Крылья

      Если бы власть могла иметь запах, то она непременно отдавала бы нотками одеколона нового знакомого. Терпкими, тягучими, с примесью мускатного ореха и каких-то восточных трав, сладковатых и немного резких. Несмотря на густоту аромата, он совершенно не отталкивал и не вызывал отвращения, наоборот, его хотелось вдыхать все более жадно, глубоко, наполняя услужливо раздувающиеся легкие. Александр принюхивается невольно совсем, щурится, откладывая толстую папку в сторону и возвращаясь на свое место, вежливо указывая жестом гостю на кресло перед собой по другую сторону стола. - Прошу вас, - озвучивает просьбу, не забывая о манерах. Он не планировал встречу с делегацией из Китая так скоро, и, более того, ожидал увидеть совсем иное олицетворение. Пекин давно вышел на связь с Москвой, и, во время отсутствия Михаила, Романову пришлось взять на себя обязанности по переговорам. Возмущенный расформированием СССР, Чжоу Бэйцзин был настроен весьма враждебно и, на взгляд самого Петербурга, истерически. Требовал Московского к телефону, а после и личной встречи, которую Романов грамотно оттягивал, обосновывая задержки трудным положением в стране. Оно действительно было таковым, даже не врал почти, просто умалчивал некоторые детали, повесив на них гриф государственной тайны. Никто не должен знать об еще одной прорехе, их и так было достаточно, чтобы заставить сгинуть целую Россию, пережившую не одного своего неприятеля. Отбросив личные мотивы, Пекин все же согласился оказывать помощь, поддерживая товарищеские и торговые отношения, не отвернувшись от старого друга в тяжелый для него момент. Безусловно, во всем этом были личные мотивы и выгода, но выбирать не приходилось. Они не в том положении, чтобы воротить нос.       Шанхай медлит, не пользуясь предложением сесть. Задумчиво выгибает смолистую бровь, не сводя пристального взгляда с Александра, чувствовавшего себя достаточно неуютно сейчас, нервно. Ему нужно было ехать в Москву немедленно, но сорвать переговоры – себе дороже. Миша не скажет ему спасибо, если узнает, да и сам Петербург прекрасно осознавал важность грамотно выстроенной внешней политики. Тут не до личного, не до глупых переживаний. Шанхай медлит, и это начинает раздражать. Но, будто бы делая одолжение напряженному Романову, Гаогуэй коротко кивает головой в сторону, одним лишь жестом отдавая приказ. Человек, незаметной тенью сопровождавший олицетворение все это время, тут же бросается к креслу, отодвигая его от стола и ставя в комфортное для господина положение. Хуанпу вальяжно подходит к предложенному месту, изящным движением опускаясь на сидение и закидывая ногу на ногу, поправляя полы шелкового халата, отставляя трость немного в сторону. Улыбается едва заметно, лукаво, и от этой улыбки Александр не ждет ничего хорошего для себя. Для страны – может быть, но и это ставилось под большое сомнение.       Шанхай коротко кивает слуге, коим посчитал человека Романов, и тот незамедлительно удаляется, прикрывая за собой дверь и оставляя их наедине. Петербург прочищает горло, переплетая пальцы в замок и склоняясь над столом. Ждет, но Гаогуэй молчит, ожидая первого слова от хозяина дома. Грамотный ход, обезоруживающий Романова только сильнее. - Рад приветствовать вас в Санкт-Петербурге, господин Шэнь, - начинает приветственную речь Александр, и легкий смешок ему почти что мерещится, настолько тихим он был, - вы не предупредили о своем приезде, и мне не удалось подготовить приветственную делегацию для вас, прошу меня извинить. - Я вас прощаю, - совсем не испытывая вины за внезапный приезд, нарушив любимые нормы дипломатии, отзывается Шанхай, чуть наклоняя голову вбок, выражая свою заинтересованность, - но вы ничуть не смутили меня, Александр Петрович, можете не беспокоиться.       Петербург даже не находит нужных слов, дабы выразить свое изумление подобной наглостью. Умело скрывает эмоции, выдавливая из себя вежливую улыбку и включаясь в игру. С такими, как его старый торговый партнер, стоило вести себя соответствующе, подражая манере. Иной путь Шанхай мог бы посчитать за слабость. - Что привело вас сюда? – откидывается на спину рабочего кресла, хватая из первого ящика стола початую пачку сигарет, прикуривая от старых, немного отсыревших, советских спичек. – Лично, я имею ввиду. - Александр Петрович, вам не нужно уточнять свои вопросы, - снисходительно улыбается Гаогуэй, щуря золотистые раскосые глаза и выверенным движением заправляя за ухо прядь густых, черных как смоль, длинных волос, прядями достающих ему до дорогого кожаного ремня отглаженных брюк. Насмехается, Романов чувствует это всем своим естеством, но умело сдерживает внутреннее негодование, правильно расставляя приоритеты. Перед ним не враг, а друг, и он старательно держал этого в голове, помня о нуждах страны. - Этот хотел убедиться, что слухи правдивы, - задумчиво окидывает взглядом скромное убранство кабинета, подмечая пустые полки и потрепанные временем шторы, требующие замены, - Россия действительно нуждается в помощи, и, как мне видится, поддержка вам нужна колоссальная. - Что натолкнуло вас на эту мысль, господин Шэнь? – Александр внутренне подбирается, напрягается, не рискуя даже облизать пересохшие губы, дабы не выдать своего волнения. Шанхай отрывает взгляд от пустующего шкафа, вновь возвращая его к Петербургу, одним своим видом задавая вопрос об интеллектуальной составляющей северной столицы. Романову это снисхождение не нравится все больше, но он все еще способен контролировать себя, не теряя лица. - Как давно вы выходили на улицы собственного города, Александр Петрович? - с сильным китайским акцентом, Гаогуэй удивительно хорошо говорит на русском, пускай и рычащие смазываются, становясь немного мягче, чем им стоило бы быть, - смею предположить, что сегодня утром, по пути в ваш скромный кабинет, не так ли? Ох, нет, мне стоило сразу заметить оставленный плед на этом очаровательном кожаном диванчике. Ночуете на работе? Всегда дурной знак. - Вы так никогда не делали? - Конечно же нет, мой дорогой друг, - смеется, будто бы вопрос Александра был настолько глуп, что мог заслужить только подобной реакции. Он относился к нему, как к глупому маленькому мальчику. Романов понял это достаточно поздно, что сокращало его маневренность в этой беседе. Сложно вести переговоры, когда тебя не воспринимают всерьез. - Глупый вопрос, соглашусь с вами, - вскрывает одну из карт, но реакции на свое замечание не получает, и решает броситься в атаку прежде, чем почувствует еще один удар, - столичные привычки часто бывают чужды простым городам.       Смотрит пристально, ждет, и Шанхай его не разочаровывает: даже бровью не ведет, получив очевидный укол. Улыбается все также радушно, будто бы упоминание Пекина ничего не значит для него, как и их постоянное соперничество за власть. Александр неоднократно слышал о вражде между двумя влиятельными городами Китая, но все рассказы обычно ограничивались пустыми рассуждениями без каких-либо деталей, больше слухами, и было глупо с его стороны попытаться задеть Шанхай, опираясь исключительно на них. Мысленно ругает себя, понимая, что сейчас Гаогуэй так просто и играючи побеждал, выводя его из себя, ощущая собственное превосходство. Слова о Чжоу Бэйцзине его не задели, насмешили скорее, а еще показали брешь в броне Петербурга. Ужасная ситуация. - Благородный человек знает о своём превосходстве, но избегает соперничества, - улыбается китайский партнер, стряхивая с колена невидимые глазу пылинки, - вам стоит запомнить мои слова, Александр Петрович. - Я запомню, благодарю. - Этот рад слышать, - кивает Шанхай, доставая из-под пол халата длинную китайскую трубку с выполненными в золоте чашей и мундштуком, - я хотел бы вернуться к разговору о вас, дорогой друг, напомните мне, на чем мы остановились? - На том, как вас впечатлила плачевность ситуации в России, - услужливо и без страха отвечает Петербург, туша сигарету в пепельнице остервенело, не позволяя даже маленькой струйке дыма подняться от кончика тлеющего табака. - Верно, - поощрительно кивает Гаогуэй, и Саша понимает, что тот совершенно не забыл о потерянной нити разговора, а лишь хотел услышать признание из уст Романова, - торговцы из Индии уже прибыли на ваши улицы, нарушая все мыслимые и немыслимые запреты, скармливая бедным людям свои гнилые товары, не так ли?       К удивлению Петербурга, вместо хорошего китайского табака, Шанхай извлекает из маленького мешочка крупицы листьев европейской поставки, пренебрегая традициями собственной страны. Набивает чашу густо, приминая пальцем и поджигая, умело раскуривая трубку и наполняя кабинет необычным ароматом: сладковатым немного, совсем не резким. Александр хочет спросить, что это за смесь, но не решается, помня о правилах этикета и не желая переключать разговор на другую тему. Ему нужно было покончить с переговорами как можно быстрее, ведь там, в Москве, у напуганного Данилы явно были проблемы, требующие срочного присутствия Петербурга. - К сожалению, это так. - Я могу вам посочувствовать, - выпуская густое облако дыма, задумчиво произносит Шанхай, - или помочь, что вам нужнее сейчас, Александр Петрович? - Какой в этом ваш интерес? Помогать России, я имею ввиду. - Я, кажется, просил вас не уточнять свои вопросы, Александр Петрович, - усмехается, так бесцеремонно затыкая Романову рот, - интерес мой, как и у любого владельца хорошего бизнеса, вполне себе финансовый. - У России сейчас есть определенные трудности с этим. - О, поверьте мне, Александр Петрович, мне это хорошо известно, - смеется Гаогуэй, делая очередную короткую затяжку и прикрывая глаза, бросая на щеки тень пушистых ресниц, - но я могу предложить вам рассрочку. - Подобная щедрость не навредит вашему бизнесу? – усмехается Петербург, закуривая очередную сигарету и морщась от горьковатого привкуса дешевого табака, - вы начнете работать в минус, не так ли? - Вовсе нет, - легко парирует упрек Шанхай, приоткрывая глаза и бросая хитрый взгляд на Александра, - я живу не одно столетие, мой друг, я видел, как множество империй взлетали на вершины, и как они же оглушительно разбивались о скалы, теряя свое величие. История всегда повторяется, и нет ничего нового под солнцем. Порой скажут, глянь, вот это новость, а все уже было в веках. - К чему вы ведете? - Я верю, что в скором времени Россия сможет пережить удар и вернуться к прежней силе, - улыбается, покачивая носком, облаченным в дорогую кожу туфель, - и вы сможете возместить мне все расходы, а также приумножить мой доход, поэтому я готов пойти на риск, в знак нашей старой дружбы. - Крайне великодушно с вашей стороны, - делая глубокую затяжку, вежливо улыбается Романов, чувствуя, как с каждой минутой переговоров напряжение только растет. Он не мог доверять никому, особенно после того, что с ними случилось, и как старые друзья, которые клялись идти вместе к светлому будущему, бросили их в самый тяжелый для них момент. Киев перестал отвечать на звонки почти сразу, а Минск, пускай еще и брал трубку, но каждая беседа оказывалась слишком пустой и короткой, будто бы он продолжал говорить исключительно из вежливости. Они все отвернулись от России, от своих товарищей, предпочитая теперь идти своим путем, отдельным от идей Москвы.       О дружбе не шло и речи, пускай Шанхай и выглядел достаточно убедительным в своих мотивах. За истинно дьявольской улыбкой и хитрым прищуром глаз, крылся еще какой-то мотив, пока еще неведомый Петербургу. Неизвестность пугала больше всего, но, видя то, что происходит на улицах, Романов понимал, что у него не остается выбора. Отчаяние и бессилие душило их всех. - Этот не мог оставить своего старого торгового партнера и, конечно же, друга, в бедственном положении, - играет на отлично, Саша мог бы поверить, если бы скрытые смыслы не пугали его сейчас так сильно, - и я благодарен вам, Александр Петрович, за доверие. Вы проявили невиданные мужество и самоотдачу во имя общего блага вашей страны, отбросив страхи и личные предрассудки.       Романов замирает, не чувствуя, как тлеющий огонек сигареты неприятно жжет изящные пальцы. Не понимает, как мог быть так легко читаем, так открыт в столь тяжелый момент. Спустя годы, во время которых он был лишен статуса столицы, он так утратил былую хватку, что теперь даже простые переговоры играли с ним злую шутку, позволяя собеседнику видеть все его карты, даже те, что были запрятаны глубоко в рукава хорошо пошитого пиджака. Прочищает горло, прикрывая ладонью тонкие губы, хмурится, поправляя выверенным движением круглые очки. Сдаваться так просто он не собирается. - Вы не верите в Россию, господин Шэнь, так чего же вы на самом деле хотите? – бьет уже в открытую, сбросив напускную вежливость и непонимание. Если Шанхай добивался именно этого, то у него получилось: теперь Александр хотел говорить исключительно прямо, сбросив с диалога вуаль абстрактности. - В этом я был абсолютно искренен с вами, дорогой друг, - выпуская облачко густого дыма, крайне серьезно, без прежней игривости отвечает Шанхай, - все циклично, и ваша экономика не станет исключением из правил. Я получу деньги и заручусь вашей дружбой, выстроив новый торговый путь, который непременно отразится на мировом рынке, а вы получите помощь в трудный момент и хоть какую-то опору в столь ненастное для вас время. Все честно, разве не так? - Соглашусь, - выдыхает Романов, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает его, рассеиваясь вместе с сигаретным дымом, - мы заключим новый договор, увеличив поставки продовольственного, и не только, товара из Китая. Думаю, мы договорились? - Договорились, - весьма дружелюбно улыбается Гаогуэй, поднимаясь со своего места и дважды ударяя тростью о паркет, давая знак человеку за дверью, который тут же вошел в помещение с большой шкатулкой в руках, - позвольте вручить вам подарок в честь нашего великого соглашения, дорогой друг.       Александр медлит, не находясь с возражением такому предложению. Поднимается со своего места, позволяя человеку поставить шкатулку на стол, открыть её, продемонстрировав содержимое Петербургу. Дорогой, расписанный золотом веер, хранящий в себе замысловатую историю, изображенную на нем, невольно приковывал взгляд, восхищая своей необычайной красотой. - Благодарю, - вежливо кивает Романов, протягивая руку своему партнеру. Шанхай задумывается, щурится, но протягивает ладонь в ответ, завершая сделку крепким рукопожатием. - Этот будет в Санкт-Петербурге еще несколько дней, Александр Петрович, - улыбается, заправляя волосы за аккуратное ушко, соответствующее всем его утонченным чертам лица, - буду крайне признателен, если вы составите мне компанию и покажите город во всем его великолепии. - Я, к сожалению, вынужден буду отбыть на несколько дней. - Я вас дождусь, дорогой друг, - усмехается Гаогуэй, разворачиваясь к выходу, - хорошей вам поездки, и пусть дорога будет легкой. - Благодарю, - искусно держится манер Романов, недолго разглядывая подаренный веер и закрывая шкатулку, - буду рад нашей скорой встрече.       Когда дверь за Шанхаем захлопывается, Петербург медленно опускается в кресло, чувствуя сильную усталость. Переговоры сильно вымотали его, оставив неизгладимый отпечаток в памяти. Высосали все силы, и, кажется, душу. Он долго готовился к моменту, когда стервятники начнут кружиться над их головами, но первый удар все равно оказался слишком разрушительным, пускай и все прошло довольно гладко. Он все еще не мог до конца доверять Шанхаю, но, зная его как хорошего и исполнительного торгового партнера, был готов пойти на определенный риск. Пускай Пекин и намного раньше предложил подобную сделку, их личная встреча так и не состоялась, постоянно откладываемая самим Романовым. Чжоу Бэйцзин хотел говорить исключительно с Михаилом, и тем самым закопал себя сам, позволив Дэю опередить себя. Шанхай просто не стал ждать, опираясь на бесполезные звонки и письма: приехал сам, так просто побеждая в гонке. Петербург оценил.       Умывшись ладонями, Саша бросает усталый взгляд на свой портфель, понимая, что перелет добьет его окончательно, но отказаться от него он не может. С трудом заставляет себя подняться с насиженного места, хватая дипломат, и покидает кабинет, запирая дверь на ключ. Ловит такси, успев даже замёрзнуть, прежде чем машина остановилась перед зданием. Добирается до ближайших авиакасс довольно быстро, покупая билет на ближайший рейс. У него есть пара часов до вылета, и, выйдя на январский мороз, он совершенно неожиданно натыкается взглядом на цирюльню, расположенную совсем рядом с местом продажи билетов. Думает недолго совсем, следуя внезапному порыву, и решается. Новая страна, новое (почти) имя, и новый Александр Романов. Глупый символизм всегда отдавался теплом в сердце, и это – его маленький каприз. Он больше не хотел видеть Ленинград, смотревший на него каждый раз с тоской и прощанием, стоило Саше взглянуть на свое отражение в зеркале.       Стригут весьма небрежно, отсекая длинные пряди, тоскливо падающие на грязный пол парикмахерской. Петербург чувствует, как с каждым отсеченным локоном, он будто бы обрывает связи с прошлым, признавая случившееся, смиряясь с новыми порядками и событиями. Благодарит, расплачиваясь с добродушной женщиной, согласившейся заняться его прической, приняв без записи. Голове без прежней длины внезапно легче, и Саша тормошит новую укладку, приглаживая волосы так, как ему нравилось носить когда-то давно, когда все было совсем иначе, и страна называлась совсем по-другому. Улыбается печально, бездумно глядя на мелькающие огни вечернего города в окне очередного такси. Добирается до аэропорта почти в срок, скрещивая пальцы на удачу, чтобы рейс не перенесли и не отменили, но фортуна, кажется, сегодня все же на его стороне.       Москва совсем не изменилась с того дня, как он в спешке покидал её, возвращаясь домой. Разве что торговых палаток на улицах стало намного больше. Люди мерзли на улице, трясясь возле старого хлама, продавая, кажется, всё, что годами хранилось в их уютных квартирах. Чуть поцарапанные телевизоры, хрустящие звуком радиоприемники, тускло поблескивающие расписные бокалы – каждый пытался спастись, отдавая последнее. Александр ловко пробирается мимо рядов, как один из прилавков вынуждает его замереть, приковывая внимание.       Ордена. Медали. Ленты. За доблесть и честь, за отвагу и победу. Романов невольно подходит к старенькой табуретке, на которой нашел место припорошенный снегом товар и поднимает взгляд на дрожащего от холода старика, растирающего уцелевшей рукой в перчатке обрубок культи. Два из пяти пальцев в вязаной перчатке были подозрительно смяты, будто бы пусты. Саша невольно вздрагивает, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, и приседает на корточки перед пожилым мужчиной, дабы быть с ним глазами на одном уровне. - Добрый вечер, - здоровается в привычной вежливой манере, обращая на себя внимания. Старик вздрагивает, не заметив, как Петербург оказался перед ним, слишком погруженный в свои мысли. Улыбается тоскливо, горько даже, и от этой гримасы внутри Романова все сжимается внезапной болью. - Здравствуйте, - отвечает мужчина, стыдливо отводя взгляд в сторону, - пригляделось что? - Что же вы делаете, дорогой товарищ? – вопрошает Александр, наклоняя голову вбок, - зачем же ордена продаете? - Ну, а что мне еще остается… - грустно выдыхает старик, сжимаясь и понуро опуская взгляд, - я один внучку ращу, деньги нужны, а завод закрылся. Пенсия не пришла, запасы продовольствия на исходе, вот я и… Отдаю, что имею. Это же железки просто, а внучка-то, она родная, дороже них будет.       Александр согласно кивает, потупив взгляд в сторону. Сглатывает подкатывающие к горлу слезы, ощущая внезапную дрожь в руках. Всё не должно быть так, всё это – неправильно. Это ведь не просто железки: старик продавал свою доблесть и победу за крошки хлеба, и позор тем, кто вынудил его на это. Позор ему, Романову. - Уберите это, - кивает на медали Петербург, открывая дипломат и извлекая довольно крупную сумму, отдавая растерянному мужчине, - возьмите, купите еды с запасом и ищите работу, этого хватит на первое время. - Да что же вы, товарищ, - смущается старик, принимая дрожащей рукой пачку денег, зажимая её лишь тремя пальцами и подтверждая догадку Александра, - зачем же вы… Может, помочь чем могу? Или хотите чего? Сейчас ведь время тяжелое, я… - Все хорошо, - улыбается Романов, с горестью осознавая, что не сможет помочь всем, а ведь этот пожилой дурак не единственный такой, - ордена не продавайте, это все, что вы можете сделать для меня.       Не дав времени возразить, вскакивает на ноги, торопливо скрываясь в толпе, дабы старик не успел передумать и попытаться вернуть деньги. Успевает заметить перед тем, как нырнуть в теплый салон автомобиля, что мужчина собирает медали обратно в сумку. На душе становится чуточку легче, и Петербург вновь вспоминает как дышать полной грудью. Хотя бы на горсть несправедливости и горя сегодня стало меньше, а значит, все не так уж и плохо на этот день.       Поднимается в квартиру Московского спешно, перепрыгивая через одну ступень. Жмет кнопку звонка с силой, стараясь совладать с обуревавшими его эмоциями. Он не говорил с Михаилом так долго, что успел сильно соскучиться, и чувство нужды кружило голову, туманя рассудок. Данила открыл не сразу, и его вид, полный замешательства, поднял очередную волну беспокойства внутри Александра. - Что случилось? – забывает даже поздороваться, спохватываясь лишь спустя несколько долгих мгновений, - ох, прошу меня простить, дорогой мой. Здравствуй, Данечка, как ты?       Обнимает сына, прижимая к себе и ласково, по-отчески, целуя светлую макушку. Химки испуганно жмется к Петербургу, обхватывая руками в ответ и даже не начиная ворчать в привычной манере, что он уже не ребенок, дабы с ним так обращались. Это даже пугает. - Я в порядке, пап, а вот Михаил Юрьевич… - мнется, отстраняясь и помогая Романову снять пальто, самостоятельно отправляя вещь в шкаф, забыв отряхнуть от снега, - он меня не узнал. - Что ты имеешь ввиду? – хмурится Петербург, следуя вглубь квартиры следом за Химками. Московский мнется, и грохот на кухне не позволяет ему ответить, отвлекая от разговора. Поспешив к источнику звука, Романов опережает пытавшегося ему что-то сказать Данила, врываясь на светлую и просторную кухню, натыкаясь взглядом на весьма растерянного Михаила. Оценивает ситуацию бегло, замечая разбитую на полу чашку, разлетевшуюся на несколько крупных осколков и разлитый янтарной жидкостью чай. Московский, казалось, не замечал учиненного бардака, с интересом разглядывая красную коробочку новенького советского радиоприемника, аккуратно касаясь пластика пальцами. Крутит во все стороны, разглядывая устройство так, будто видит его впервые, и вздрагивает, когда из приемника раздаётся шуршащая мелодия. - Миша, что ты делаешь? – удивленно спрашивает Александр, проходя на кухню и поднимая с пола один из осколков, отправляя его в мусорное ведро. Миша от звука его голоса вздрагивает, резко оборачивается и расплывается в теплой улыбке, откладывая аппарат в сторону. Делает несколько шагов навстречу, заключая Романова в крепкие объятия, утыкаясь носом в плечо и с наслаждением вдыхая аромат одеколона и кожи Александра. - Ты что, решил попользоваться духами императрицы? – смеется, вновь делая глубокий вдох и совсем не собираясь разжимать кольца своих рук. Саша сперва теряется, а после не сдерживает короткого смешка, прижимаясь к Московскому в ответ и прикрывая от удовольствия глаза. Он действительно скучал. - Это все твое влияние, Миша, - подначивает беззлобно совсем, в шутку больше, но ответного смеха не слышит. Москва немного отстраняется, заглядывая в прекрасные серые глаза Петербурга, и снисходительная улыбка на его губах совсем незаметна для застывшего в удивлении Романова. - О чем ты? Я никогда ими не пользовался, - говорит что-то еще, но продолжение фразы Саша уже не слышит, не в силах оторвать взгляда от глаз Москвы.       Голубых, мать его, как весеннее небо, глаз. Яркие лазуриты, наполненные теплом, нежностью и радостью от внезапной встречи. Петербург и подумать не мог, что сможет когда-то снова увидеть их, привыкая и смиряясь с алым цветом в радужке Московского. Смотря на Михаила сейчас, он невольно терял дар речи, и шум крови в ушах, гоняемой лихорадочно бьющимся сердцем, заглушал сторонние звуки. Он даже не сразу понял, что Москва спрашивает его о чем-то. - Саш? Ты в порядке? – Миша легонько тряс его за плечи, приводя в чувства. Романов резко мотает головой, стряхивая наваждение, и вновь устремляя взгляд на обеспокоенного Московского. - Да, я в порядке, - улыбается немного нервно, ласково касаясь колючей небритой щеки, даря нежность и успокаивая Москву. Миша неизбежно ведется, льнет к ладони, потираясь об неё лицом и прикрывая голубые, черт подери, глаза. Романову нужно выпить, и чего-нибудь покрепче, чем заваренный Московским чай. - Кстати, что это за паренек, которого ты приставил ко мне? Город или просто служащий?       Вопрос ставит Петербург в тупик. Саша хмурит тонкие брови, поправляя очки на переносице и бросает взгляд за застывшего в проходе смущенного Химки. Данила неловко переминается с ноги на ногу, обнимая себя руками и отводя взгляд куда-то в сторону. - О чем ты, Миш? Это же Химки, наш… - Не говори глупостей, Саша, - тяжело выдыхает Москва, наливая свежего чая себе в другую кружку и устало опускаясь на стул, делая первый глоток и морщась от температуры воды, - Химки мальчишка совсем, ребенок, а этот увалень явно не подходит под определение. Я понимаю, последние события тяжело сказались на тебе, и ты сильно переживаешь после ссылки Николая на Урал, но… - Миша, ты сейчас о чем вообще говоришь?       Воспоминания давно минувших дней бьют прямо в цель, оглушая Романова еще сильнее. Саша грузно падает на стул, понимая, что ноги совсем не держат его сейчас, и обеспокоенный состоянием отца Данила подрывается моментально, подскакивая и поддерживающе касаясь плеча. Гладит с осторожностью, с опаской поглядывая на Москву, смущенного такой реакцией Александра. - Саш, может стоит послать за Новониколаевском, чтобы он тебя осмотрел? Я волнуюсь, - хмурит густые брови Московский, делая еще один глоток горячей жидкости. Услышав давно позабытое имя, Романов встрепенулся, пораженный внезапной догадкой, осенившей его слишком поздно. - Миш, а какой сейчас год? - Вот теперь ты точно меня пугаешь, - хохотнул Москва, шаря по карманам и находя пачку сигарет, которую до этого успел забрать у Данилы, - тысяча девятьсот семнадцатый.       Петербург давится воздухом, с трудом переваривая полученную информацию. Если Московский был уверен в том, что сейчас тысяча девятьсот семнадцатый год, то, следовательно, все прошедшие года, войны, репрессии, технологии, да даже тот проклятый день, когда расстреляли царскую семью, он совершенно не помнит. Александр нервно сглатывает, давясь смешком, и поднимает взгляд на ничего не ведающего Московского, с ужасом глядя на растерянного любовника. Резко подскакивает со своего места, в одно мгновение оказываясь возле Миши, приседая перед ним на корточки и располагая прохладные ладони на заострившихся после комы коленях. Заглядывает в глаза, с трудом находя в себе силы заговорить, совершенно не ведая, как сделать это правильно. - Мишенька, послушай меня, пожалуйста, - стараясь говорить предельно ласково, Романов натягивает улыбку на свои тонкие губы, стараясь хотя бы мимикой смягчить новость, которую он собирался сообщить, - сейчас тысяча девятьсот девяносто второй, и этот увалень, как ты его назвал, действительно Химки. Новониколаевска нет давно, теперь его зовут Новосибирск, и он крупнейший научный центр России.       Московский смолкает, и выражение его лица – абсолютно нечитаемое. Замирает, будто каменное изваяние, уставившись куда-то в одну точку за спиной Александра. Петербург не торопит, ждет, выдерживая необходимую паузу. Он не может полностью понять, но вполне догадывается, как чувствует себя Москва, на которого свалились такие новости. Забыть почти семьдесят пять лет жизни – это действительно пугающе, и Романов готов к абсолютно любой реакции: от агрессии до отрицающей все истерики. Михаил не движется слишком долго, и Саша не выдерживает, касается осторожно щеки изящными пальцами, приводя в чувства и привлекая к себе внимание. - Мишенька, мы справимся с этим, слышишь?       Москва не отвечает, лишь отрицательно качает головой, вскакивая со своего места и начиная нервно ходить по кухне из угла в угол. Дышит шумно, тяжело, что-то невнятно бормоча себе под нос. Смотрит на напуганного Данила, внимательно вглядываясь в его черты, на злосчастный радиоприемник, на незнакомые ему детали в пределах кухни, а после подлетает к окну, испуганно шаря взглядом по зимней улице, натыкаясь на громкий, едущий куда-то по своему маршруту трамвай. Зарывается дрожащими руками себе в волосы, не понимая, как называется причудливый транспорт, который он только что увидел, мычит отчаянно так, по-звериному. Взволнованный Александр подскакивает на ноги, подлетает к Мише в одно мгновение, крепко обнимая за талию, удерживая Московского на подкосившихся ногах и не позволяя упасть, когда тот внезапно теряет равновесие.       К своему стыду, совершенно не понимает, что теперь им со всем этим делать.