Эффект наблюдателя

Тошинори сидел за столом, шкрябая ручкой по листу бумаги, уже пропитавшимся его потом. Чернила отказывались ложиться на грязную поверхность, затрудняя написание письма, но Тошинори упорно выводил иероглифы, чтобы… поговорить? Я выявил свой лимит на геройскую форму — пятьдесят минут. И он стремительно сокращается. Думаю, я смогу продержаться полтора часа, но это повлечет за собой серьезные последствия. У меня осталось немного времени. … Когда-то ты помогала мне изучать возможности тела и причуды. Мы могли бы встретиться и поговорить. Я нашел себе преемника, который сможет удержать ношу Символа Мира. Ради него мне стоило бы Иногда, в тихие минуты, я осознаю, как тоскую по тебе. И с горечью увядшей яблони осознаю, что ты не стремишься в мою сторону. Зачем ты привязала меня к себе? Зачем я привязался? Чувствуешь ли ты себя заложницей в этих путах? Как ни пародоксально, но я счастлив и представляю эту нить не кандалами, а поддерживающим тросом. Невидимым, невесомым, то ощутимым и ясным, как узор на лепестке сакуры. Ты же любишь это дерево? Тошинори чувствовал себя маленьким мальчиком, пишущим любовное письмо однокласснице. С тихим вздохом он медленно разорвал листок на несколько частей, вслушиваясь в скрежет истерзанной бумаги.

***

28 — 34 — Ты как ребенок, — рассмеялась девушка, отталкивая массивное тело ногами. Тошинори притворялся, что ее усилия и правда могут его удержать. — Я обрадовалась, когда узнала, что ты старше, думала, ты серьезный. — Прости, что не оправдал ожиданий, — усмехнулся Всемогущий, подтягивая Эну к себе за бёдра. Девушка взвизгнула, но обняла его за шею. По тихому вздоху и медленному поцелую Тошинори понял, что девушка хочет нежности, а не игр. — Кажется, я переоценила свою зрелость. Чувствую себя маленькой девочкой. Она была серьезной девушкой, но не суровой. — Это, конечно же, хорошо? — Какие мы самоуверенные, — передразнила она, поглаживая широкие плечи, — да, это хорошо. Эна любила копить мысли, формируя в голове длинный пространный монолог, а затем, настояв обдуманное со всех сторон дело, выдавала ему отборные мысли в подходящий вечер. Тошинори благодарно отмечал её внимательность к его настроению, погоде и общей обстановке. Девушка умело владела интонациями и своим состоянием, аккуратно вписывая свой узор в его собственный. Однажды Тошинори с удивлением узнал, что она думает точно так же по поводу него самого. — Я польщен столь высокой оценкой. Эна ласково прижалась к нему, расслабляясь, и ту же взвизгивая от щекотки.

***

— Меня бесит твое ребячество. — Всемогущий замирает, наблюдая за огненными всполохами бороды. Старатель хочет казаться весомее, серьёзнее и сильнее. Он хочет быть устрашающим. Для врагов. И граждан этой страны? Тошинори его почти осуждает, но всё ещё уважает за старания. 27 — 34 — Что ты сам думаешь по этому поводу? — Я очень люблю детей. Их искренние улыбки и смех — это то, что вдохновляет и помогает двигаться дальше. Порой дети для нас — лучшие учителя. Девушка улыбается, понятливо кивая. — Я вовсе не думала об этом. Дети не обладают мудростью и опытом, но ты прав. По крайней мере, если твоя позиция обоснована, это радует. — Тебя никто не сможет сломить. Старателя это раздражает, но он ничего не сможет сделать. Удивительно, как сын похож на отца, учитывая желание младшего Тодороки быть иным. Что это? — Что поделать.

***

— Еще в любви мне поклянись, — проворчал Гран Торино, — твоё бездействие говорит само за себя. Тошинори было стыдно. Перед учителем он не то чтобы робел, но чувствовал себя обязанным. Гран Торино был суровым человеком жестких нравов. Для Тошинори всегда было загадкой, как он сдружился с наставницей Наной, доброй и улыбчивой, как волшебница–фея из английских сказок. Без её жертвы, без Сохато он бы, вероятно, и не дожил до этих лет. Концентрация внимания рассеивалась, и жуткая боязнь недовольства сенсея притуплялась под глубокими подавленными переживаниями. — Даже Эна мне пишет чаще, чем ты. Тошинори нервно сглотнул, присаживаясь на диван и разглядывая худое запястье. — Она переживает за тебя, парень. Почему ты ей не ответил? — Эна, оказывается, такая ябеда, — посмеялся Тошинори, мысленно поправляя сенсея. Эна не переживает. Навряд ли хоть что-то в этом мире может выбить у неё почву из-под ног. Запуская руку в потрепанные волосы, он оправдывается, — много работы. Преподавание мне ново, и оно отнимает много времени. — Имей уважение, и не смей мне врать, — предупредил Гран Торино, мгновенно вызывая угрожающим голосом дрожь Всемогущего. — Делай как знаешь, Тошинори. Он слышал в голосе учителя упрёк, желание наставить на путь истинный. И вздох бессилия, скрывающий частое «какой же ты упёртый». Тошинори усилием воли заставил губы сомкнуться, запечатывая извинения и попытки оправдаться. — Куда важнее сейчас… — наконец заговорил Гран Торино, обрывая веретеницу путаных мыслей в голове Всемогущего. Превыше остального — вброс пропахшей гнилью идеи Пятна, что может затмить разум разбросанных по стране и без того безумных злодеев, а не его отношения с женой. По правде говоря, возвращаться к обдумыванию их разрыва Тошинори не собирался — не было ни времени, ни сил. Ни храбрости взглянуть вглубь. Были дела поважнее. Для начала — разобраться с внезапно воскресшим Все за одного, крепнущей Лигой и всем остальным миром, уже потом, возможно, с личностными отношениями. Когда-нибудь после смерти, потому что в отставку Всемогущий пока не собирался. 27 — 33 — Как ты собрался спасать мир, не разобравшись с собой? — возмущенно сипит молодая девушка, приподнимаясь на локтях. Всемогущий сделал вид, что задумался, поглаживая несуществующую козлиную бородку, а затем широко улыбнулся, выставив большие пальцы рук вверх. — Всё хорошо! — Потому что ты здесь, — хмыкнула Эна, падая обратно на плед и всматриваясь в небо. — Может, оно и так, Всемогущий.