что провинившимся уже дали берёзовой каши, он поклонился в пол и предложил посильную помощь в хозяйстве, чтобы хоть как-то загладить вину. И так как отец семейства которую неделю пропадал за отходничеством, дополнительные рабочие руки были как никак кстати. На следующий день, спозаранку умыкнув из дома, прихватив с собой охапку пирожков и яблок, босоногая непоседа побежала к тому самому пруду, у которого повстречала пару желтеющих радужек, собираясь докопаться до истины и узнать, кто же всё-таки там обитает. Добравшись до возвышенности, она присела на толстые корни знакомого дуба, разворачивая кулёк с припасами. В распоряжении озорницы оказался добротный набор съедобных приманок. Уверенно вздохнув, она согнулась и по-пластунски поползла к воде, в предвкушении застыв у скопления вереска, вынула из-за пазухи спелый плод яблони и бросила его в обитель чудного существа. Раздался всплеск, в разные стороны разошлись дуги. Сам фрукт держался на плаву, будто кусочек льда, покачиваясь вверх-вниз, бликуя в свете утренней зари. Раздвинув ветки для лучшего обзора, Ника распахнула зеньки и стала выжидать. Минула одна, пять, десять минут, безрезультатно, малышка зевнула, вдыхая прохладу тумана, оставляющего на лепестках луговых растений сияющие капли росы. Внезапно, снова послышался характерный «бульк» и алое яблочко исчезло в вспенившейся пучине. Восторженная улыбка расцвела на румяном лике девочки, прильнув грудью к сырой землице, она червячком пододвинулась вперёд и швырнула уже остывшее кулинарное изделие в догонку фрукту. Смачно плюхнувшийся пирожок с мясной начинкой в миг обмок, чуть-чуть уйдя под воду и медленно всплыв, начал дрейфовать по ветру. Вытянув шею, не желая пропустить явление невозможного, Ника затаила дыхание, выпучив свои сапфировые глаза. Таинственный житель омута не заставил себя долго ждать: пространство вокруг разбухшего мясного пирожка заволокло мраком, а затем его затянуло в толщу водоёма, оставив за собой одни пузырьки. Наблюдение продолжалось, в ход пошло второе яблоко, на это раз побольше прежнего. Водяной монстр не обманул ожиданий маленькой девы, утащив куда-то на дно всю пищу, что она тихой сапой стырила утром со стола. Но когда любознательная Ника с осторожностью положила к обрывистому краю гроздь спелых ягод, набранных неподалёку, случилось ровным счётом ничего, лишь облачко сизой пелены взметнулось ввысь и тут же рассеялось. Оставшись без пайка, малышка заскучала, потихоньку ослабила бдительность и принялась мямлить о трудностях насущных. — Папы долго нет дома, я скучаю, и зачем ему уходить... — с нотками грусти пролепетала она, дрыгая короткими ножками, — братец не хочет играть со мной, называет хвостиком, а мама всегда занята хлопотами, грустно... На податливой кромке пруда поднялась и лопнула череда пузырьков, запущенных с глубины. Вытаращив глаза и вскинув брови, Ника радостно продолжила судачить о всякой важной и не очень всячине. — Мама и папа переживают, а я ничем подсобить им не могу, — тяжело ворочая языком, призналась мелкая, — обуза я! Наколоть дров силы нет, воду с ручья по ведеркам таскаю, иначе и аршина не проковыляю, на сенокос меня не берут, говорят, маленькая, но я просто... хочу помогать... Битый час она выворачивала душу наизнанку перед пустынным простором, получая ответное бульканье. Ника не знала, было ли оно осознанным или нет, но это ей отнюдь не мешало вести откровенный монолог. А существо внимало, прижавшись к бровке вместилища, наслаждаясь певучим тоном младой гостьи, что эхом доносился до него. Таким вот побытом и стартовала привычка Вереники наведываться к лесной прогалине, освобождать совесть и проводить изучение подводного товарища. Спустя месяц тесных взаимоотношений, и юная девушка, и водяной привыкли к компании друг друга. Мелкая упрямица каждый божий день посещала злополучный пятачок земли, то зачиная басню, услышанную от матушки, то пересказывая забавные истории из жизни со своим участием, не забывая подкармливать это чудо. В один мглистый понурый вечер, покуда на небосводе в сплошное месиво сбились толстые клубки туч, словно в тёмных кровоподтёках раскинувшись вдоль горизонта, низкорослая девчушка играючи баламутила поверхность водоема, обследованного ею вдоль и поперёк, увлечённо тормоша Черныша (такое имя монстру дала Ника), на что он ответно опутывал кончик её пальца, умиротворённо поглаживая загрубевшую, мозолистую кожу. Воспользовавшись моментом, сгусток материи поспешно обхватил всю кисть, перекинувшись на руку по самый локоть, сжался и пролез под кафтан, зашуршав под одеждой, защекотал голубоглазую до упаду. Взглянув на грудь, она наблюдала, как чёрная, точно сажа, субстанция проникала в ткани её одежды, полностью покрывая предмет гардероба. В конце концов восхищённая малютка заимела живое одеяние, что меняло очертания в зависимости от её пожеланий, словно читая мысли своей хозяйки. — А как же твой дом? — еле слышно вопросила Ника, застенчиво теребя лацкан платья. Черныш, естественно, не понял, чем была встревожена его подруга, но по эмоциям догадался, что она пребывает в нерешительности. Теснее прижавшись к телу Вереники, излучая флюиды тепла и защищенности, он развеял все её сомнения. Вдвоём занявшись разведкой оставленных звериных берлог и скрытых уголков улесья, покорением гигантских берёз и приземистых, но солидных стлаников, парочка сблизилась ещё пуще, стала не разлей вода. Едали, спали, работали, веселились, всё делали сообща. Благодаря продолжительному совместному труду у создания проклюнулись повадки искать решения проблемы, беря пример с девочки: ежели ему самому не под силам было дотянуться до высокого дупла и вынуть оттуда запрятанные белкой грибы и орехи, он подбирал сухую ветвь и выковыривал вкусности. Юная дева давно заприметила, что Черныш был способным малым, быстро смекая, что от него требуется. Впоследствии он даже стал тактильными ощущениями привлекать внимания Ники, иногда – напоминая о себе, а подчас – предупреждая об опасности. Росла пара тоже неразлучно, мелкая представляла другу различные инструменты быта: столовые приборы, железные чарки, иконы, оберегаемые матушкой ставротеки и серебряный сион – родовая реликвия, передаваемая из поколения в поколения; треснувший корчик и тьма тьмущая подобного. А бывалый житель омута, нынче обитающий в покрове малышки, поглощал это многообразие, принимая форму то одного, то другого, возвращая всё в первозданный вид. К слову, со съестным такое не прокатывало, слишком уж велико было искушение, чтобы не полакомиться горячим, с пылу, с жару, хлебом или только что сваренным киселём. Бывало и такое, что у Черныша ни с того ни с сего проявлялось эго и он отключался, да так, что до него нельзя было никоем образом достучаться: зверь выходил в астрал и не реагировал, занимаясь тем, что душа желала, и только разные вкусности могли вывести его из этого состояния. В целом, жилось тандему хорошо, как в симбиозе: один снабжал другую защитой и вниманием, а она, в свою очередь, кормила его и дарила любовь. И, конечно, взрослые не имели об этом союзе ни малейшего понятия, продолжая заниматься собственными заботами и тянуть лямку. Нежданно-негаданно разразился гром и засверкали молнии, буря погнала хмурые облака по небосклону своей исполинской лапой, бешено клокоча и присвистывая. Кроны деревьев раскачивались в такт порывам ветра, опасно кренясь и надламываясь. Чуть повзрослевшая Вереника стремглав мчалась наперегонки с непогодой, подгоняемая держащимся на хвосте ревущим весенним циклоном. Черныш всячески содействовал этому, испускающими чёрную дымку конечностями подталкивая невесомое тельце девчушки вперёд, отталкивая её от прочных стволов вековых сосен и пихт. К сожалению, перегнать проливной дождь им было не по силам. Насквозь взмокшая, обессиленная от сумбурного рывка Ника достигла дверей родного гнезда, сменив покров и перекусив, нырнула в сон, хранимая своим демоном, засевшим где-то в голове. На следующее день, жизнерадостная дочь, разбуженная горланящей сворой петухов, с утра пораньше выдвинулась к речке, набрала в вёдра чистой воды для приготовления завтрака. Поставив котёл на огонь, замесив своими кукольными ручонками тесто на блины, она второпях взяла плоский диск с импровизированной полки и отдала всю себя процессу готовки. Сутолока будня неторопливо набирала обороты, члены семьи собрались за общим столом, чтобы полакомиться угощением. Под сводами соломенной крыши мазанки царила атмосфера семейного уюта, а сквозь раскрытые оконные ставни струями вываливался вездесущий солнечный свет. Час был ранний, знойные дуновения мельком заявляли о себе, предвосхищая грядущее пекло. Внезапно, до ушей детей и родителей, трескающих впроголодь хлеб, докатился отдаленный гул: кто-то затрубил в рог, в отдалении послышался топот копыт, над лесом приподнялась завеса пыли. — Не к добру это, — объятый ворохом сомнений, проговорил отец. — Время сбора подати ещё не настало, откуда бы взяться наездникам в наших краях... Выйдя на парадный двор, глава фамилии дождался прибытия незваных гостей, ими оказались посланники слова Божьего: игуменья ближайшего крупного поселения и сопровождающий её капеллан с отрядом конных храмовников. Первым спешился священник – неприятной наружности тип с козьей бородкой и узенькими хитрыми глазками, бегающими по сторонам. Он заискивающе пошарил взором по антуражу крестьянского быта и оценивающе вгляделся в человека, что вышел встречать их шайку-лейку. Последовательно, не без помощи подельников, спустившись с седла на твёрдый грунт, настоятельница поприветствовала мужа, одарив его обаятельной улыбкой. С её морщинистого лба свисали редкие седые пряди, а походившие на бездонные пропасти очи сочились необъятным опытом и мудростью. — Одарил Господь Бог бренные души, ищущие упокоя в смирении и благонравии, наслал Всевышний нам день чудесный впрок, дабы предать трепету и благоговению существо наше, — покровительственно кивнув, заверила престарелая монахиня. — Ваше Высокопреподобие, благословите, — поклонившись, отозвался землепашец. Очистив просящего, проведя по воздуху увесистым крестом и изгнав бесов, она позволила батюшке перейти к объяснению сути, что и сподвигла их посетить столь захолустное хозяйство. — У вашей дочери есть талант и задатки для становления Божьим Провидением! Мы прибыли к вам в целях забрать это невинное дитя, чтобы взрастить из неё прекрасную непорочную деву, под стать верховной жрице, — провозгласил он, скрывая лукавую ухмылку Авгура. Раскрыв рот, Папа Ники обрушил на нахала чудовищную канонаду нецензурной брани, послав того далеко и надолго. — Еретик! Да как ты смеешь, чернь?! — истерично завопил, брызжа слюной, ирод, замахнувшись плетью по мужику. — Как мы и предвидели, душ мирян здешних коснулся скверны нечистый дух, единоверно очистить это пристанище блуда под силу только божьему огню, — сухо объявила игуменья, небрежно махнув дряблой рукой. Затем всё обратилось в ад: прожорливое пламя поглотило хибару, жадно пожирая останки обезглавленного сына и изнасилованной матери, туда же свалили бездыханный кусок мяса, лишённый зубов и век, с безобразными культями вместо рук и ног, и обрубком заместо достоинства. Истошно кричащую, бегущую Веренику ненароком настигла вражеская стрела, по ошибке выпущенная перепуганным служителем, что потерял над собой контроль. Черныш, ощутив, как ледяной наконечник вгрызается в нежную плоть его хозяйки, побагровел и впал в неистовство, окутав коконом девушку, будто кровавый жнец, отростками и ядовитым туманом начав отнимать жизни обидчиков, поглощая каждого, перемалывая его кости в труху и заточая в себе душу. Закончив кровавую жатву и расправившись с позарившимися на его сокровище фанатиками; прогнав лошадей и не оставив ни следа от их владельцев, он бережно вынул изнутри Веренику, но уже похолодевшую, испустившую дух. И отнюдь не от раны в ноге, а от удушья, совершенного любимым монстром. Существо издало вопль отчаяния, обхватив тело, где ещё недавно теплилась жизнь, проливая свои белоснежные слёзы на запачканную багровым покрывалом землю. Сжимаясь от бушующих метаморфоз, разрываясь изнутри на части, оно взревело, как Иерихонская труба, и отдала все свои силы, хлынув в плоть юной Ники, насильно заставляя передвигаться кровь, а сердце биться. Пожертвовав своим бессмертием, оно снова вдохнуло жизнь в умершее дитя, заняв в её сознании пустующее пространство, возвращая целостность разума воскрешённой Вереники. Полностью втянувшись в мышцы, поры и кости, пропитав каждую клеточку тела девочки, проникнув в голову, лёгкие и сердце, создание в последний раз закрыло свои кислотно-жёлтые очи и переродилось. Проснулась она посреди пожарища, одна-одинешенька. Никакой усталости не было, бодрость и энергия переполняла её с головы до пят. Опустив взгляд вниз, дева увидела белые пятнышки кожи, мелькающие из-под покрывающей всю плоть сажи, инстинктивно потрусив в поисках воды, она вышла к ручейку, где увидела своё отражение в гуще течения: сверкающие изумрудом радужки, лилейное, как мел, лицо и эбеновые волосы золотистого цвета, обрамлённые кусочками пепла. Не припомнив, как она здесь оказалась, и что с ней приключилось, Вереника села на шелковистую зелёную траву подле потока, бросила взор на мирное синее небо и принялась размышлять, что ей предпринимать дальше, как устраивать свою судьбу...