Крылья

- Миша, давай поговорим, пожалуйста, - касается плеча осторожно, ласково, стараясь не повышать голос и сдерживать бурлящие внутри эмоции. Страх, непонимание, беспокойство, радость и даже злость – гремучая смесь, отравляющая холодный и строгий рассудок. Так плохо не было даже тогда, в ту злосчастную ночь, когда раздался телефонный звонок с весьма ужасающими новостями: СССР обречен. Александр ведь ждал этого, как бы не хотел признавать столь отвратительные и разрушающие изнутри мысли, но уже ближе к концу восьмидесятых осознание неизбежности катастрофы нахлынуло со всей своей разрушительной мощью отчаяния. Не того, что лечится под дулом пистолета, другого, холодного, бессильного. Сейчас, видя перед собой пустой, ничего не выражающий взгляд Московского, Романов совершенно не представлял, как исправить ситуацию, как помочь, спасти, вытащить его из этого состояния.       На просьбу Москва не откликнулся. Продолжал сидеть на месте, куда его усадил обеспокоенный Петербург, когда ноги у столицы подкосились от шока и осознания случившегося. Химки, потерянный и молчаливый, ставил чайник на плиту дрожащими от переизбытка чувств руками: хотелось сделать что-нибудь более полезное, но что именно – он не знал. Вся надежда была на Александра Петровича, вот уже полчаса пытавшегося привести Михаила в чувства, но пока безуспешно. Стараясь не смотреть в сторону родителей, Данила отсыпал по чайной ложке заварки черного индийского в три одинаковых чашки. Заливает кипятком, слыша за спиной тихий и ласковый голос Петербурга, говорящего что-то до сих пор молчавшему Москве, и добавляет сахара. Ровно три ложки, как любил Романов.       Ставит перед Москвой ароматный напиток, бьющий в нос резким, но приятным запахом заварки, и услужливо отходит в сторону, боясь даже смотреть в сторону отцов. - Водки, - хриплый баритон выдергивает из раздумий, оглушает не ожидавшего услышать хоть слово Химки. Юноша не сразу разбирает слова, не понимает, что обращались именно к нему. Разворачивается слишком резко, проливая горячий чай из своей чашки на чистый пол. - Что? – переспрашивает, ловя обеспокоенный взгляд Александра на себе. - Водки, - повторяет Московский, отмирая и крепко сжимая прохладные ладони Петербурга, покоящиеся до сих пор на его коленях. Химки торопливо кивает, не узнавая в новом Михаиле его прежнего: в прошлые времена отец не очень любил повторять дважды, и обычно Данила слышал замечание, вместо озвучивания сказанного. С чем было связано подобное поведение, с шоком или прежним характером Москвы, который он знал достаточно плохо, Химки не знал. Бросается исполнять поручение незамедлительно: открывает один из шкафчиков, за которым тускло поблескивало множество различных бутылок, и извлекает необходимую. Столичная с журчанием заполняет небольшую граненую стопку, и Данила послушно протягивает её Московскому. Миша качает головой, выхватывая из протянутых к нему рук совсем не стопку, а целую бутылку, и прикладывается губами к горлышку, делая несколько жадных глотков. Саша, наблюдавший за всем этим, нервно улыбается, забирая у растерянного Химки оставшуюся в его руках стопку и выпивая её залпом, морщась от резкого привкуса спирта, отдающего в нос и обжигающего горло и желудок. - Так какой, ты говоришь, сейчас год? – вытирая рот тыльной стороной ладони, Миша даже не закусывает, шмыгая носом и обращая свой взгляд на раскрасневшегося от такой маленькой порции водки Романова. - Тысяча девятьсот девяносто второй, - отвечает Романов, прокашлявшись и борясь с першением в горле, - январь сейчас, только наступил.       Московский кивает, задумываясь над полученной информацией и снова прикладываясь к водке. Переваривает информацию медленно, все еще не отойдя от шокового состояния, надеясь, кажется, что найдет ответы на все свои вопросы на дне бутылки. Их там, закономерно, не оказывается. - Где мы сейчас? - В Москве, - хмыкает Романов, хватая со стола початую пачку сигарет и зажимая одну зубами, поднимаясь с затекших, от долгого неудобного положения, ног. Чиркает спичками, лежащими возле газовой плиты, и закуривает, выпуская облачко ядовитого дыма. Никотин успокаивает, пускай и немного совсем, незначительно. - А конкретнее? – хмурится Михаил, поднимаясь на ватных ногах со стула и забирая у Петербурга сигарету прямо изо рта, затягиваясь самостоятельно и прикрывая глаза. Александр хмурится, вздыхает, но ничего по этому поводу не говорит, вытаскивая еще одну из пачки. - У тебя в квартире на Тверской, - пожимает плечами, лишь взглядом давая понять Химкам, что пока ему лучше удалиться с кухни. Предложением Данила пользуется сразу и с радостью, исчезая в темноте коридора и прикрывая за собой дверь. Оставшись с Московским наедине, Петербург аккуратно приобнимает того со спины, ласково касаясь губами напряженного плеча. Миша на ласку ведется, расслабляется немного, согреваясь теплом родного ему города. - К черту, - шипит, делая еще одну затяжку и умываясь ладонями, - к черту все… - Миш, нельзя исключить вероятность того, что память может вернуться, - неловко старается утешить, перебирая в голове события, о которых стоит рассказать, и о которых пока не упоминать вовсе. Информация должна поступать дозированно, дабы не нанести вреда и без того пострадавшей психике Москвы. - А что делать до этого будем, а? – усмехается, разворачиваясь в объятиях и вопросительно заглядывая своей лазурью в серые омуты, - сидеть на попе ровно и ждать чуда? - Я не это имел ввиду… - Я знаю, - цокает, обнимая Романова за талию и прижимаясь сильнее, надеясь найти спасение в руках любимого, - что сейчас происходит?       Александр мнется, не сразу находясь с ответом. Стоит ли сразу рассказать о том, как изменились границы современной России, или же о политическом провале, который ударил им всем по головам с такой силой, что они пока не могут понять, что делать и куда бежать. Событий, произошедших за двадцатый век, слишком много, и Романов совершенно не представляет, с какого именно ему стоит начать. - Все мы знаем, что в слове жужжание три буквы «ж», - Химки появляется на кухне внезапно, нарушая идиллию и вызывая недовольство у притихшего Петербурга, - но сколько букв в слове «жопа»? Правильно, в жопе только мы.       Смеется собственной шутке, и не сразу понимает, какую реакцию вызвал своим неуместным замечанием и появлением. Замирает в проходе, теряя прежний настрой и торопливо забирая оставленную на тумбе чашку. - Извините, - понуро опускает голову, скрываясь за дверями до того, как Петербург успевает разразиться нравоучительной триадой. Саша тяжело вздыхает, делая очередную затяжку ядовитых смол и отправляя хабарик в жестяную консервную банку из-под тушенки, служившую на кухне пепельницей. - Что он имел ввиду? – настороженность сквозит в голосе Московского, и его рука на талии Петербурга сжимается, прижимая Романова к себе сильнее. Александр ерзает, стараясь избавиться от появившегося в теле дискомфорта и хоть немного отстраниться, но Миша не позволяет ему этого сделать. Ждет ответа, хмуря густые светлые брови и не сводя пристального взгляда с красивого лица возлюбленного. - Не обращай внимания на эти глупые шутки, Миша, и… - Саша, отвечай честно, - почти рычит, щуря глаза, на дне которых плескалось беспокойство вперемешку с яростью, - пожалуйста.       Смягчает просьбу вежливым словом, процеживая его сквозь зубы. Понимает, что Петербургу неприятно от такой хватки с опозданием, немного смягчая объятия и отпуская пыхтящего Александра. - Нельзя рассказать всё, что случилось, объединив события в одно предложение, - уходит от ответа, выигрывая себе немного времени. Москва на прием не ведется, туша окурок в импровизированной пепельнице и делая еще несколько жадных глотков горячительного напитка. Терпеливо ждет, когда Саша поймет, что от рассказа уйти ему не удастся. - Сейчас ситуация в стране действительно плачевная, - начинает издалека, отводя взгляд в сторону и собираясь с мыслями. К большому сожалению Петербурга, на собрание приходят только тупые мысли, и приходится работать с имеющимися вариантами. - Насколько? - По моей оценке, на грани катастрофы, - больше не пытаясь юлить, Романов выпаливает все, как на духу, надеясь на понимание Московского. Не хотел погружать в обстановку так резко, но Миша совершенно не оставлял ему выбора, требуя нужных ему ответов здесь и сейчас. - Кто сейчас управляет империей? - Империи больше нет, Миша, - давясь воздухом, Александр отходит к окну, распахивая форточку и стараясь восстановить сбившееся в один миг дыхание. Дрожь от воспоминаний пробирает от макушки до кончиков пальцев, и всполохи тех событий в памяти жгут уставший от всего происходящего разум. В какой-то момент он чувствует укол зависти, что не смог забыть все также, как сделал это Москва, придя в сознание этим утром, но быстро отбрасывает подобные мысли, стыдясь минутной слабости. Времени на жалость к себе не было, нужно было как-то спасать гибнущую в нищете страну.       Услышав признание, Михаил присвистывает, в удивлении округляя глаза. Он и представить себе не мог, что ситуация была настолько плачевной, свыкнувшись с тем, что Романов все изрядно преувеличивал, драматизируя, но сейчас его оценка действительно была верной. Катастрофа – лучше и не скажешь. - А что есть? - Российская Федерация, - смешок невольно срывается с губ. Саша и сам еще не привык называть страну так: то ли сила привычки, то ли просто до сих пор не мог поверить в случившееся. - Ладно, - кивает, мысленно повторяя несколько раз новое название, смакуя его привкус, - что так, что эдак, суть ведь не в имени, правильно? - Многое изменилось, не только название. - А что еще? - Территории, политический строй, экономика, правительство… - Расскажи вкратце, - устало опускается на стул, обращая внимание на уже остывающий чай. Не знал, что волнует его из перечисленного больше всего. Мысленно взвешивает, оценивая каждый из пунктов, и на первое место выводит количество подвластных земель. Это, пожалуй, било сильнее всего, ведь если судить по реакции Романова, то их стало меньше, а это Москве абсолютно не нравилось. - Ты издеваешься? – не выдерживает, неизбежно срывается, когда последняя капля горести и отчаяния достигает и без того переполненной чаши терпения и выдержки, - вкратце? Мне вкратце рассказать тебе о нескольких войнах, о том, как ты, блядь, церкви взрывал и человека в космос с Королёвым отправлял? Как флот мой за газировку продал? Как лагеря для политических заключенных строил, а? А может про то, как ты всех нас за железным занавесом поместил и думать о пересечении границ запретил? Как от радиации тысячами гибли из-за экономии, которую ты допустил? О, или, может, как ты…       Дышит тяжело, не сразу осознавая, что все это время кричал, сжимая ладони так сильно, что на них остались следы от ногтей. Вовремя себя останавливает, понимая, что если так продолжит, то точно сболтнет лишнего. Вспоминать о том, как сильные руки любимого человека прижимали его ко дну чугунной ванны, не давая сделать и вдоха, накатывают вместе тошнотой, встают комом в горле и собираются влагой в уголках глаз. Саша тихо чертыхается, стирает рукавом рубашки редкие слезы и отворачивается к окну, пытаясь сдержать дрожь в руках. Миша все это время молчал, позволяя ему выговориться, выплеснуть наружу скопившиеся внутри боль и напряжение. В какой-то степени, Александр был ему за это благодарен. - Извини, - тихий шепот разрывает тишину кухни, заставляя Романова вздрогнуть. Миша выглядит растерянным и опустошенным, и этого, пожалуй, достаточно, чтобы пожар, жгущий сердце, мгновенно потух, выводя на первое место совершенно другие эмоции. Москва ведь не виноват, что ничего не помнит. Он лишь пытался разобраться, вникнуть в сложившуюся ситуацию, чтобы помочь. Всегда таким был, и Петербург не имел никакого морального права на него срываться. - Это ты меня извини, - умывает лицо ладонями, прежде чем подойти и осторожно опуститься на колени столицы, обнимая Московского и позволяя тому ткнуться носом в плечо. Гладит по спине осторожно, успокаивающе, баюкая Москву в своих руках. - Ты сказал, что были войны? - Да… - яркие образы блокадного времени скручивают желудок узлом, отдаются болью в животе и сухостью во рту, - несколько войн, в которых наша страна приняла участие по своей, и не по своей воле. - Что ты имеешь ввиду? - После развала Российской Империи, через какое-то время образовалось новое государство, - Александр неловко кашляет, прикрывая лицо ладонью и отводя взгляд в сторону, - союз советских социалистических республик… Это долгая история, если хочешь узнать подробнее, тебе стоит обратиться к архивам. - Я хочу, чтобы ты рассказал, - бубнит куда-то в плечо, прижимая Романова к себе теснее, - расскажешь? - Может позднее, ладно? Ты, вроде бы, про войну хотел узнать.       Московский кивает, замолкая и становясь послушным слушателем. В голове плохо укладывалось то, что из его памяти исчезло появление новой страны, которой, как ему удалось понять из всего разговора, тоже сейчас нет. Что это была за страна? Кто ей правил? Что было с Александром все это время и, главное, что делал он сам? Находился в беспробудной коме? Сомнительный вариант Московский отметает сразу: Саша что-то говорил про церкви и ракеты, следовательно, Михаил был замешан в происходящем. Почему тогда он ничего не помнит? В голове бесчисленное множество вопросов и туман, густой такой, дальше протянутой руки ничего не разглядеть. Сколько бы не пытался – ничего не получалось, и даже слова Петербурга не находили отклика в сознании. - За всю историю человечества, эта, пожалуй, была самой масштабной, - голос Романова мягок, спокоен, несмотря на клокочущую внутри боль от жгущего стенки пустого желудка сока, - Германия начала войну первого сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года на территории Европы. Ты много говорил о том, что никто из нас не готов к конфликту, и решил занять выжидательную тактику, внимательно наблюдая за событиями и пытаясь отодвинуть границу. К слову, не рекомендую созваниваться с Варшавой, она не очень захочет с тобой говорить. - Звучит на меня похоже, - хмыкает Московский, зарываясь пальцами в густые волосы Александра на затылке и массируя кожу головы. Саша на это выдавливает нервный смешок, наслаждаясь даруемой ему лаской и прикрывая уставшие за день глаза. - Ты подписал с Берхардом пакт о ненападении, пускай и знал тогда, что столкновение неизбежно, - продолжает Петербург, облизывая пересохшие губы, - но ты и Иосиф Виссарионович рассчитывали, что все начнется не раньше лета тысяча девятьсот сорок второго года. - Иосиф Виссарионович? - Глава государства на тот момент, - усмешка невольно лезет на губы, растягивая их в недружелюбном оскале, - ты был с ним очень дружен. - Хороший был человек, как я понимаю. - Я бы так не сказал… - тяжелый вздох против воли срывается с губ, и легкие будто вновь наполнены водой из той самой треклятой ванны. - Почему? – искренность в непонимании Михаила могла бы быть достаточно смешной, если бы все не было столь печальным. - Не хочу об этом сейчас говорить, - Романов качает головой, невольно прижимаясь к Москве ближе и с наслаждением вдыхая пряный аромат тела (Миша еще наверняка не успел принять душ после пробуждения), - ты пытался убедить меня, да и всех, что война будет наступательной, на чужой территории, и что ни одной пяди земли зарвавшимся немцам мы не отдадим. Эта бравада, пожалуй, была твоей самой главной ошибкой, ведь страна готовилась к совершенно другой войне.       Михаил на замечание будто бы не реагирует, молчит угрюмо, легкими движениями поглаживая поясницу Петербурга. Обдумывает, взвешивая каждое слово на мере своих весов, делает какой-то вывод и вновь хватается за опустевшую уже наполовину бутылку водки, делая осторожный глоток, немного морщась от резкого вкуса. - Некоторые разведчики докладывали, что все начнется намного раньше, но ты и слушать не хотел. Ты тогда вообще никого не слушал, и я тебя не винил, ведь данные разнились, и ты предпочел верить только себе. - Прямо совсем никого? - Да, - кивает Романов, забирая бутылку из рук Миши и тоже немного отпивая, шипя и мотая головой, справляясь с горечью, - группа армий «Север» должны были наступать в сторону Ленинграда, группа… - Кто такой Ленинград?       Саша давится горячительным напитком, когда слышит прозвучавший вопрос. Не сразу находится с весьма очевидным для себя самого ответом. Миша ведь и правда не помнил, не знал, и стоило проявить терпение, как бы слова не ударили сейчас по, и без того взволнованному происходящим, Петербургу. - Я, - отвечает неохотно совсем, совершенно неожиданно проникаясь тоской по прежнему имени, - Ленинград это был я, Миша. - Какого хуя? – Москва непонимающе мотает головой, обхватывает ладонями лицо Романова, заставляя посмотреть себе в глаза, будто бы пытаясь найти ответы только там.       Саша поджимает губы, с достоинством выдерживая пристальный взгляд и допуская необходимую паузу, прежде чем продолжить свой рассказ. Говорить о последствиях революции в такой момент не хотелось вовсе, как и вспоминать себя того, слабого, подслеповатого, обреченного. День, когда Александр полностью потерял зрение, навсегда врезался в его память кровавым и сводящим от боли скулы пятном. Миша был не готов сейчас говорить на эту тему, и Петербург решает умолчать, уйти от вопроса, который Московский вот-вот собирался задать. Не дает, затыкая тому рот единственно возможным способом: целует, неуклюже и пьяно прижимаясь к его губам своими. Москва реагирует мгновенно, отвечает трепетно и нежно, упиваясь горечью и сладостью родных губ, толкаясь в услужливо приоткрытый рот языком. Целует долго, трепетно, стараясь успокоить ворох мыслей в своей голове и ужас, который бросал Петербург в дрожь: он чувствовал её, сколько бы Саша, сидящий на его коленях, не старался её скрыть. - Группы «Центр» и «Юг» должны были наступать в сторону Москвы и Киева, - разрывает поцелуй, надеясь закончить свой рассказ, - двадцать второго июня сорок первого года Германия напала на нас без объявления войны, около четырех утра.       Слова встают комом в горле, и Саша совершенно не хочет вспоминать тот страшный день. Сейчас, когда все уже осталось позади, судить довольно легко, и найти виноватого проще простого, но тогда Москва действительно верил, игнорируя предупреждения разведчиков, слова Зорге и других. Игнорируя нарушения воздушного пространства и приведение в боевую готовность войск, расположенных на территории Польши. Петербург понимал, что вынужденная осторожность тогда сыграла с ними злую шутку, но это все-таки помогло избежать войны на два фронта. Необходимая жертва, пускай и чудовищная. Романов мог бы обвинить его сейчас, сказать все то, что не высказал тогда, но после событий первой мировой войны не имел никакого на это право: он и сам делал вещи намного хуже. С этим им теперь и жить. - Они так легко перешли границы? - Старые укрепления на границе были демонтированы, а новые еще не отстроены, - Романов качает головой, чувствуя, как горло будто бы стягивают пальцами, сбивая ритм дыхания, - немцы оборвали все провода, лишая связи, Брест не смог сообщить о нападении, и это дало Берхарду время. - Ублюдок, - шипит Московский, - а Коля? Братец вообще ничего не предпринял? - Миша, никто не ждал вторжения, и Николай доверял тебе и твоим словам, - гладит ласково по щеке, стараясь унять поднявшуюся в Московском ярость. - То есть это по моей вине? - Я этого не говорил, - пускай и думал, очень долгое время, непозволительно долгое, пока голод не прочистил мозги, высосав остатки человечности и никому не нужных тогда чувств, - в случившемся виноват лишь Берлин, и никто более. Ты слышишь меня, Миша? Ты тогда всё сделал правильно.       Москва смолкает, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Дергается как от удара, когда Петербург осторожно касается его лица, напряженно думает, пытаясь выбить из своей памяти хоть что-то. Безуспешно, так глупо и так отчаянно. Даже образ Минска, втянутого в военный конфликт, видится каким-то эфемерным, невообразимым. Что тогда он подумал о нем, когда враг постучался в его дом? Возненавидел ли Московского, убеждавшего его в непоколебимости своих решений? Какова была цена слепого доверия? А Киев? Что случилось с ним? - Что стало с Колей? - Он почти погиб, всех жителей перебили, - произнося это сейчас, на светлой и уютной кухне, Александр с запозданием осознает ужас сказанных им слов, - та война унесла около тридцати трех миллионов жертв, и это только по официальным данным. - Что?..       Москва замирает каменным изваянием, почти не движется, когда огромная цифра оказывается неспособной поместиться в его сознании. Много, чертовски много, и Саша, живой и теплый, на его коленях, как спасительный круг, как надежда, что он еще не всех потерял. Николай погиб, и он даже не может вспомнить, как это случилось. Отчаяние затапливает его с головой, и бутылка водки пустеет моментально, опрокинутая внутрь лихорадящего тела. Жертв много, а водки мало – лучше бы наоборот. - Миш, ты не подумай, - Романов встряхивает дрожащую под ним столицу за плечи, стараясь привести в чувства, - с Колей сейчас все в порядке, слышишь? - Ты сказал, что всех перебили. - Это было давно, Миша, и ему удалось выжить, - вздыхает, покрывая легкими, клюющими поцелуями лицо возлюбленного, - все хорошо, слышишь? Все закончилось тогда, и больше никогда не повторится.       Утешительные слова льются рекой, окропляют святостью израненные души. Александр сам в них не верит, ведь после всего, через что удалось пройти, надежды на вечное хорошее и светлое уже не было. Признание прекрасного будущего выбито розгами, и ежели Москве удалось забыть обо всем, то Петербургу – никогда. - А с тобой? Тебя сильно задело? – вопрос бьет по голове даже не обухом, а бетонной плитой. Александр часто-часто моргает, не находясь с правильным ответом и старательно приводя в чувства уже себя. Тоже хочется водки, но Московский осушил всю бутылку, не оставив ему и капли, а встать с насиженного места Романов сейчас бы не смог – ноги не удержат. - Я в порядке, как видишь, - натянуто улыбается, широко распахивая глаза и не позволяя слезам появится на пушистых ресницах. Москва выглядит достаточно потрясенным уже только от озвученного количества жертв, и то, что случилось с Сашей – ему знать вовсе не обязательно. - Это не ответ, Саш, - качает головой Московский, понимая, что Александр пытался утаить от него нечто страшное. Если бы обычные боевые действия, то высокомерный, страдающий от излишней бравады, маленький любитель побеждать, Романов, непременно бы поделился с ними своими подвигами, приукрасив некоторые моменты. Даже после громких и масштабных поражений, Петербург возмущался, кричал, сетовал, но рассказывал все в подробностях, надеясь услышать либо похвалу, либо слова поддержи от бывшего учителя и нынешнего любовника. Однако, Саша молчал, и это пугало больше всего на свете. Что сделал с ним этот ублюдок, что Петербург даже взгляда поднять не может? - Мишенька, я только начал свой рас… - Эй, - Химки вновь прерывает их разговор, возникая в дверях с уже опустевшей чашкой и пакетом чего-то очень аппетитно пахнущего, - извините, что прерываю, конечно, но… - Данила, выйди отсюда немедленно, - Романов подрывается с теплых колен разъярённой фурией, окатывая ледяным взглядом стушевавшегося сына. Пускай и бить детей не положено (хоть Москва и не чурался подобных методов воспитания), но Химки порой действительно нарывался на взбучку ремнем. - Так, родители, не трогайте мое солнышко, лучше чайник ставьте, - появившаяся на кухне следом девушка улыбается столь лучезарно, что Романов невольно растрачивает остатки былой злости, впадая в ступор от её появления.       Красивая, стройная, с правильными и гармонично расположенными чертами лица, высокая, она проходит на кухню как будто бы и не в гостях, потрепав светлую копну Химок, портя тому прическу. Темные распущенные волосы густой копной ниспадают по спине до самых крепких ягодиц, и ласковый прищур темно-карих глаз обезоруживает собравшихся высказать свое недовольство Москву и Петербург. - Катарина, ты какими судьбами здесь? – первым отмирает Московский, когда девушка тепло обнимает его, наклонившись. - Ну, а как я могла не приехать после всего случившегося? – недовольно цокает языком, оглядывая светлое помещение кухни беглым взглядом. - Сашенька, ну как похорошел! Тебе явно к лицу новая прическа. - Новая прическа? – обилие информации дезориентирует Москву окончательно, и тот непонимающе смотрит на смущенного комплиментом и неловкостью ситуации Романова. - Неважно, Миша, - ласково улыбается Петербург, обнимая гостью, ведь несмотря на все обстоятельства, он действительно был рад её видеть. – Между прочим, хороший гость всегда предупреждает о своем приезде, прежде чем… - Сашенька, милый мой, вот давай без этого, ты же видишь, что на улицах творится, и в мире, тут не до писем и звоночков. - А что творится на улицах? – встревает в разговор Михаил, вставая со своего места и подходя к окну, внимательно рассматривая улицу. Ничего подозрительного, кроме странных, непривычно высоких зданий, не замечая. Снег, снующие туда-сюда люди, и странного вида трамвай: ему понадобилось время, чтобы понять, что это именно он. - Все шутки шутишь, Миша, - хохотнула Дунайич, хозяйничая на кухне и наполняя чайник водой из-под крана, - как выбираться из всего этого планируешь, горе луковое? - Откуда выбираться? - Московский, заканчивай, сейчас не время придуриваться, и ты это знаешь, - качает головой Белград, ставя чайник на плиту и чиркая спичкой, зажигая огонь, - Саш, позволишь угоститься? - Конечно, ты же знаешь, что можешь брать всё в этом доме, - дружелюбно разрешает Романов, с теплом реагируя на вопрос. Пускай девушка и знала, что действительно может не задавать подобных вопросов, Саша все равно ценил вежливость, которую она не теряла, будучи у них в гостях. - Благодарю, - Катарина легко подхватывает уже полупустую пачку сигарет, прикуривая и прижимаясь бедрами к кухонной тумбе, рассматривая своих собеседников. Замирает с тлеющей сигаретой в зубах, когда натыкается взглядом на лицо Московского. Не верит, щипая себя за руку, надеясь, что ей просто привиделось. - Катарина, я понимаю, ты удивлена, - мягко сжимает плечи удивленной Дунайич Александр, легонько встряхивая и обращая внимания на себя, - у меня была такая же реакция, когда я прилетел сюда сегодня вечером. - Он цвет глаз под флаг меняет?       Химки невольно прыскает, зажимая рот ладонями и стараясь сдержать рвущийся из груди смех. Даже строгий взгляд Петербурга не помогает, и Данила уже сам не может понять: это истерическое или ему правда просто очень смешно? - Катарина, послушай меня сейчас внимательно, - Романов аккуратно тянет Белград на себя, подводя девушку к стулу и бережно усаживая на него, - я не знаю, что произошло, но он очнулся сегодня таким. Более того, Миша был уверен, что на дворе тысяча девятьсот семнадцатый год, и сейчас мы пытались немного прояснить сложившуюся ситуацию… - Саша рассказал мне про начало войны с Германией.       Дунайич присвистывает, саркастично выгибая одну из своих соболиных бровей. Насмешка читается во взгляде так явно, что Романов готов убить либо себя, либо Москву, либо саму Белград, а может и всех их троих вместе. Выбирать не приходится, и жертва его плохого настроения сама лезет под руку. - Даня, ты можешь мыть посуду за собой сразу и не создавать горы в раковине? – юноша от замечания вздрагивает, тут же подлетая к мойке и открывая воду, старательно натирая моющим средством кружку из-под чая. Удовлетворенный Романов отворачивается от, уже дергающегося от количества замечаний, сына, как получает легкий, но ощутимый пинок по лодыжке. - Не срывайся на него, - фыркает, кивая смущенному и радостному от её приезда Химки. – Так что? Совсем ничего не помнит?       Петербург кивает, подходя ближе к Московскому и ловя его ладонь в свою, поддерживающе сжимая. Миша на жест реагирует благодарной улыбкой, отклоняясь в сторону и прижимаясь ухом к животу Романова. - Это он после комы своей так? - Комы?       Москва начинал напоминать Петербургу маленького ребенка, сыплющего вопросами на каждую сказанную взрослыми фразу. Такой беспомощный в своем состоянии, потерянный, что Александр невольно признает правоту сына.       В жопе только они.