Лабрис и фасция

Случилось это в канун празднования трёхсотлетия Империи. Простой люд, загодя принявшийся бесноваться, во всю глотку распевал песни и с ребяческим энтузиазмом славил монаршую чету, желал ей долгих лет жизни. Повсюду на площадях и улицах был слышен гомон и гвалт: солидные ватаги успевших опохмелиться мужчин и, к удивлению, не менее пьяных женщин, погружённые в пляски и танцы, издавали столько шума, что купеческие обозы, направляющиеся в полисы, смело брали курс на разносившийся на много миль окрест грохот фанфар и вскрики радости, твёрдо зная, что не ошибутся с направлением. Итого, в то время как многие горожане оставили уютные гнездышки и проводили время на свежем воздухе в кругу друзей и знакомых (голося и горланя), в одном мрачном безлюдном переулке городских окраин группа насильников-рецидивистов осуществляла свой коварный план. — Хрыч, поди сюда, дело есть! — взвыл запыхавшийся мужик, обращаясь к своему главарю. — Ась? Чего тебе? — изогнув в недоверии бровь, вопросил щетинистый бандит в рваном сагуме, прикрывающем изогнутый кинжал. — Та сука осталась дома одна, домохозяева ускакали на гулянку! — запинаясь, ответил мужлан, в его жирных кудрях, пропитанных потом, проглядывались гранулы перхоти, а зловонное дыхание и кривые зубы говорили о его нелёгком жизненном пути. — Ясень тебя раздери! Буди малого, будем брать, пока тёпленькая, — воскликнул атаман, накидывая на себя балахон и предвкушающее ухмыляясь. В одиноком двухэтажном домике с шиферной крышей и просевшим фундаментом жила-была юная девушка с хрупким, субтильным телосложением, но тем не менее с неимоверно красивой внешностью. То ли из-за светлых, точно копна золотой пшеницы, волос, то ли от голубых, будто бескрайнее небо, очей, то ли ввиду квинтэссенции всех этих качеств и какой-то неземной манеры держаться, вести разговор, но, видит бог, как только эта дева впервые показалась в одном из здешних дешёвых трактиров, тотчас к ней приковалось всеобщее внимание. И, скажу вам по секрету, оторвать взгляд от такого завораживающего зрелища было ох как нелегко. Во всяком случае, сама эта особа больше всего на свете любила свободу, будучи дочкой крестьянина с севера, она мечтала открыть собственную школу и остепениться, завести семью в конце концов. Но подходящего кандидата на роль второй половинки всё не находилось, а денег на учебное учреждение и подавно. Странствуя от поселения к поселению, иногда останавливаясь на приют у неравнодушных людей, девушка влачила существование (и не то чтобы это ей не нравилось). Однако сегодня день у неё не заладился с самого утра: то нечаянно опрокинула чашку с горячим чаем, то обнаружила дырку в любимом кафтане, то от злости нагрубила доброму дядюшке, что сдавал ей комнатку, отчего ещё долго и мучительно корила себя, но извиниться никак не отважилась. Всё это достаточно сильно печалило красавицу и выводило из равновесия, посему, когда домовладелец с женой отправились отмечать знаменательное событие, оставив дом на её попечение, дева была несказанно рада, как никак, это она надоумила их на такой шаг. Спустя пару часов тишины и покоя, мирного чтения ветхой книжки по истории континента и планомерного опустошения деревянной кружки с чаем, мисс услышала странный дребезжащий звук, доносившийся снизу. Вначале, она не придала этому значения, сославшись на паранойю, но когда с лестницы послышался грохот нескольких пар ног, а после в комнату гурьбой ворвались лиходеи, скрутив бедную ошарашенную девушку и напялив на неё мешок из-под огурцов, у той в голове раздался щелчок, как бы невзначай намекая, что что-то идёт не так (по крайней мере, так должно было казаться). — Взяли! Потащили! Смотри, что б не рыпалась! За эту фифу нам полагается добротный куш! — самым громким шёпотом, на какой был способен, проревел верховодящий. — Кто на стрёме?! Куда её девать-то? — прыснул другой подельник, помогая шефу тащить обмякшее тело. — В берлогу, нас малой встретит, — отдал указания муж с дубиной за пазухой, выходя у закоулка через чёрный ход. — Резче! Резче! Повредите товар - пеняйте на себя! — всё повторял главарь, пробегая мимо пустующей подворотни. Подводя итог, спустя около получаса беготни и сдавленных ругательств команда горе-похитителей добралась до своего убежища – притона и рассадника всякой швали, на деятельность которого местные власти закрывали глаза (стабильное расписание откатов в кошельки чиновников играло свою роль). — Фу-ты ну-ты, вернулись, живёхонькие! — поделился своими мыслями низкорослый юноша, удивлённо рассматривая навьюченных бедолаг, — ну-с, братцы, право, не думал, что выгорит. — Тьфу ты, сидит, понимаешь, на жопе ровно и пищит, лучше б пособил, — харкнул на пол мужичок маргинальной наружности, сбросив связанную девчушку на скрипучее ложе. Мародёры-рэкетиры собрались в кучку под крышей угловой комнаты, служившей им импровизированной кухней, и начали судачить, что делать с дамой до сбыта. — Пустим по кругу! Во все дырки присунем, заодно и пар выпустим, — предложил мужичок с зубами, напоминавшие трухлявый покосившийся забор. — Ох, Утырок, побойся Бога, хотя идейка неплохая... — все четверо солидарно закивали и, как истинные джентельмены, предложили младому первым опробовать нетронутый плод, — давай, шкет, сообрази нам задел, а там и мы подключимся. Несказанно радостный в душе, но внешне не поведший и бровью, мальчонка задрал подол платья жертвы и начал было стягивать нижнее бельё, как тут что-то чёрное внезапно сверкнуло возле рук парня, оставив того в секундном замешательстве. — А... — оборвался стон юнца, пока обе его кисти глухо не свалились на замаранный пятнами пол, а из обрубков рук не прыснула фонтаном алая кровь, — а-а-а! — завопил он. — А-А-А! — вторило ему оставшееся в шоке трио, — Что за чертовщина! Горячая жидкость всё продолжала заливать помещение багряной краской, окропляя стены, потолок, мебель и само сборище преступников. А посреди этого животрепещущего зрелища особняком стояла освободившаяся от пут девушка с таким невинным, но в тоже время пугающим образом. Быть может, всё дело в неестественных аспидных, будто дёготь, конечностях, что заменяли ей руки, или же, в расплывшейся сардонической улыбке от уха до уха, или в страшно зачерненной склере с зеленеющим ободком радужки, что придавало лику её угрожающие черты - этого головорезы сказать не могли, отнюдь не от умственной неспособности описать увиденное, скорее из-за необузданного ужаса, охватившего их души в то мгновение. Вот минуло оцепенение, время продолжило ход, следующее движение когтистых лап существа обезглавило корчащегося в агонии мальца, оборвав его мучения. На этом дары покойной смерти закончились, настал черёд бесчеловечной жатвы. Вскоре буквально всё кругом было покрыто слоем крови; она заменила свечам воск и каплями ниспадала с затухшей лампады, на пол вытекло столько жидкости, что теперь это походило на небольшую купель для благословения демонов. По углам были раскинуты вырванные части тел; глазные яблоки, костяшки пальцев, раздавленные всмятку головки органов, кусочки кожи и скальпа, коренные зубы, выкрученные с особой дотошностью. Внутренности изуродованных тел чудовище выжрало напрочь, раскроило черепушки и по чуть-чуть отпило склизкого мозгового вещества. В общем-то, сцена предстала удручающая и особо впечатлительным любоваться ею не стоило. — Кажется, я сорвалась, — с горечью вздохнула миледи, сетуя на собственное невезение, — хуже дня не придумаешь... Сняв с себя всё испоганенное бельё, оттерев с лица тряпьём остатки резни, дева окутала тело слоем тёмной дымки и, о чудо, магическим образом преобразовала его в угольного цвета сорочку и брюки. В таком виде она и доковыляла до дома, предварительно предав огню разбойничье логово, оборвав (как она полагала) все ниточки, ведущие к ней. На утро следующего дня в угрюмой, но колоритной харчевне ретиво беседовали два старых приятеля, делая знатные глотки пива из медных кружек: — Старина, ты только представь, кадрил я, значит, вчера девчушку на празднике, — обратился к хозяину таверны высокий плечистый молодец, облачённый в хлопковую пенулу с капюшоном, защищающую его нежную кожу от солнечных лучей. — Ну и? — с показным безразличием бросил рослый бородач в широких клетчатых штанах. — Ты же знаешь, какой у меня зоркий глаз, вот и заприметил столб дыма на горизонте... — подавшись вперёд, пролепетал загадочный тип. — А, дак ты про погоревшие трущобы что ли? Плевать я на них хотел, рад, что выжгли этот рассадник блуда! — одобрительно покачал головой он. — Обожди, друг, я тебе втолкую, вот побежал я опрометью в самое пекло, мало ли кого в кольцо огня затянуть могло... — держа палец на конце поля головного убора, продолжал муж. — Напрасно это ты, там кроме всякого рванья никого не бывало, должно быть, беглые рабы переполох устроили, — сокрушенно фыркнул трактирщик. — Так вот, залез я на крышу барака, огляделся, вытаращил зеньки и гляжу: девка мимо всполохов проходит, вырядилась вся в чёрное, только волосы багром и отливались. — Гм, Ияр, хватит с тебя эля, бес тебя мутить стал, — отодвинув от стойки кувшин с хмельным напитком, пробормотал шеф. — Ха-ха-ха, может ты и прав, перебрал я малость, — опустив взгляд, заткнулся красноглазый. На самом деле алкоголь на него не действовал, как и любые наркотики и яды — родившись нелюдем, многие из слабостей человечного организма отпали сами собой. В данный момент Ияр был весьма раздосадован, внутри жгло неприятное чувство неудовлетворенности. Не говоря о том, что вчера накрылось медным тазом предприятие по завлечению дев в свои покои, так ещё и берлога на глазах растаяла в огне. Единственное утешение среди этой полосы неудач — встреча с той самой таинственной красавицей, что так запала ему в душу. Воскресенье среднестатистического труженика по обыкновению начинается, как мне всегда казалось, с чашки горячего чая и куска жилистого сала на ломте хлеба. Затем, по идеи, в расход идёт утренняя газета, иногда - короткий, но поучительный рассказ за авторством известного писателя прошлых поколений, а время от времени и полноценный моцион по близ раскинувшемуся парку. То бишь, не жизнь, а лафа. Однако (какая незадача), когда ваш покорный слуга ступил на тропу служения закону, пойдя по стопам отца своего, то ждало его лишь сплошное разочарование. Ни тебе положенных трудовым законодательством часов отдыха, ни заслуженной пенсии, ни всяких социальных льгот и выплат. Хоть бы междугородние поездки на слейпнирах сделали бесплатными, а то стыд какой-то. Но вот беда, у нас так заведено в аппарате: каждой монетке — свой карман, каждому представителю государственного скота — своя мясорубка. А ведь, признаться, я с детства мог похвастаться раздутым чувством добра и справедливости (и пусть тот факт, что когда-то я живьём поедал только вылупившихся цыплят вас не смущает, ибо всяко бывает в жизни, тем более в юности). Право слово, не знаю, что и сказать, мне так нравилось это щекочущее чувство где-то внутри, когда ещё тепленькая, свежая субстанция плескалась в моём теле, потихоньку растворяясь и затихая. Но опять же, эти времена давно прошли, их место заняли иные, более суровые и заковыристые, чем прежде. Итак, работал я в отделе по борьбе с внутренним терроризмом, платили, скажем прямо, не ахти как много, но должность была почётная, знакомые (коих было совсем немного) всегда снимали шляпы при виде меня, разодетого в парадную форму на всяких служебных церемониях и сборах. Случалось это, благо, очень редко и большую часть своего времени я занимался непосредственно работой: выслеживанием потенциальных источников угрозы для безопасности Империи (в основном моего участка, ведь в реалиях разросшейся бюрократии, твой район — твоя крепость, а что там будет у твоего соседа за забором сугубо его дело)... Что-то я забылся. Ах, да, недавно выдался случай прямо-таки из ряда вон выходящий. Только я хотел поджечь запал внутренних распрей в местном синдикате, как вся их база с компрометирующей документацией стерлась с лица земли, буквально. Остались лишь угольки да обрывки обуглившихся листочков, что прежде содержали в себе уйму информации, гарантирующей их хозяевам ночное рандеву с гарнизоном стражи. Увы, нынче осталось ровным счётом ничего путного, а всё благодаря какой-то курве, что взяла и спалила целый квартал города. Слава яйцам, я извертелся и повесил на неё ищейку (к сожалению и она куда-то внезапно запропастилась, но примерное место проживания мы вычислили). Теперь мне предстоит отделить зёрна от шлака и отыскать среди всех подозреваемых одного настоящего. Собственно, приметы у девахи такие: длинные золотистые волосы, средний рост и красота такая, что, лицезревши, хоть в обморок падай. Исходя из задумки, плёвое дело, но нет, сколько ни хожу под сенью ночного сумрака по улочкам-переулочкам, столько и остаюсь ни с чем, единственное, отрыл какого-то извращенца очередного, ссылаясь на достоверные источники, сынишку никому неизвестного землевладельца с запада. Кстати говоря, не исполнилось пацану и пятнадцати лет, как тот успел и мать совратить, и взашей от отца получить, в конце концов обратившись из многообещающего князя в бесфамильного фраера. Вот это поворот судьбы! Как я понял, он ещё и альбинос, и женщины ему как будто сами в штаны лезут, а не наоборот... странно это всё (нет, мне не завидно, я человек нравственно закалённый, повидал много чего на своём веку). В любом случае, оба кадра у меня на прицеле, не было бы этого аврала заботы, касающейся восстановления сгоревших построек и временного жилья для погорельцев, быть может, принялся бы за активные действия, а покамест дел невпроворот, какие уж тут гамбиты, эх! — Милая, ты нас покидаешь?! — оставив на огне котелок с варевом, хозяйка подбежала к собравшейся в дорогу Веренике, — уверена? Не останешься подольше? В наше время путешествовать одной ох как нелегко! — Спасибо за вашу заботу, но я приняла решение и не желаю более обременять вас, — с твёрдостью в голосе заявила она, встряхнув нагромождённую на спине поклажу. — Родненькая, что ты такое говоришь, не стесняешь ты нас ничуть! Мои старческие зеньки не видывали умелиц, подобных тебе, одна ты такая на целом свете! Лучшей постоялицы вовек не сыскать, — изливалась престарелая дама, ведомая материнским участием. — Благодарю, однако мне правда пора отправляться, — смущённо поджав губы, Ника приподняла подбородок и кивнула, — труба зовёт в поход! — Ах, дай хотя бы покушать положу на дорожку! — тут же воспрянувшая баба унеслась к печи, неистово варганить съестное. Встретив непредвиденное препятствие (что, впрочем, повторялось из раза в раз, стоило ей только заикнуться о съезде пред домовладельцами), девушка отдалась всевышней воли, потеряв в итоге час, наполненный слезливыми прощаниями и напутствиями на все случаи жизни. — Счастливого пути! Береги себя да не хворай! — вручив златовласке кулёк с припасами, великовозрастная пара проводила гостью до крыльца, напоследок помахав платком и выплеснув на брусчатку чашку с водою, — примета такая, чтобы сгладить дорогу, — пояснил супруг, улыбаясь. На этом они и расстались; покинув область города, Вереника пустилась пешком вдоль тракта, связывающего полисы меж собой, намереваясь поймать попутного извозчика или присоединиться к купеческому обозу. Многажды она ловила пытливый взор, направленный на неё исподтишка. Заподозрив неладное, маленькая женщина продолжила вести себя как ни в чем не бывало, дабы не спугнуть преследователя. По сторонам от каменного настила буграми выпирали просторы возделываемой земли. Ровно вспаханные поля, исполосованные траншеями и грядками, занимали всю видимую площадь холмов. А проезжую часть от сельхозугодий отделял овраг и ряды высаженных яблонь и туй. — Уважаемый, случаем, не подвезёте? — живо полюбопытствовала у кучера скиталица, пробегая рядом с крытой повозкой. — Запрыгивайте, рады будем помочь, да, Гектор? — обратился сухопарый мужичок к кому-то в телеге. — Валяй, почему нет, — тоскливо отозвался неизвестный, — не впервой попутчика берём, одним больше, одним меньше, какая разница. Закинув мешки со скарбом внутрь кузова, особа устроилась на лавочке рядышком с кучером, откуда увидела белобрысого мальца со скучающей миной. Облачённый в хитон сынишка мелкого землевладельца, которого родитель взял с собой на городскую ярмарку, мягко говоря, не горел желанием покидать насиженное место, где ощущал себя вполне комфортно. — И что я только там забыл, — причитал он, словно маленький ребёнок. — Познакомишься с нужными людьми, увидишь воочию товар, научишься отбирать толковое да брак отсеивать, — настойчиво давал пояснения отец, подстегивая кобылок, — вот вы, мисс, часто на рынке бываете? — Когда в стенах града, конечно, регулярно туда наведываюсь, стараюсь ухватить куль продуктов по сходной цене, — заверила спутница, бросая искоса взгляды на затвердевшие мозоли ямщика. — Вот видишь, а ты как из дому выходишь, тотчас преображаешься в овоща, хоть бы при девушке держался бодрячком, — вздохнул старче, состряпав неловкую улыбку. Разговор ненадолго затих, позволив команде уловить далёкие переклички ласточек, засевших под кронами древ. — Извините, но не могли бы вы меня просветить? — прощупав почву, учтиво продолжила Вереника, — отчего за всё время мы не встретили самих фермеров, а лишь трудящихся на солнцепёке рабов? — Дело в том... — не успел муж слова вымолвить, как негодованием разразился младой. — Спеклись они все, погорели под чистую в годы неурожаев, на плаву остались крупные землевладельцы и обладатели Латифундий, а мелким сошкам пришлось сваливать в города или просить о работе этих самых плантаторов, так хорошо нажившихся на кризисе, — желчно скривился юнец, вылезая из-под крыши воза. — Но а как же государство? Оно ведь должно проводить политику субсидирования, поддерживать малый капитал! — наткнувшись на явное несоответствие теории с практикой, девушка беспокойно вскрикнула. — Про супдирования мы не слыхивали, да и какие там деньги, когда страна в опасности; дикари подступают со всех сторон, а невольники бунтуют и сбегают в леса, — попридержав лошадей, он освободил проезд мчащейся колеснице, — надо затянуть пояса, того и глядишь, перетерпим и наладится. — Глядишь, и издохнем все, не дождавшись перемен, — саркастически вставил Гектор, задорно рассмеявшись. — Чего же тут смешного? — ёрзая на пуховой подкладке, пожаловалась Ника. — Улыбайся, не доставляй беде удовольствия; слышали о таком? — в его тоне мелькнули заинтересованные нотки. — Нет, — солгала она, позволив молодцу пуститься в объяснения. — Коль нас истязает сборище богатеев, а люди у кормила власти позабыли свой народ, остаётся только выжидать, — размышлял вслух парень, пуская взор блуждать по небосклону, — я убеждён; вместе мы сила, стоит только сплотиться, так разнесем в пух и прах зажравшихся чинуш, чтоб все были равны и у каждого всё было. Розопёрстая красавица смолкла, неспешно обмозговывая услышанное. Между тем, беседу вовремя поддержал старче, и двое мужчин пустились в разглагольствования на тему политики и незавидного удела маленьких людей. «Не тот злодей, кто ворует ради куска хлеба, но тот, кто довёл его до такого, — рассуждала она, — лиходеи таятся под личинами добродетелей; скучковавшиеся бонзы, прогнившая аристократия, шайки духовников — отбросы общества, достигшие вершин и замуровавшиеся там, — поглаживая кончик завитой косы, путница генерировала заключение, — власть есть порождение зла, есть страшнейший обольститель, она отравляет душу, искажает ценности, умаляет мораль». — Власть — это наркотик, кто попробовал его хоть раз, отравлен ею навсегда, — поставила точку в размышлениях светловолосая. — Верно!.. постой, что? — осекся сын, сбитый с толку. — Понимаю, — хмурил брови мужик, пытаясь уловить смысл сказанного. — Ой, — пискнула дева, заливаясь краской, — виновата, пожалуйста, продолжайте... Солнечный шар медленно, как бы сонливо выплывал из-за краешка горизонта, помаргивал, зевал, постепенно отходил от сладостных объятий дрёмы, усеивая нежными лучами утреннего света земные просторы. Вначале вскользь, даже ребячески, бросал охапку золотого сияния на вершины заснеженных гор, переливаясь там, играючи усыпаясь в искорках. Далее, будто смекнувши, что делу – время, а потехе – час, начинал поспешно, слегка судорожно оттягивать с подножия каменных твердынь покрывало темени, отгоняя вездесущую тьму в укромные омуты, где ей и место. Мало-помалу разбухая, изгоняя иль впитывая мрак, живящее свечение разливалось накатом по полям и лугам, щедро, по-доброму одаривая природу бодрящим теплом, тормоша свернувшиеся клубочком звериные тельца, распахивая цветочные бутоны. Излучиной растягиваясь по кромке лесов, оно завесой обхватывало потаённые овраги, вызволяло из сумрака древние гроты, обрамляло мерцанием всяк сникший родник да журчащий ручей, где кристально чистая вода, какая бывает лишь в укрытых сколами первородных глыб лощинах, денно и нощно баюканная шёпотом сокрытых дуновений, промывала себе махонькую дорожку сквозь недры пород, извиваясь, ластясь, подтачивая камень, упорно налегая на своды и стены пещер, вгрызаясь в слабые отметины, вызволяла себя на свободу. Втекая в ширь равнин, серпантином извиваясь меж возвышенностей, юная река протягивала корни, подпитывалась стекающими с гребней долин потоками, размягчалась, мутнела, а ниже по течению потихоньку возвращала изначальный облик. Посреди расходящейся кругами зыби белели оголённые островки грудей, розоватые соски которых вздымались кверху, как жерла потухших вулканов. Тело девицы дышало свежестью; недвижимое, оно покоилось в отражении плакучих ив, прикрытое от посторонних глаз вьющимися ветвями. Кружась в водовороте у поверхности рыбной ямы, дева расслабленно выжидала; возвращаться без добычи она была не намерена. В мгновение достигнутой нирваны, когда живность наконец свыклась с плавучим бревном, Ника сделала свой ход. Напрягши мускулы и выгнув спину, она нырнула в пучину тёмных вод, на ощупь лавируя меж подводных коряг, проникая в гнездовье речных обитателей. Над кромешным мраком, куда не проникал и самый завалявшийся лучик дневного света, властвовали мастодонты глубин; усатые сомы, зубастые судаки, чешуйчатые жерехи и прочие пресноводные чудики. Здоровая рыбина играючи боднула ныряльщицу, как бы присматриваясь, изучая молодую плоть, в ответ на что Ника кувыркнулась и схватила хищника за жабры. Поражённое вопиющей наглостью создание кинулось петлять по илистому дну потока, брыкаясь, то и дело разворачивая корпус, норовя скинуть нахальную наездницу. К счастью, барышня оказалась крепким орешком; плотно сжав плавник, она потянула монстра вверх, к кромке водоёма. Измотав могучего усача часовым заездом, Вереника сплавила обессиленную тушу до отмели, где затянула её в камыши и, взвалив на плечи, потащила в лагерь караванщиков. Тяжело описать выражения лиц странствующих бардов, купцов и наёмников, ставших невольными зрителями небывалого действа. Маленькая женщина тащила на спине ношу, что в разы превышала её собственный вес, и при этом бодро перебирала ногами по запыленной тропе. Люди таращились, округлив от недоверия очи; кто-то даже пронзительно взвизгнул — его слишком больно ущипнули за окорочок. Организатор проказы мигом юркнул в столпотворение обомлевших мужиков и был таков. Однако порывчатый манёвр не смог ускользнуть от намётанного взгляда затаившегося в прибрежных кустах магистрата, внимательно наблюдавшего за представлением. Он исчез, рассеявшись по ветру, напоследок пройдясь немым укором по сборищу истуканов и бойкой девчушке. Что за гадство; посылать человека в возрасте трястись через полстраны на невесть каком транспортнике. И с чего бы вдруг! Дескать, мой прокол, что у пары-тройки горожан жилища в полешки обратились. Ишь бельмо на глазу; треклятые бедняки удумали... посмели вылезти из своих нор; сидели бы дальше, сгорали бы дотла, — а то как же! Нет, расплылись, глаза мозолить стали, надобно стало какого-нибудь фраера подвести под цугундер; собственные ошибки признавать у нас не принято, авось, пронесёт, и не нас, так его повесят!.. Мать моя роща, куда же меня занесла нелёгкая, надоумили злые языки тружеников честных со свету сжить! Ах, чёрта с два треклятым пасквилянтам удастся воплотить въявь извращённые свои чаяния, сенат не потерпит произвола... наверное. С другой стороны, каким макаром мы пришли к тому, что встаёт вопрос об адекватности руководящих инстанций? Нешто в них не осталось и грамма чести? Ни отголоска совести? Плевал я с высокой колокольни, не дождутся! Аеолос Орасский будет стоять до конца; нет такой ноши, что не вынес бы человек, тем паче служитель закона. А зажравшимся олигархам кукиш с маслом! — богатств нации нахапали и тухнут, никакого спасу нет: пиры да мотовство, куда же боле?! Думаете, они добровольно поделятся яствами со стола? Опомнятся и начнут раздавать блаженные права? Хер там плавал, доложу я вам, скорее вымрут, но утащат власть с собой в могилу. Эх, что тут сделаешь... Отыщешь отдушину? Положим, вариант сгодится, как говаривают, каждому своё. Моё избавление от печалей приходит исключительно в процессе поглощения пищи, то бишь; люблю вкусно поесть. И раз уж такое дело, походная еда меня прельщает поболее всего, ибо ей сопутствует незабываемая обстановка. Усевшись на мягкой перине внутри обоза, раскрываешь приготовленный кулёк со снедью, достаёшь оттуда варёное яйцо и мерно, с чувством, смакуешь мгновения прелюдии, когда с заветного яства спадают кусочки скорлупы: медленно-медленно, кусочек за кусочком оголяется мягкая область белка, пока совсем нагая она не покрывается лёгкой посыпью соли. Столь вожделенная пища попадает в рот, тает на языке, крошится под напором зубов и, расплываясь, перетекает в пищевод, питая организм. Помилуй меня боже, лишь ради этого можно вытерпеть все беды и горечи жизни! Во имя сочного и питательного кушанья, во славу наваристых супов, сытной похлёбки и ароматного вина! Да что там выпивка; обычная вода после добросовестного труда заменяет манну небесную — так она сладка. М-м, запах свинины на костре, впрямь блаженство. Одна загвоздка — прожилок много, помнится, пробовал я сало у северного воеводы: буквально расплылся перед ним от наслаждения. Оно-то меня и погубило: разгрызая кусок мяса, я с неистовой силой прикусил язык. В первые мгновения казалось, что я проткнул его насквозь; боль была невыносимая, но в моем чреве не зародился и писк. Переборов чувство обиды, я сконцентрировался на полости рта. Трудно представить всю ненависть и злобу, которую уважающий себя человек питает к комочкам пищи, заполнившим всё пространство вокруг языка, зубов, забившимся в распухшие щеки; они точно кричат: «мы твои личные враги», пока вы спешите расторопным шагом к зарослям кустарника, безостановочно сплёвывая частички крахмала, белка и чечевичной каши. По итогу, выходит промыть поражённую область проточной водой, очистить её от назойливых раздражителей, пока вы не остаётесь один на один с кончиком, испещрённым кровоточащей раной. Послежде меня, правда, порадовало, как быстро затянулся рубец, но настроение происшествие попортило знатно. — Эй, недоносок, чего глаза разул, дрова тащи! — раскатистый бас прорезал затихшую атмосферу хутора, невольно притянув взгляды путников к своему источнику. То был воистину огромный муж с чёрной, как сгоревший пирог, бородой и такими же угольными бровями. Шевелюры у него не было: округлая темень головы светилась нежной, шоколадного оттенка, кожей. Волосатые пальцы и выпирающие из-под парки бугры мускулов придавали мужчине богатырский вид; длинную линию рта окружали широкие скулы и повисший нос, вскользь то и дело мелькала добродушная улыбка, однако человеку боязливому бы показалось, что в ней чересчур много зубов. Амбал стоял на скорую руку сколоченном помосте, посылая одни жаргонизмы за другими в сторону капюшона, что ковыляет с охапкой прутьев на плечах. — Дрова да дрова, какая это дюжина поленьев уже? Никто не знает, никому нет дела, а я корячусь как проклятый, — рассуждал Ияр себе под нос, тупо обваливая взгляд об носки чунь, — оправлюсь-ка я в путь за той девкой: без денег, без плана, без средств передвижения, блестяще! Пора бы давно усомниться в своих умственных способностях… и ведь прет и прет, куда уж ещё?.. — Добгого вечега, бгат, позвовь раздевить твою ношу, кови тяжево, — нежданно рядом с героем прошмыгнул худощавый на вид мужичок, чья длинная спутанная борода, топорщащаяся в разные стороны, напоминала соломенный веник, обставленный со всех сторон щетинками пыли, комками мусора и остатками кушанья. Сухой и изрезанной ветрами волос под нижней губой расплывался ржавым пятном книзу, а жидкие пряди седых волос обступали лоб стороной, открывая солнечным лучам полянку для игрищ. Сам скиталец шагал бодро, в ногу с не сбавляющим темпа молодцом; поступь его была легка, но в то же время в ней чувствовалась незыблемость, обусловленная житейским опытом. — Благодарен, старче, — не устояв перед обаянием этого возрастного альтруиста, укрытый в пенулу парень отступил, позволив разделить с ним груз, — откуда будете, если не секрет? Ваш говор редко встретишь в здешних краях. — Твоя пгавда, я гогец, годом со сквонов ггяды Авьвавьди, — откликнулся он, поднимая своими костлявыми, искривлёнными многочасовыми переродами по узким тропинкам перевалов ногами шлейф пыли с дорожки. Ияр пробежался взглядом с ног до макушки старика, приметив скрученную спину с горбинкой и узкие скосы плеч, переходящие ниже к иссушенным культяпкам рук. Исхудалый облик позволял предположить какие невзгоды пришлось преодолеть последователю Агасфера, чтобы оказаться там, где он поныне есть. — Позвольте узнать, не знакомы ли вы, часом, вон с той девушкой? — стрельнув глазами вкось, альбинос быстро сменил угол зрения, дабы ненароком не пересечься взглядом со стоящей на холме особой. — Ежеви память меня не подводит, она пгибыва на сей пватц по геке, чтоб восповьзоваться усвугами фвотивии купцов, — протараторил он, перегоняя спутника. — Значит, сплав по течению? Но куда? — пнув носком ботинок лежащий на пути камешек, глухо вопросил юнец. — Ниже загосви гогодами бегега, а мавясь на севего-восток стоят вевикие Кастгадеи, повожим, её в те кгая несёт, — выпятив губу, проговорил дед. — Понятно… Спасибо за наводку, — нелюдь поблагодарил компаньона и вразвалочку поковылял вслед за ним. К вечеру лагерь на склоне возвышенности, примыкающей к притоку реки Ивинг, был возведён, и разношёрстные фигуры, шатаясь по палаткам, проверяли запасы провианта, состояние личных вещей, необходимых для длительного судоходного перехода, отпивали из бурдюков глоток за глотком ароматную поску, громко хохоча под луной. В зрачках каждого мужлана: будь то отрок аль миссионер, извивались огоньки костра, полыхающего в центре импровизированного стана. Меж тем, абстрагировавшись от общего настроя, под покатым холщовым укрытием копошилась в раскрытом кофре Ника. — Коллекция вязанных наузов, драный зипун, лорнет без оправы, — шептала дева, перебирая руками сундук с ценными вещицами купца, расположившегося в сей обители, — мусор, дешевка, хлам, помилуй меня бог, сплошная рухлядь, а не товар, где стоящие диковинки? — бурчала она, продолжая недоверчиво узить глаза, точно жена, подозревающая мужа в измене. — Свезло! — взвизгнула от радости незваная гостья, перекладывая себе в подсумок приглянувшееся добро: пиксиду искусной отделки и обоюдоострый кортик в богато украшенных ножнах. К сожалению, в это мгновение полог шатра приподнялся, и внутрь пожаловал хозяин пристанища, заставив златовласку испариться в тени. — Я и подумать не мог, что вы промышляете торговлей, — изумленно пролепетал парнишка с гранатовыми очами, рассматривая расставленные по углам ящики. — Всякое дево подвогачивается, покамест пегебиваюсь с места на место, вымениваю бездевушки по сходной цене, — объяснил старче, присаживаясь на ковёр и предлагая то же и посетителю, — вагенье из кизива попгодуешь? — С удовольствием, — обратив внимание на выпирающий из краёв ящика лоскут, выдал долговязый. — Матушка в догогу повожива, наказав раздевить с погядочными вюдьми, — Ияра несколько смутило, что его признали достойным; однако он сдержался и расслабленно откинул ворот капюшона. — Угощайся! — старче подал светловолосому фарфоровый стакан. — А вы тут, случаем, инвентаризацию не проводите?.. — зыркнул муж с бледным, как у паяца, лицом и указал на беспорядочное состояние шкафов, прежде чем неловко замолкнуть. Безмолвие сотряс звук разбитого стекла: — Вай атуна! Пгопади всё пгопадом!