Куколка

      Славина съёмная квартина находилась в самой дальней части города, дорога к ней лежала через лес и железную дорогу, ночью никакой транспорт не ходил, а пешком пиздовать было около часа. Платил за неё он немного, но и дома практически не ночевал, каждый раз находя какого-нибудь знакомого с которым перетирал за жизнь или упарывался до самого утра, честно засыпая на любой предложенной поверхности. На этот раз список знакомых подошёл к концу, будить кого-либо в три часа ночи он не рискнул, поэтому поймал такси и двинул в нужную сторону. Расставаться с крупной суммой за всего лишь одну поездку ему не улыбалось и царапало сердце, но Слава чётко решил выспаться перед завтрашней ночью.       На закрытые тусовки попадал он не часто и каждой возможностью пользовался, как будто бы больше ему никогда такого не предложат, и ведь в некоторых ситуациях этот страх не был лишён смысла. Такие тусовочки состояли из людей, зарабатывающих в день столько, сколько Слава пытался наскрести за год. Может, и не с таких размахом, но что те люди ходили с дорогущими золотыми часами на руке, на которые обычным людям было работать день и ночь несколько лет — было чистейшей правдой. Слава не хотел чего-либо пиздить или вынюхивать чужие тайны, он просто хотел хотя бы денёк побыть среди элиты, посмотреть, какие там люди, поболтать с ними, может, и предложить свои услуги, но это далеко не на первом месте. Личные ощущения, которые он получит, стояли на первом месте.       В каком-то смысле, быть среди них, было его искренней мечтой. Ходить в дорогие места, не смотреть на ценник, кататься на дорогих машинах в любое время и в любой конец города, а то и в другой конец страны. Не думать о том, насколько испорченная еда в ближайшем круглосуточном магазине и через сколько порвутся новые штаны.       Слава с осторожностью относился к каждому золотому билету в своей жизни, но никогда не выпускал их без веского повода. Когда ему за одну ночь предложили двести тысяч рублей, он думал лишь о том, как бы его не прирезали, а когда удостоверился в честности покупателя, сразу же согласился на сделку и без возражений лёг под незнакомого мужчину. И так каждый раз — если не было опасности для жизни, он с готовностью соглашался на что угодно, только если цена того стоила, конечно. Косарей за двадцать он не был готов терпеть унижения, но были готовы его девочки и мальчики, и он этим пользовался, с их денег брал долю себе. Это просто бизнес, ничего личного.       И вот, завтра он попадёт на закрытую тусовку, пятый раз в своей жизни. На одной прошлой ему повезло завести знакомого, который потом нехило помогал с добычей наркоты, в остальные же просто неплохо провёл время, не среди сброда, а среди элиты.       От этого раза он много чего ожидал. Настолько, что придя домой, не смог сразу лечь спать. Старая микроволновка сама по себе пиликнула, заурчал холодильник из прихожей. Тёмные разбитые половицы скрипели от каждого шага. На жёлтых в цветочках стенах, грязных и выцветших от старости, ползали мухи, порой отлетая подыгрывать музыке холодильника.       Слава пошёл на кухню, отворил оконные деревянные ставни и вдохнул морозного утреннего воздуха. Пепельница в виде использованной баночки из-под кофе была переполнена, пепел пристал к подоконнику, для нового бычка не было места. Слава выкинул содержимое пепельницы в окно и чиркнул зажигалкой. Хотя давно уже появились нормальные механические, он покупал те, где нужно было крутить колёсико. Его расслаблял звук и сам процесс. Втянув в себя дым, стал по полочкам раскладывать свои планы на завтра. Вид за окном с серой зеленью и болотными домами вызывал лишь вынужденную улыбку и больно скрёб за сердцем. Он надеялся рано или поздно покинуть эту топь и больше никогда не возвращаться к жизни на самом дне. За мыслями о возможной лакшери жизни закончилась одна сигарета и пошла другая, а в грудине загорелся голодный огонь.       Глаза были уставшими, покраснели у кончиков, в желудке кроме алкоголя почти с самого утра ничего не было. Из еды в доме были только яйца сомнительной свежести и макароны. Слава докурил и стал рыться по шкафчикам, в одной из шухляд, которая чуть не слетела с петель от внимания к себе, лежал древний красный доширак. Это был целый суп, не то, что макароны — Слава был рад своей находке, поставил чайник и залип в телефоне.       Старшая сестра вчера спрашивала, когда он заглянет в гости. Мать от себя и от лица отца выражала беспокойство и просила вернуться домой. Сообщение было отправлено неделю назад, прочитал его Слава только спустя два дня, а теперь сидел и ломал голову, что можно было ответить. Совсем уж пропадать ему не позволяла совесть, было что-то такое взращенное в нём с детства. К сожалению, он вырос в любящей и бедной семье. Себе Слава ставил это в минус, потому что настоящей тяжёлой жизни не прочувствовал, но и лёгкости с радостью от жизни совсем не получил. Ему слишком хотелось быть не таким, как другие, быть крутой и неординарной личностью, стать которой, по его мнению, он мог только здесь. На дне. Все его кумиры проходили тяжёлый путь, начиная отсюда. Они были бедными и злыми от бедности людьми с огнём в глазах. И у них всё получалось.       На плите стал свистеть чайник. Слава оторвался от своих мыслей и лениво поднялся с хлипкой табуретки. Залил доширак и сел обратно, прислонившись к стене затылком.       Порой ему не хватало времени подумать о себе. Понять, куда и зачем он завёл сам себя, в какие дебри — и зачем? У него были все шансы на нормальную жизнь, а он отказывался от этого. С какой-то стороны это был его личный протест, он так становился собой настоящим. То, что он делал, уже было им — в любом действии не было фальши, только хитрость и искренность.       В любом случае Слава уже был собой доволен. В грязи он закалил себе характер, укрепил психику, научился различать людей и правильно себя выставлять. И это был далеко не конец, его история только писалась, а он был тем сумасшедшим художником, который лепит ухо на глаз и называет это абстракционизмом и современным искусством.       Поев, Слава пошёл укутался в старый мешковатый свитер, и сел у холодного окна на полуразваленный диван, за ним стоял шкаф из тёмного дерева, единственный не ветхий в этом месте, в нём хранились самые ненужные вещи, при необходимости оттуда что-либо достать нужно было двигать диван. Необходимость возникала не чаще раза в месяц. Себе под пояс Слава положил сальную подушку, на ноги накинул тонкий плед, в руки взял украденную у друга книгу, и стал читать, щурясь с каждой страничкой всё больше. Сухим уставшим глазам в темноте читать было настоящей пыткой, но он всё равно мучал их и себя. Отложил книгу, только прочитав сорок страниц, зевнул, пошёл отлить, покурить и наконец лечь спать.       Проснулся к двум часам дня, сразу схватился за телефон и стал всех обзванивать. От незакрытого окна с кухни дул прохладный воздух, Слава стоял в чёрных носках, поджимал ноги и упрямо курил сигарету за сигаретой, пока не истощилась пачка. Желудок сковало болью, но, несмотря на это, он был с огромным запасом сил и улыбался покосившейся тумбе искренне, ровными пожелтевшими зубами. День начинался прекрасно — он договорился со всеми, с кем хотел. Осталось только привести себя в порядок, убить до семи часов вечера время, и приготовиться к этому шикарнейшему чувству равенства с людьми намного богаче себя.       Напевая любимую песенку под нос, Слава позвонил и заказ себе две пиццы, почистил зубы и в ожидании доставки стал отдраивать ванну. Когда результат его более менее устраивал, вылил полшампуня и включил кран. Пока наливалась вода, пришёл курьер, позвонил знакомый, попиздели минут пятнадцать о всякой чепухе. Распрощались. И вот, наконец, как он и хотел с утра пораньше — устроился в пенную ванну с вкусной, правда уже остывшей, пиццей и включил на телефоне недавний понравившийся ему альбом.       За пустым лежанием в ванне и не заметил, как прошло время. Когда поднялся, ополоснулся и почистил ещё раз зубы, нужно было выходить и ехать на место. Десять минут и готово. С одеждой повозился, нашёл дорогую на вид толстовку и новые джинсы. Кроссовки вытирал влажными салфетками, а то выглядели совсем уж непрезентабельно.       Обрудов оглядел его придирчивым взглядом и недовольно сморщился, зато девочек и мальчиков оценил, некоторых только переодел и накрасил получше. Его вживую Слава видел третий раз в своей жизни и не мог не улыбаться. Обрудов был не особо высоким человеком, коротко стриженным, с серыми оскорблёнными глазами и тонкими никогда не улыбающимися губами. По возрасту он перегонял Славу лишь на пару лет, ему скоро исполнялось тридцать, но от нервов на его лбу уже залегла складочка, которую уже никак нельзя было убрать. Одевался Обрубов всегда презентабельно, на этот раз на нём была шёлковая рубаха с принтом пляжного пейзажа, и чёрные широкие брюки, на них был значок лейбла. По скромным Славиным подсчётам одни эти штаны стоили не меньше ста кусков.       — Господи, может, не будешь позориться? — пробубнил Обрудов Славе, пропустив в автобус последнюю эскортницу. — Тебя ж там сразу помоями обольют.       — Пока это делаешь только ты. Мы уже договорились, не сходи с рельс.       — Я предупреждаю. Залезай, уже отправляемся.       — А покурить перед отъездом?       Обрудов во взгляде на Славу постарался изобратить всё, что он о нём думал, но отчего-то вдруг достал из кармана пачку дорогих импортных сигарет, выудил себе и протянул, угощая. От такого подгона Слава не стал отказываться, ловко взял себе одну чёрную сигаретку и сразу закурил, чиркнув два раза зажигалкой. Курить богатство ему нравилось, каждый вдох и выдох он растягивал, смакуя удовольствие. Разница вкуса для языка не ощущалась, но дорогая этикетка и вычурная обмотка делали своё дело.       Они забрались в автобус и поехали. Слава улыбался, глядя в окно на прохожих. Идут своей жизнью и не подозревают, куда он едет. Куда едет неприметный белый автобус с тёмными окнами и кто сидит внутри. Ехали недолго и со всеми удобствами. Эскортницы и эскортники шептались друг с другом, наводили на себя красоту, писали что-то в телефон и дули губки на чужие слова. У них у всех был прелестный вид, Слава смотрел и не мог насмотреться. Глаз, любивший оба пола одинаково сильно, радовался от стройных тел, кукольных личиков, шелковистых волос и дорогих откровенных нарядов. Девушки протягивали тонкие ножки, обтянутые чулками, в туфельках, парни показывали эстетичную шейку с выпирающими ключицами. В таком окружении Славе хотелось быть султаном многожёнцем, он бы каждой малышке уделил ночь и каждому парню лично отсосал, в качестве поощрения за их смазливое личико. Но всё это было лишь несбыточными мечтаниями, которые на деле пропадали довольно быстро. Свой гарем он собирать не хотел, и вообще пока что не искал человека на всю жизнь, хотел сначала чего-то добиться, а потом уже девок кадрить или солидным дяденькам хуи сосать.       — Ты слишком много лыбишься, — подозрительно сказал Обрудов. — Что принял?       Слава с улыбкой до ушей хлопнул в ладоши и достал из-под чехла телефона марку, положил на язык и скатился вниз по сиденью. Они сидели друг напротив друга, Обрудов всё видел и знатно оторопел от таких действий. Покрутил пальцем у виска и обозвал Славу «чокнутым нариком».       — В приличное общество нужно заходить либо с ноги, либо под марочкой, — лениво отбил Слава. — Это на случай, если уровень серьёзности будет предельно высоким. А так не робей, я умею держаться на ногах и вусмерть пьяным. Ты забудешь обо мне сразу, как пропустишь меня в зал.       — Надеюсь, а то худо тебе будет, — под нос сказал Обрудов и залез что-то написать в телефон.       Слава любопытно оглядел его телефон самой дорогой модели и хмыкнул. На шею заползла зависть и стала нашёптывать на ухо как нужно было торговаться и как дальше себя вести. К сожалению, серьёзным человеком Слава был всегда в последнюю очередь, он был рад только отдыхать, не берясь за что-то чересчур серьёзное, поэтому все его построившиеся за пару минут грандиозные планы рухнули, разбившись о его разгильдяйский характер и лень.       Клуб «До зимы» с улицы Слава уже видел, но внутри никогда не был. Это было архаичное на вид место, серые невысокие дома и покатые крыши, красивые фасады, с резными цветами и пилястрами; подвесные чёрные фонарики, будто бы со свечой внутри; полуобнажённые деревья; аккуратные клумбы в мастерски выделанных кашпо; плитка без сколов и трещин, словно вчера положили. И неприметная трёхсотлетняя дверь из дерева. Никаких табличек и надписей — затеряешься, если не знаешь, где искать.       Они вышли гуськом из автобуса и направились внутрь дома через арку, прошли немного и стали спускаться вниз по высокой неудобной лестнице, где их ждала небольшая чёрная дверь, которую открыли на пятый стук. Обрудов что-то сказал открывшему человеку на ухо, кивнул и повёл процессию дальше. Слава замыкал колонну и в отличии от других так просто не прошёл, на входе его обшманали и отобрали телефон.       Обрудов стоял у стенки, сложив на груди руки, и контролировал. Всё проходило под его строгим присмотром и только по его слову. Славу это восхищало, он и мечтать не мог когда-нибудь быть кем-то настолько важным и крутым, а таких людей очень любил и хотел иметь с ними как можно больше общего. Отобранным телефоном он не расстроился, процедура была понятной и знакомой, во многих местах, содержащих слишком много секретов своих гостей, были подобные условия.       — Правда не взял с собой запрещёнку или в трусы спрятал? — подняв бровь, спросил Обрудов.       Слава ему широко улыбнулся, насколько мог широко, и покивал несколько раз.       — Да не взял я, у меня её не так много, чтобы её ещё и конфисковывали.       — Зачем тогда сюда пришёл, раз не для торговли наркотой?       — Девочек предлагать, — промурлыкал Слава и подошёл к нему ближе. — Посмотреть, как люди успешные живут, позавидовать и сдохнуть от зависти ебучим ноунеймом.       — Я не понимаю шутишь ты или нет. Ах да, мне же похуй. Телефон получишь на выходе, записан на Мармеладову, пароль пять нулей.       — А изменить его нельзя?! — возмутился Слава. — Кто его вообще придумывал?       — Я, — самодовольно ответил Обрудов и сурово оглядел его лицо. — Изменить нельзя. Веди себя прилично или охрана закончит твой круиз раньше времени.       Выдав эти наставления и другие своим подчинённым, он отправился дальше. Шёл важно, выпрямив спину, но пружинистой походкой. Слава полюбовался его уходом, вздохнул и пошёл в зал. Нужно было пройти узкий коридор, в котором стены и пол были сделаны из железа, а вернее, что из какого-то похожего металла. Ближе к концу кишки было совсем темно и довольно тихо. В конце была железная дверь, довольно лёгкая, а за ней бархатные шторки бордового цвета, до самого пола. Слава вышел из-за них, словно артист на стену.       Яркий свет его ослепил. С высокого потолка свисали королевские люстры, на них отблёскивал и кружился белый сапфир. Между столами было достаточно места, чтобы разговоры оставались приватными, сама зала делилась на несколько секторов, была одна полноценная сцена, несколько маленьких пьедесталов с пилонами. Этажей было два с половиной, но на каждой четвёртой ступеньке шло ответвление, из-за чего столы распределялись равномерно по нарастающей, таких отходящих лепестков было пять, остальное было на одном уровне. Слава обошёл всё место с интересом рассматривая суетящихся официанток. На них были короткие юбки и настолько тесные кофты, что грудь торчала, как у настоящих эскортниц. Длинные тёмные чулочки и стильные туфли обворожительно смотрелись на их прекрасных ножках. Слава думал, что попал в рай, но беспокоился, что приехал слишком рано. Людей толком не было, столы накрывались, свет ещё не отрегулировали. Пришло только несколько старых человек, и один молодой парень торчал в телефоне за огромным столом.       Сразу лезть к здешнему контингенту было дурным тоном даже для Славы, но ему было скучно без телефона и собеседников, поэтому он решил поприставать к одинокому парню. Подойдя ближе, он различил, что одиночке было около двадцати лет, на его шее была набита татуировка в виде странных символов и молнии, под рукавом толстовки виднелась ещё одна чёрная татуировка в виде чьей-то морды.       — А в котором часу веселье начнётся? — непосредственно спросил Слава, поставив руку на стол.       Парень отнял серые глаза от телефона и быстро его оглядел, сморщился секундно, пожал плечами и вновь скрылся в телефоне. Слава на одну только чёрную макушку коротко стриженных волос и смотрел. Разочаровавшись от общения с молодёжью, он пошёл донимать стариков, и это вышло намного удачнее.       Наверху, почти за самым высоким столом, сидело трое мужчин семидесяти лет или около того. Один был совсем старым, цена ему была — лет восемьдесят. Они приветливо улыбнулись новой компании, посадили Славу рядом с собой и стали спрашивать о разном, обыденном и странном.       Сперва абстрактное — кто таков, зачем пришёл, чего добился, а потом вопросы стали загонять Славу в тупик. У него спрашивали, как часто он ходит в церковь, сколько раз в день ходит в туалет, не встречался ли ему когда-нибудь брат Андрей, и не пояснив, что это за брат такой, они стали подхихикивать и сбиваться с мысли. Самый старый из них норовил погладить Славу, и если ладонь на своей руке он стерпел нормально, то вот на коленке был для него уже перебор.       — А сами вы кто, дяденьки? — с острым прищуром спросил Слава и поддался вперёд, как нападающий коршун.       Старички опять захихикали и закачали головами.       — Был я когда-то судьёй, — пропел дряхлым голосом один из них. — Хорошие ж были времена. А сейчас что?       — А сейчас что? — подтвердил второй старик, подхватив беседу в свои морщинистые руки. — И не ходят ведь уже люди в церковь, не водят туда детей. Маленьких и красивых, честных и невинных. Сидят только тут, сидят и что?       — И что? — покачал головой первый. — Какие-то песни бубнят, ни слуха, ни голоса!       — Ни слуха, ни голоса! Правильно, Кирилл Михайлович, хорошо сказано. Что нет ничего в этом, души нет у молодёжи этой.       Старики продолжили свой диалог, не вплетая в него Славу, а тот и был рад посидеть да послушать трёх старых маразматиков. Каждый был нечист перед законом. Судья засадил много невинных людей, сам же признался в этом с приятной улыбкой, церковнослужитель совратил не одного ребёнка, а третий старик был полицейским, после чего отправился очищать свою душу в ту же самую церковь, где работал второй. Про свои преступления он не рассказывал, но, учитывая круг, в котором он сидел и его узкие тёмные глазки, ожидать от него чистой репутации не следовало.       Минуту на пятнадцатую с ними стало невыносимо скучно, да и ладонь одного старика с бульдожьей мордой, вечно лезущая на коленку, стала слишком раздражать, поэтому Слава распрощался со своими собеседниками и пошёл вниз к столам. Взял бокал воды и стал пить. Людей за время разговора поприбавилось, пришли люди в смокингах среднего возраста, у них были суровые лица, поэтому к ним Слава лезть не стал. Побродил по залу ещё пятнадцать минут, наблюдая за каждым входящим краем глаза, изучил стены, ассортимент алкоголя и еды, удобство диванов и в целом дизайн интерьера.       Настроение у него было превосходное, а тело всё равно било на озноб. Сказывался откат от марки и нервозность от посещения запретного места. Ему так сильно хотелось сюда попасть, что он уже и забыл для чего, как себя нужно держать и хотел уйти домой, пока не совершил какого-нибудь эпик-фэйла. Единственное, что он точно понял — нужно было дотерпеть до музыки и темноты, тогда разговоры пойдут более откровенными и наркоту будет достать намного легче. Пусть у неё и стоимость будет раза в три больше рыночной, ему необходимо было нюхнуть или что-нибудь подложить под язык, и таблетка глицина ему бы никак не помогла.       Скитаясь по залу в одиночестве, он ловил на себя недовольные настороженные взгляды, и было за что. Неизвестный пройдоха в дешёвых шмотках и объёбанный на вид ходит среди честных, по их скромному представлению, людей, пытаясь что-то вынюхать. И пусть даже не пытаясь, а Слава не пытался, впечатление о нём у окружающих складывалось совсем не положительное. Как в этом месте было завести какие-либо связи, было непонятно. Пройдя без всякой цели ещё один раз насквозь весь зал, Слава наконец смог выдохнуть с облегчением — начали гасить свет и из умело запрятанных колонок полилась пока что спокойная музыка. Представление начиналось, Слава встал возле стеночки как можно дальше, в самую тень, и стал смотреть на сцену.       Смотрел недолго, на неё вышел невысокий человек со светлыми волосами, у него была короткая борода на пухлых щёчках и большие честные глаза зелёного цвета. Он только вышел и уже встал в такую позу, будто бы устал, пошуршал микрофоном, достал из кармана дизайнерского пиджачка белый платок и вытер блестящий от пота лоб.       — Господа, господа и дамы, — проговорил он спешно, как бы пытаясь припомнить умение разговаривать. Но остановился с надутыми, как у рыбы, губами, вытер переносицу и глаза, выдохнул шумно в микрофон и продолжил: — Господа и дамы, я вашему вниманию хочу предоставить отборную музыку. Сначала несколько выступлений, девочки, выходите, давайте, потом у нас в программе изысканная еда и музыка, чтобы вас не отвлекать. А первой у нас на сцене будет наша звёздочка Наташенька, давай, золотце, выходи, спой, как ты умеешь.       Ведущий в последний раз вытер свой лоб, махнул платком и передал микрофон стройной девушке, вплывающей на сцену плавно и грациозно, раздаривая в зал очаровательные широкие улыбки. Её белые до лопаток волосы походили на парик, но об этом можно было забыть, глядя на её шикарное платье. Красное с драгоценными камнями, чёрными рюшами и другими незаметными, особенно издалека, деталями, которые делали платье невероятно красивым и дорогим.       Стоя и наблюдая за представлением, Слава понял, что попал бесплатно не просто в высший свет, тёмный свет, но и на концерт с хорошей закуской, и так обрадовался своему везению, что перехватил у первой же официантки бокал и выпил его залпом. Танцевать особо не шли, только на третьего исполнителя более молодые представители клуба решили оторваться, вышли на свободное место по центру зала, стали двигаться, безбашенно или довольно мастерски, и приставать к крутившимся на пилонах дамам. Манеры у юношей были плохими, а ведь они ещё толком не набрались и не перепробовали все вкусы запрещёнки. Слава в очередной раз убедился, что сделал правильный выбор, не пойдя в эскорт услуги. Деньги там могли быть очень хорошими, но возиться с подобными людьми, терпеть на себе их звериные тупые взгляды — было слишком оскорбительно для Славиной гордости.       Почувствовав себя легче, практически на волне клубной музыки, Слава закорешился с несколькими долбаёбами двадцати годиков, выпросил у них одну дорожку банковской картой и показал, как правильно нужно закидываться всякой химией. Ребята поглупее и подобрее смотрели восхищённо, погрубее — с горящим и острым прищуром, словно бы готовые в любой момент как-то ухватить за шкирку, подставить и выкинуть в мусорный бак. Им нужна была драка или хотя бы шоу с криками, болью и унижениями. Становиться игрушкой для битья Слава не планировал и, хваля свой натреннированный непрошибаемый организм, вовремя смог смотаться, так, словно его и не было в той компании.       Но настала другая проблема — ему самому захотелось чего-нибудь задорного и весёлого. Он ходил среди рядов расслабленных или хмурых лиц, высматривая тех, к кому можно пристать с глупостями и не отхватить за это. Глядел в одну сторону и видел такое развитие событий: подойдёт, станет что-то лепетать неуправляемым языком, его и слушать не станут, позовут охрану, а те попросят выйти — по-плохому сразу. Глядел в другую: пошлют, как только увидят в глазах и по виду желание подойти. И так несколько столов получилось проанализировать. Наконец одна компания прошла первичную проверку.       Это был стол у самой стенки, там сидели люди ближе к сорока годам и две девушки, явно не из эскорта, а приближённые. Слава стал спрашивать у них за музыку и современные танцы. Кто-то ему даже отвечал насмешливо, но в итоге два мужика посоветовали ему валить. Он надулся, но судьбу испытывать не стал, подошёл к ещё одному столу и спросил о травке, предложил дунуть на спор, но его опять прогнали, не став слушать про отстойный бит клубной музыки. За третьим столом он тоже не всем понравился, но нашлись и те, кто с нисходительной улыбкой выслушал его печали об этом месте, молодёжи и отсутствии порошка в кармашке. Столик располагался на возвышении, где-то по середине от всей высоты, довольно сильно выпирал в бок. На нём сидели самые разные люди — почти его ровесник, рядом с ним мужик пятидесяти лет, дед, которому семьдесят должно было бахнуть, с очень дряблым голосом и недовольным от природы лицом, парень около тридцати лет, опять пятидесятилетний. Пять человек, из которых один особо не выражал неприязни, а четверо остальных делились по двое на развлекающихся с неизвестным и желающие его проводить как можно дальше.       — Так я и бит, говорю, — сказал Слава раньше, чем слова выстроились в предложение. Он замахал головой и попытался исправиться: — Я говорю, что бит не такой. Музыка не танцует, — он сложил пальцы в троеперстие и сделал жест, словно поднимает полы платья и кланяется, делая реверанс. — Не так, как для бала, — объяснил, сумев с собой совладать. — Но и для дрыганья головой вообще не подходит!       — Тебе бы пошло платье, — сказал тридцатилетний слушатель, из тех, кто поддерживал диалог с интересом и лёгкой насмешкой. Сказал, поглаживая гладкий подбородок рукой, локтём которой опирался о стол, немного выпадая ближе.       Слава посмотрел на его бритую под ёжик лысину, хохотнул и, подцепив нос, улыбнулся.       — Не думаю, платья на таком размерчике странно смотрятся. Хотя дорогое платье из всех Золушек сделает.       — Не из всех, — выдохнул наигранно опечаленно его лысый собеседник. — Но с твоей очаровательною манерностью, с которой ты держишь бокал и делаешь реверансы, платье будет отлично сочетаться.       — Не понимаю прелести мужчин в платьях, разврат да и только, — недовольно сказал один из пятидесятилених сидевших за столом.       — Кому-то нравится такой разврат, — сказал Славин ровесник моментально. — У многих здесь фети́ши и пострашнее есть. Как тебя зовут?       — Когда без имени, тогда любившая Раскольникова набожница, а по нему меня в основном ругают, так что называюсь редко.       — Очень интересно, ничего не понял, — таким же быстрым образом ответил самый молодой из компании и закатил глаза. — В общем, — задумал что-то сказать он, но был перебит лысым.       — Сонечка, в данный момент лучше поди помолись за наши грехи и покойного отца, мать и мачеху своих, хорошо?       Слава сделал широкий кивок головой с лыбой от уха до уха и отправился искать себе новых собеседников. С каждым столом, как он считал, диалоги проходили всё интереснее и интереснее. Одно удручало — столы заканчивались и почти на каждом находилось по несколько человек, которые вообще не хотели видеть рядом с собой посторонних. Обойдя ещё где-то шесть столиков, Слава разочаровался в этом месте и пошёл искать официантку с напитками. Внизу до сих пор крутились недобрые ребята, с которыми он тусил в самом начале, на самом верху засидели самые нелюдимые персоны и маразматики, поэтому делать особо ничего не оставалось, он крутился где-то между этажами ближе к стенке, стараясь вернуть себя в чувства и в былое вдохновлённое состояние.       Тусить между столами и за столом — вещи колоссально разные. В его голове всё переходило в плоскость мира человеческого и загробного. Официанты были умершими, попавшими в ад, которые только и могли ходить из стороны в сторону с подносами и прислуживать высшим — живым. А живые их не замечали, все их действия или вопросы сразу забывались в их работающих кровью головах. Сам же Слава был таким же призраком, но на него бросали взгляды, с ним могли поговорить и с интересом понаблюдать за живой артерией, бьющейся в его полупрозрачной башке. Но к себе они его пустить никак не могли — ведь кто он? Он не с ними, не часть их общества.       Как бы не удручало, Слава был рад этому вечеру, в любом случае это было отличным жизненным опытом, он видел изнутри самые дорогие слои общества, не снизу, с завистью, а на равне с ними, с обидой, что его не принимают. Казалось бы, в любом случае ведь не получилось бы быть частью чего-то большего и важного, но даже эта смена чувств была важной и сладкой, как мёд. Приятной. В каком-то смысле он ведь стал промежуточным звеном — тем, что соединяло слуг и бояр. Но не просто соединяло, а было выше слуг.       На закрытой вечеринке Славе почти понравилось, он сделал нужные выводы и решил уходить. Стал оглядываться, пытаясь вспомнить маршрут до оставленного на охране телефона и взглядом разыскивая возможные неприятные столкновения. Он всё ещё стоял возле стены, сложив за спину руки, и слегка щурился от порой попадающего на него света. От наркотиков рецепторы имели повышенную чувствительность, особенно сильно оно сказывалось на зрении и осязании.       Боковое зрение разглядело подходящего, но это было настолько неожиданно, что Слава искренне удивился, когда рядом с ним оказался человек. Знакомый человек, лысый и голубоглазый. Немного поразмыслив, Слава узнал собеседника с центрального столика и широко ему улыбнулся.       — Доброй ночи, Соня. Могу узнать твоё настоящее имя?       У подошедшего были довольные большие красивые глаза, еврейский, хоть и довольно аккуратный, нос, и в целом довольно аккуратное лицо, гладкое и запоминающееся. На тонкой шее были набиты чёрные цифры, складывающиеся в дату «1703», на фалангах и внешней стороне ладоней тоже были тату, почти как у зека, но более интеллигентные что ли. Слава постарался его быстро оглядеть, оценил дизайнерскую рубашку с непонятным принтом, стилёвые штаны и белоснежные кроссовки, перевёл взгляд в глаза, заулыбался ещё шире, чем раньше.       — Слава, — решил представиться без лишних выебонов он.       — Мирон, — лаконично ответил собеседник и улыбнулся краем губ, слегка наклонив голову. Он был ниже, и Славе доставляло смотреть на него, хоть и немного горбясь, сверху-вниз. Мирона это, казалось, совсем не смущало, он источал из себя расслабленную уверенность, чем безмерно подкупал Славино завистливое до богатства и крутости сердечко. — Ты сюда случайно забрёл, Слава. Это видно. Как тебе идея с платьем? Если наряжу тебя как куколку и сделаю пару снимков, не расстроишься?       — А идейность и безрассудство будут оплачены чем-нибудь кроме комфортной поездки в неизвестной машине в неизведанные дали?       — Сумма и надёжность? — усмехнулся Мирон, одарив его ласковым взглядом. — Какой ты сообразительный для объёбанного человека. Можешь написать близким куда едешь. Плачу натурой с обворожительной улыбкой и пачкой денег, количество красненьких в стопке зависит от твоего умения позировать.       — Мне не нравится отсутствие чётких цифор, но за креативность хвалю. Сейчас?       — Да, сейчас. Что принимать любишь? Могу угостить какой-нибудь качественной химией.       — Дракон, хватит окучивать принцессу, когда она уже согласна, — закатил глаза Слава и взял его за руку. — Где пещера?       Мирон засмеялся, но руку не отпустил, повёл за собой к выходу, на охране забрал телефоны, смешно выгнув брови на простой Славин пароль, и по итогу завёл их в чёрную, будто только из магазина, машину. Слава прислонился к холодному стеклу и втянул в нос запах нового салона, мечтательно заулыбался закрытыми глазами, стал разблокировать телефон.       — Могу сказать адрес, — неохотно сказал Мирон, рассматривая его.       — Лучше фио.       Мирон растерялся, но Слава, хоть улыбался, не шутил, и его собеседник это понял, кивнул и также неохотно представился в полное имя. В интернете нашлось несколько человек, но уже третья картинка в гугле показывала верного человека. Владелец самого популярного книжного издательства по стране, по совместительству владелец огромного количества акций многих крупных компаний, в том числе и двух контрольных пакетов акций. Слава присвистнул, негромко и довольно, выключил телефон, ничего никому не написав, и спрятал его в карман.       — Мирон Янович, я просто предупреждаю, что в постели могу быть громким. Я сейчас всё же объёбан.       — И часто ты катаешься по чужим постелям?       — Дома я редко ночую, — усмехнулся Слава, но поспешил успокоить своего нового знакомого. — Я не проститутка и Сонечка Мармеладова не сценическое имя для выступлений с пилоном. Я просто знаю, где что можно достать по дешёвке, а для этого лучше без прямых имён. И вообще, бисексуальные люди не неразборчивы в связях, я в кровать не по согласию ложусь только от хорошей прибыли. Прям хорошей.       — Но точную цену ты у меня всё же не спросил, — хмыкнул Мирон. — Не смущает съёмка?       — Я верю в Вашу честность, Мирон Яныч, — промурлыкал Слава. — За модельные снимки и интим обычно дохера платят, я более-менее представляю, с кем в одной машине еду. Фотки мне погоды не сделают.       — А видео?       — Для личного архива?       — Да. Для личного.       — Тем более, — махнул рукой Слава и потянулся. — Только платьишко красивенькое должно быть. А только платье?       — Увидишь, Сонь, увидишь, — усмехнулся Мирон и полез в телефон. У него были орлиный взгляд и располагающая лёгкость в общении, из-за чего Слава перестал как-либо волноваться и полностью привалился к прохладному стеклу виском.       Ехали минут двадцать по пустой ночной улице. Правила водитель не нарушал, но где-то скорость делал приличную и пропускал красный свет светофора. Остановилась машина возле трёхэтажного аккуратного дома, выполненного в светлом стиле по канонам строительства века так восемнадцатого. Живописно, грандиозно и архаично. Но внешний облик здания не был перегружен мелкими деталями или вычурными статуями. Такой довольно обычный по меркам богатых людей дом. Участок был больше в полтора раза и густо, но упорядоченно, засажен зеленью. За воротами кирпично-деревянного забора к ступенькам и входной двери вела извилистая тонкая ступенька из медного камня.       Войдя в дом, Мирон скинул кроссовки и выдал пришедшей экономке поручение:       — Его в студию, подготовьте ванную и не забудьте полотенце.       Экономкой была женщина кубообразной формы сорока лет. У неё было округлое лицо и тёмно-русые убранные в пучок волосы. Она сделала несильный поклон Славе и попросила его пройти за ней. Шла женщина короткими быстрыми шагами, Слава чуть не отстал от неё, пока пытался понять куда пошёл Мирон.       С прихожей сразу было пять разветвлений. Спереди, чуть правее центра, от прихожей шла простая, но очень органичная деревянная лестница на второй этаж, слева от лестницы была арка, ведущая в гостиную, справа от неё тоже виднелся проход куда-то, ровно направо от прихожей была комната в рыжих тонах, похожая на ещё одну гостиную или вернее столовую, куда и отправился Мирон, налево была комната в таких же рыжих тонах, но по взгляде через арку на неё можно было точно опознать кухню. Они двинулись мимо лестницы налево, прошли сквозь гостиную и по ещё одной лестнице, только уже не прямой, а закругляющейся с каждой новой ступенькой, хотя и достаточно широкой, что было удивительным для лестниц подобного типа, прошли на третий этаж. Попали в холл с четверьмя дверями, пошли в центральную, в ней были картины и разветвление ещё на три двери. Вошли в левую, попав в просторную, особенно вдаль, комнату, которая кончалась большим панорамным окном и убранными по сторонам шторами. В метрах двух, довольно близко от окна, если смотреть по общему метражу комнаты, стояла огромная светлая кровать, на ней двое Слав могли широко расставить руки, а в длину она была метра три, три с половиной. Постельное бельё было нейтральное, цвета ванильного молока с невзрачными узорами, из шёлка по материалу. У изножья через шаг стояла на штативе чёрная массивная камера. От двери до кровати кроме мягкого пушистого ковра ворсом сантиметра четыре и в той же цветовой палитре ничего не было; растояние было приличным, метров десять минимум. Экономка уверенным шагом отправилась в левую сторону комнаты, где была ещё одна дверь, но вдруг обернулась и посмотрела Славе на ноги, её лицо переменилось на возмущённое, она попросила выйти и снять перед комнатой обувь. Слава извинился и разулся, обувь, по распоряжению женщины, оставил где и снял, а сам пошёл за ней.       За дверью оказалась ванная, просторная и красивая, в цветах молочного шоколада, молотого кофе и белой пенки от латте. Унитаз, раковина, ванна с массажным душем и светлый шкафчик с высоким зеркалом сто́или вместе, как квартира, которую снимал Слава. Женщина очень уверенно открыла зеркальный шкафчик и начала оттуда что-то выуживать и раскладывать это на стоявшую рядом с ней тумбу. В этом доме не любили тесноту, это бросалось в глаза, ведь даже в ванной комнате все предметы были на довольно большом расстоянии друг от друга, а центр пустовал, занимаемый лишь тонким шоколадным ковриком.       — Подождите, пожалуйста, здесь.       — Мне нужно в душ сходить или что? — спросил Слава, разглядывая бритву, гель для и после бритья, клизму и перчатки, которые экономка аккуратно, как по учебнику, разложила на тумбу.       — Подождите, пожалуйста, здесь, — настояла женщина, не отвечая на его вопрос и быстро вышла из комнаты. Вернулась вместе со стулом, простым и таким же светлым, как другие деревянные вещи в этом месте. Что кровать, что паркет — всё было из светлого дерева.       — С пиками дрочёнными или хуями точёными? — поинтересовался Слава и оторопел, когда вдруг услышал за спиной смешок. Тихо войдя за экономкой, за ним стоял Мирон в домашней шёлковой белой рубахе, засученной по локти, и в лёгких тёмных спортивках без лишних раздражающих деталей. Предплечья у него точечно были забиты татуировками, совсем не сочетающимися между собой, но создающими общую картину своего владельца.       — Спасибо, Нина, принеси наряд из гардероба, на пуфе оставил, и положи его на кровать.       — Платьичко? — полюбопытствовал Слава, глядя в спину уходящей экономки.       Мирон усмехнулся ещё раз и кивнул, перевёл взгляд на стоящий по центру ванной стул и кивнул ещё раз, уже без слов приглашая присесть.       — Раздевайся, мне нужно тебя подготовить.       — Сам будешь брить и спринцовкой работать? — восхитился Слава. — Щепитильно относишься к своему хобби! Или часть кинка?       Мирон мягко улыбнулся, но не ответил, надавил на грудь, принуждая упасть на стул. Слава плюхнулся и неловко стал раздеваться под сканирующим взглядом. Он был худым из-за недоедания, нервов и наркотиков, живот был почти невидным, если втянуть воздух — просвечивали рёбра. Потенциальный фотограф и ёбырь вид оценил на четвёрочку, по глазам видно было. Мирон действовал методично, взял средство для бритья и сам станок, сел на колено перед Славой и, отодвинув подальше скинутые им вещи, вытянул, а потом подвёл к себе его левую ножку. Длинную и волосатую. Прицелился, провёл нежно ладонью, примеряясь, затем выдавил из банки пенку, растёр и стал аккуратно проводить бритвой. От бедра ко всем пальчикам и со всех сторон. Бритву ополаскивал в тарелочке с тёплой водой, которую изначально поставил рядом с собой на пол.       Так обошёлся с двумя ногами, перешёл на руки и грудь. Действовал неспеша, с явным наслаждением. Слава податливо давал себя чистить, за чужой кайф ему перепадало в карман, да и не против он был подобных ласк, даже член немного окреп, но совсем немного, только показывая, что даже он не против. К нему татуированные лапки Мирона тоже добрались, это был самый захватывающий момент. Сначала Мирон поработал ножничками, убрав длину, потом осторожно стал орудовать бритвой, не жалея пенки. Удалял волосы по линии их роста, особенно осторожно работал между ягодиц, Славе пришлось сильно извернуться и неудобно лечь копчиком на стул, поставленный к раковине, подняв ноги, чтобы Мирон смог там всё вычистить. С интимных зон он начал похлопывающими движениями наностить бальзам после бритья, разнёс его в итоге по всему телу, где проходил бритвой, встал и сладко потянулся, затрещали позвонки.       — Розой или шоколадом пахнуть будешь? — спросил он.       Слава посмотрел в потолок, раздумывая, и выбрал розу. Мирон глядел в его лицо, и было видно, что что-то ему не нравилось, потом он взял опять своё орудие и побрил ему подбородок, место под носом и щёки, убрав все едва начавшие расти волосинки. Теперь его всё устраивало, Мирон казался умиротворённым, получившим все радости жизни человеком. Он повелел встать и наклониться вперёд, ухватываясь за край ванны. Шла следующая часть со сприцовкой. Уже менее приятная. Первая половина была довольно грязной, но и потом Мирон делал клизму ему несколько раз и с помощью лубриканта и перчаток растягивал его минут пять, не меньше, вероятно и больше. И наконец отправил в душ сполоснуться.       Процедуры на этом не закончились. В ванне Слава набрал немного тёплой воды, около дециметра, лёг в полный рост, что не мог себе позволить просто никогда, как только вырос, голову положил на узкий край ванны в противоположной стороне от лейки с краном. Мирон переставил стул к нему, достал из тумбы круглое деревянное корытце и поставил его себе между ног. С самой тумбы взял подготовленный шампунь с запахом розы, тщательно намылил Славины волосы, вплетаясь поглубже и почёсывая массирующими движениями кожу головы, смыл средство слабым напором лейки, защитившись от лишней воды полотенцем на своих коленях. Но на него особо и не попадало. Слава лежал с прикрытыми глазами и кайфовал, радуясь сделанному согласию на эту фотосессию, которая ещё не началась и не закончилась, а уже столь хорошо себя показала. После шампуня шёл бальзам, он тоже был с цветочной отдушкой. Маску для волос Мирон решил не делать, хотя руки к баночке сперва протянул.       — Хочу тебя скорее увидеть в платье, — сказал он хрипловатым голосом, наклонившись к Славиному лицу.       Слава оглядел его, как кот из мультика, космическими глазами, снизу-вверх вид был занимательнее, чем наоборот, тем более, что он был ещё и перевёрнут, ведь Мирон всё ещё сидел на стуле за ванной и поддерживал его голову.       — Какого цвета?       — Розовенькое. Надеюсь, тебе понравится, принцесса, — улыбнулся он довольной и усталой улыбкой и загладил прядь ему за ухо. — Вставай, ополоснись и выходи, сейчас дам полотенце.       Он вышел ненадолго из ванной и вернулся с большим синим полотенцем. Помог вытереться, сложил его в три раза и положил на стул, посадил на него Славу, ровно перед зеркалом, и достал из-за дверки шкафчика фен.       Слава чувствовал себя превосходно, он уже стал немного отходить от принятой дури, но её эффект всё ещё был слишком большим и многое, хоть было таким ясным, оставалось под туманной плёночкой. Он, сладко жмурясь, подставлялся тёплому воздуху и мягким рукам, покорно опускал голову, давая себя расчёсывать и вновь сушить.       Когда с феном было покончено, он почистил зубы, наслаждаясь собой в зеркале и отправился в комнату. Шторы были задёрнуты. На большой кровати его уже ждало его платье. Оно и правда было розовым, насыщенного цвета фламинго, юбка была очень массивной, многослойной, идущая волнами, но без фатина. Слава залюбовался, погладил гладкую атласную ткань и посмотрел на Мирона. Тот протянул ему трусики нежного розового цвета, почти белого, с незаметными рюшечками. Трусы были хлопковыми, на вид их как будто сняли с детской куклы — у сестры были разные куклы в платьях и на всех были такие простенькие легко снимающиеся трусы. Он надел их, стараясь аккуратно уложить свой член, и принялся за платье. Мирон помог надеть его через голову, поправил подъюбник, все нижние слои, чтобы волны не сбивались, а шли равномерной гармошкой. На спине была не молния, а незаметные пуговки. Мирон застегнул каждую и поправил рукава, они шли по локоть и немного свисали в воздух. Декольте было детским и останавливалось на ключицах.       Слава покружился по центру комнаты, взметая полы платья вверх. Оно в длину доходило до половины голени, даже немного меньше. Образ завершали белые носочки с такими же незаметными рюшками, как на трусиках. Мирон наблюдал за его вальсирующими движениями, сидя на краю кровати, с мягким выражением лица и лёгкой улыбкой, настолько естественной и мечтательной, что Слава немного засмущался, но скоро взял себя в руки и посмотрел в ответ с озорным блеском в глазах.       Мирон ударил себя по ляжкам и поднялся, стал распоряжаться, как нужно садиться: по центру кровати, ближе к подушкам и на пятки. Это для начала. Первые несколько минут он настраивал камеру и свет с помощью белого пульта, выбирая нужную яркость и тон. Умные лампочки покорно изменялись, притом не все разом, а даже их количество можно было регулировать. Слава смотрел вверх, наблюдая, как переливаются вделанные в потолок лампочки с тем же кошачьим выражением лица, с которым смотрел снизу-вверх перевёрнутым на Мирона в ванной. Тот воспользовался этим и сделал несколько пробных снимков.       Как только камера была донастроена и свет устраивал фотографа, Слава стал по его указаниям вставать, ложиться и садиться в разные позы, зачастую довольно невинные, он всё пытался показать и нижнее бельё и не спрятать носочки, и Мирон за это его хвалил, он взял камеру и ходил с ней вокруг кровати, выискивая лучшие ракурсы. Чем дольше шла фотосессия, тем темнее становилось освещение, под конец оно приобрело таинственный жёлто-рыжий, как от свечей, оттенок и скрывало своей темнотой двери и часть стен.       Мирон постоянно просматривал качество получившихся снимков, что-то переснимал, прося немного по-другому сесть, совсем легко отвести взгляд в сторону или получше выгнуться, но не по́шло. И Слава старался максимально попасть под его предпочтения, ведь это было несложно — он любил покрасоваться и очень хотел угодить хорошему человеку, который за это ему хорошо заплатит.       Наконец Мирон поставил камеру обратно на штатив, всё это время там же располагалась и видеокамера, он её включил лёгким нажатием кнопки и подошёл к кровати.       Слава опять испытал удовольствие смотреть на него снизу-вверх, состроил мордочку и поигрался полами платья, приглашая к себе. Из-под юбки торчала его голая ножка и белый носочек. Мирон опёрся сильными руками о кровать и провёл носом по Славиной шее, тот нарочно приподнял подбородок, давая полный доступ. Он готов был выполнить любые капризы, тем более, что они его не напрягали, а очень даже радовали и поглаживали себялюбие — когда на тебя так смотрит мужчина, внутри просыпается что-то такое, какое-то стойкое желание показать себя девочкой недоступной, но шаловливой и готовой на всякий разврат.       Слава провёл пальцем по его татуировкам, от практически запястья до наружной части локтя, усмехнулся кокетливо и выгнул шейку. Мирон взял его за голову, как довольный кот лапки, сжал пальцы несколько раз, задевая сильным приятным давлением кожу головы. Слава сожмурился, подставился, но не слишком явно и откровенно, а по-детски невинно — целуй меня нежно, люби меня сильно, говорила его поза.       Мирон это исполнял. Завалил его на кровать и стал лёгкими поцелуями покрывать ему лицо и залезать мохнатой рукой под юбку, в трусики и на мягкий живот. Слава обхватил его руками, сцепив за спиной замок, с его локтей свисали рукава платья, оно само всё шуршало и струилось, и Слава в нём то тонул, то выглядел настолько органично, что сам походил на модную детскую куклу.       Мирон стащил с него игривым движением нижнее бельё, кинул в сторону, Слава даже ножку изящно выгнул, чтобы съём получился красивым. Мирон оценил, его ладонь сразу заскользила по голени к бедру, подтянула к себе поближе, коротко сжавшись на ягодицах и переместилась на плоский живот.       — Куколка моя, — прошептал на ухо Мирон, получше ухватившись за Славины бёдра, и вошёл в него.       Слава застонал, опрокинулся и заёрзал. Это был красивый неспешный секс, Слава старался, чтобы он получился таким, не пошли́л слишком много, но извивался порой, как атлас на его коже. В доги-стайл, задрав ему юбку и входя довольно быстро и грубовато, Мирон порой цеплялся за его голову пальцами, чтобы скрыться в его шелковистых волосах и сладко потянуть на себя. И даже это было красиво и чертовски возбуждающе. Слава и так был готов на всякое раскрепощение в кровати, но под наркотой тем более, посему очень сильно радовался своему состоянию.       Кончив, Мирон завалился на него и обнял. Свою большую куколку. Слава тяжело дышал, наблюдая за вздымающейся под розовой тканью грудью и ошалело улыбался. Татуированные пальцы помогли кончить ему, защитив одежду от стрельнувшего семени.       Пролежали так минут пять, после чего Мирон поднялся и отошёл. Вернулся с пакетиком пять на пять сантиметров, наполненным белым порошком. Под мышкой у него была тонкая гладкая доска, между пальцев кредитка.       — Вот это я понимаю ужин в постель, — промурчал Слава и подполз, путаясь в платье, к краю кровати.       Мирон сел рядом, оставив на полу одну ногу, а другую согнув под себя, положил на колени доску с кредиткой, стал распечатывать пакетик. Сделал несколько аккуратных дорожек, немного дал попробовать на язык, то есть втёр под губу. Слава облизал его руку и с радостью вдохнул сразу несколько дорожек, особо не передыхая. У него немного покраснели глаза и от слишком большого количества дури в одно время закружилась голова.       — Всё хорошо, Сонечка, — ласково сказал Мирон, поглаживая его по румяным щеке и уху. — Ложись спать.       — Я полон сил, — пробормотал Слава, словно зачарованный его голосом и ладонью и под какой-то мистической тяжестью, стал клониться к кровати, а вскоре полностью утонул в подушке. Вокруг было темно, горело только две маленькие лампочки рыжим таинственным светом. Но и они потихоньку затухали, пока тело равномерно и неспешно окутывало мягкое тёплое одеяло.       — Спокойной ночи, — услышал он мягкое, прежде чем полностью провалился в сон. В дрёме, находясь на грани бодрствования и сновидения, ему чудилось что-то звенящее и прохладное на своих запястьях.