Крылья

- Куда мы едем?       Михаил неловко вываливается из подъезда, спотыкаясь о заледенелую решетку слива, вдавленную в бетонную подушку, и едва не падая. Хмуро оглядывается на давящуюся от смеха позади него Катарину и старательно подавляет в себе желание толкнуть её в ближайший сугроб, заслужила ведь. Именно с её легкой руки он едва не разбил себе нос, с трудом устояв на ногах. Снега во дворе оказалось много, и дорожки были совершенно не расчищены: ноги постоянно проваливались, и снег попадал в ботинки, провоцируя неприятную дрожь по телу, поднимающуюся волной от самых щиколоток. - Прогуляться, - хмыкает Александр, уже минуты три копошащийся в портфеле в поисках ключей от москвича Михаила. Москва еще не успел оформить документы на Романова после покупки новой машины, но сейчас это было неважным – их точно не остановят. Дороги не патрулировались еще с января, с тех самых пор, как прекрасное далеко повернулось к ним задом, а к Штатам передом. Петербург даже не был уверен, что те потраченные двадцать минут на поиски водительского удостоверения, того стоили. - А это что? - Твоя машина, - устало отвечает Романов, находя, наконец-то, ключи. Отпирает двери, садясь за руль промерзшей за долгое время простоя машины и потирает руки, стараясь разогреть замерзшие даже в перчатках пальцы. Зима выдалась холодной, но воздух оставался достаточно сухим, нежели в Петербурге, отчего те же минус двадцать переносились намного легче.       Москва долго и вдумчиво смотрит на дверь автомобиля, не решаясь прикоснуться к нему, и Белград не выдерживает первой. Дергает примерзшую ручку с силой, едва ли не вталкивая застывшего Московского в салон. Тот почти не сопротивляется: он ошарашен и пьян, перегружен свалившейся на него за пару часов информацией, потерян и совершенно дезориентирован в непривычной для него обстановке. Саша смотрит на любовника с жалостью – и это добивает больше всего. Мише не нужна была ни его, ни чья-либо еще жалость. Всё, в чем он нуждался сейчас – это утраченные воспоминания, чтобы контроль над собственной жизнью вновь вернулся в его руки. Больше всего на свете он презирал слабость, и оказаться сейчас тем самым беспомощным неудачником было словно кошмар наяву. Хуже, чем когда звание столицы перешло к Петербургу, но все-таки лучше, чем во времена, когда трижды проклятый им Есугей был жив. Воспоминания о тех временах лишь усугубляли и без того испорченное настроение, отдавали болью в пульсирующих висках, и выпитая во время разговора водка не помогала совсем. Хуже только, намного хуже. - Надо же, как все изменилось, - хмыкает, стараясь разрушить повисшую в автомобиле тишину. Осторожно касается пластика приборной панели и бардачка, невольно сравнивая устройство с теми машинами, что еще оставались на его памяти. Эта другая, непонятная, пускай и, насколько он смог оценить, механизм управления остался прежним. Белград садиться не спешила, о чем-то долго разговаривая с понурым Данилой, прежде чем заключить последнего в объятия и оставить ласковый, поддерживающий поцелуй на его щеке. Химки невольно краснеет, соглашаясь с неслышными Михаилу словами Дунайич, и торопливо уходит, спрятав руки в карманах зимней куртки. Катарина долго провожает подростка взглядом, прежде чем запрыгнуть на заднее сидение и облегченно выдохнуть. Несмотря на напускное веселье, усталость виднелась в покрасневших глазах девушки, под которыми залегли тени бессонницы. В Югославии ситуация, похоже, тоже не была столь стабильной и радужной, но Белград все же решила приехать к ним. Саша подозревал, что Катарина хотела поговорить о чем-то серьезном, быть может, даже попросить о помощи, но, вникнув в происходящее в их доме, упорно молчала, поставив потребности друзей выше своих. Петербург хотел спросить прямо, но не решался, оставаясь эгоистом: им всем сейчас тяжело. - Миша, пристегнись, пожалуйста, - трет глаза Романов, устало и сонно глядя на Московского. Встреча с Шанхаем вымотала его сильнее, чем он рассчитывал, и Саша явно переоценил свои силы, поспешив спасать Москву первым же рейсом. - А?       Михаил будто бы и не слушал его, погруженный в свои мысли. Растерянно оглядывается по сторонам, пытаясь сориентироваться, но Петербург ему не дает, ловит за щеки, коротко целуя в губы и успокаивая. Тянется через него к дверям, хватаясь за язычок ремня и пристегивает сам, проверяя надежность замка резкими рывками. Благодарная улыбка Москвы – это все, что спасало его сейчас от новой истерики. - Поедем смотреть на танки? – хохотнула Белград, вальяжно разваливаясь на кожаном сидении и расставляя ноги, заняв положение между влюбленной парочкой. Ловит на себе строгий взгляд Романова в отражении зеркала заднего вида и пожимает плечами, смешно дуя губы и выгибая брови. - Сейчас тоже война? – напуганный её заявлением Московский едва ли не подскакивает на своем месте, смотря то на Александра, то на Катарину, замолчавшую впервые за столь долгое время. В самый неподходящий, мать его, момент. - Нет, просто… - Петербург долго подбирает слова, не зная, как объяснить сложившуюся в стране ситуацию одним предложением, - был небольшой переворот власти, если можно так выразиться.       Белград согласно кивает, подтверждая слова Романова и отправляя в рот тонкую пластинку жвачки. Ловит на себе заинтересованный взгляд Московского и вытаскивает из упаковки еще одну, протягивая её Михаилу, угощая. Москва принимает странный гостинец, задумчиво крутя его в пальцах, поднося к лицу и принюхиваясь, прежде чем отправить её в рот. Новости о перевороте не были самыми шокирующими для столицы, пережившей не одну смену власти и смутное время. Более того, последние его воспоминания обрывались на периоде гражданской войны, разгоревшейся в Российской Империи, оттого эта весть стала, пожалуй, самой невзрачной. Люди с течением времени все-таки не менялись. - Только не глотай, - надувая большой белый пузырь и лопая его языком, улыбается Катарина, - пожуй и выплюнь. - А в чем смысл? – пробуя резкий перечный мятный вкус жевательной резинки, Москва смешно фыркает, потирая переносицу, куда так внезапно отдало холодком. – Кстати, почему ты как мужчина одета? - Ты о чем? – удивленно спрашивает Дунайич, внимательно осматривая свой внешний вид и с запозданием понимая, что штаны для женщин вошли в моду позднее, чем помнил Московский, - а, ты об этом… Мода сейчас такая, ты просто еще джинсы не видел.       Что такое, эти самые странные джинсы, Москва решает уже не спрашивать, решив разобраться с вопросом позднее. Он прекрасно понимал, что своими вопросами явно утомил своих верных друзей и соратников, но сделать с собой ничего не мог: он должен был понять происходящее как можно скорее, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля. Петербург, его кроткий и нежный Сашенька, его самый ласковый и нежный, самый страстный любовник, взял всю ношу на себя, волоча бремя столицы вновь, что не было для него чем-то непривычным, но помня, что происходило с ним последние годы в данном статусе, Московский хотел как можно быстрее забрать у него столь тяжелую ношу. Он измотан, это было видно невооруженным глазом: нервный, дерганный, неразговорчивый, приторно ласковый и отводящий взгляд. Даже сейчас, сжимая руль неизвестного Московскому автомобиля, было видно сковавшее его северную звезду напряжение. Хотелось помочь, но все, что мог сейчас Москва – это стать для него еще одним камнем на шее. Беспомощный, тонущий в пучине событий, требующий пристального внимания к себе – Михаила тошнило от самого себя. Если бы амнезия лечилась пулей в голову, то он без сомнения выстрелил бы, вышибая себе мозги прямо в салоне чистенькой и постепенно согревающейся машины. - Хорошо, что еще завелась в такой мороз, - устало бормочет Петербург, позволяя легкой улыбке залечь на свои губы. Видя его таким, Московский не выдерживает: кладет ладонь на худое бедро, скрытое пальто, и аккуратно сжимает, выражая поддержку. Саша на это никак не реагирует, но едва заметно расслабляется, и это уже что-то.       Пейзажи за окном быстро сменяют друг друга, приковывая взгляд. Высокие здания, совершенно непривычные глазу, снующие поздним вечером по улицам люди (а женщины-то все в штанах!), диковинные машины, пускай и имеющие множество сходств с теми, которые запомнил Михаил. Несмотря на время, москвичей и гостей столицы было достаточно много в поле зрения: люди не торопились домой, потерянно снуя с пустыми мешками среди домов и сидящих возле дороги торговцев. Смотрели больше, но ничего не брали, кутаясь в теплые одежды, нахохливаясь, будто снегири. - Думаю, нам стоит оставить пока рассказ о второй мировой войне на потом, и… - Второй?! – резкость, с которой вскрикивает Москва, едва ли не заставляет Романова потерять управление. Разморенный теплотой и тишиной в салоне, видом на заснеженную дорогу в свете фар, он был совершенно не готов к столь громким и внезапным звукам. - Да, Миша, второй, но сейчас не об этом, послушай меня, пожалуйста, и не перебивай, - нервно кусая губы, Саша возвращает машину в колею и коротко оглядывается на столицу, - было государство, называлось СССР, но оно распалось на несколько стран. Нам осталась Российская Федерация, во главе которой сейчас стоит президент, твой непосредственный начальник.       Петербург тяжело вздыхает, стараясь сосредоточиться на вождении: страшно хотелось спать, но безопасность стояла на первом месте. Отдохнуть он успеет и после, пускай и коварная мысль ненадолго прикрыть глаза на светофоре настойчиво маячила в голове. Видя состояние друга, Белград аккуратно коснулась его плеча, привлекая к себе внимание. - Давай я поведу? - На обратной дороге, хорошо? Тут сейчас негде остановиться, - благодарно улыбается Романов, чувствуя поддержку, - все в порядке, я держусь.       Паркует автомобиль на обочине дороги, между других машин, в пятнадцати минутах ходьбы до Красной площади. Танков уже не было, но потрескавшийся асфальт с множеством ям все еще помнил их присутствие. Несмотря на то, что солдат больше не было, спокойней не стало, и воздух все еще был пропитан запахом солярки и пороха. Петербург не был уверен, что только он чувствует этот призрачный шлейф, невольно вспоминая тот день, где он вышагивал между военной техникой к дому Московского, где тот напивался в преддверии их общего краха, где его алые глаза будто бы прощались с Александром: сожалеющие, гаснущие, но все еще влюбленные. Отчаянно мотает головой, отбрасывая причиняющие боль воспоминания и выныривает из салона на улицу, глубоко вдыхая зимний воздух. Сонливость отступает, позволяя рассудку проясниться. - Президента зовут Борис Николаевич Ельцин, но это сейчас не столь важно, - сперва помогая Михаилу выбраться из машины, после Саша вежливо открывает двери перед Катариной, подавая руку. Девушка ловко выскакивает на улицу, хватаясь за протянутую ладонь и позволяя закрыть за ней дверь. - Правительство во главе с президентом поставило перед Россией несколько задач, три из которых являются основными, - Романов извлекает из кармана пачку сигарет, с тоской отмечая, что осталось всего три, - построить правовое демократическое федеративное государство, совершив ряд преобразований.       Закуривает от, так кстати, прихваченных с собой спичек, и с облегчением выдыхает ядовитый дым, прикрывая глаза и неторопливо шагая по улице рядом с друзьями, постоянно отдергивая Московского и не давая тому уйти вперед. - Совершить переход от социалистического планового хозяйства к рыночной экономике, - делает очередную затяжку, прерывая свой рассказ и ловя на себе непонимающий взгляд Москвы, тайком пробирающегося рукой в его карман, чтобы стащить одну из оставшихся сигарет, - и создать условия для формирования гражданского общества. - Ясно, что нихуя не ясно, - хмыкает Михаил, победно вытаскивая из кармана Петербурга пачку и извлекая сигарету уже для себя. Катарина рядом с ним закатывает глаза и роется по своим карманам, находя непочатые сигареты и с улыбкой протягивая их смущенному Александру за спиной Москвы, компенсируя хамское поведение столицы. - Не выражайся, - делает замечание Романов, пряча подарок в кармане, - и слушай, если хочешь понять, без вот таких вот комментариев. Егор Тимурович предложил радикально-реформаторский путь, нашедший поддержку у населения, и правительство приняло решение о начале шоковой терапии для экономики страны, в надежде вывести нас сейчас из кризиса.       Московский уже было открывает рот, чтобы спросить Петербург о том, что он имеет ввиду, но вовремя смолкает, зажимая сигарету зубами и прикуривая. Романов просил не перебивать, и сколько бы сильным не было сейчас желание задать очередной вопрос, Москва решил оставаться послушным, помня про состояние Петербурга, про его красные от усталости глаза и чуть дрожащие на холоде руки. Что бы не говорили про Михаила злые языки, а он умел быть понимающим и терпеливым, если того требовала ситуация. - В Боливии и Польше в середине девяностых этот прием показал довольно хорошие результаты, и я также склонен доверять избранному пути, - хмыкает, пиная попавшийся под ноги камушек, больше напоминающий фрагмент разрушенной гусеницами танков дороги, - что он в себя включает: либерализация цен, то есть, если в советской командной экономике цены устанавливались государством директивно и жестко, то на рынке они устанавливаются вольно.       Александр невольно вспоминает хмурого, сидящего за столом в свете тусклой лампы Михаила, ругающего сквозь зубы цены на молоко. После подобных заседаний он всегда был раздражен, ворчлив и упрям: Саше требовалось много времени на то, чтобы любовник хоть немного успокоился и вновь стал собой, так по грубому ласковым и требующим в отношении себя всяких нежностей. - Свобода торговли, - не может сдержать кривой усмешки, видя припорошенных снегом людей, сидящих возле картонок и табуреток, на которых были разложены малочисленные товары, - они надеются, что это поспособствует запуску механизма конкуренции и стимулирует деловую активность, но… Ты видишь, что пока происходит.       Михаил согласно кивает, чувствуя руку Романова на своем плече, удерживающую его на месте. Он опять успел уйти вперед на полтора шага, опережая по темпу ходьбы своих спутников. - Ускорение товарооборота, снижение инфляции за счет сокращения бюджетных расходов, приватизация государственных предприятий и вот этот пункт вызвал смущение даже у меня, - оглядывается в поисках ближайшей урны, находя лишь одну, доверху переполненную мусором, валяющимся даже рядом с ней, - превращение граждан в собственников, по моему мнению, создаст привилегированную прослойку общества и это усилит социально-экономическое неравенство, что только повысит уровень нищеты, из которой мы сейчас пытаемся выбраться.       Москва невольно застывает посреди улицы, пораженно уставившись на Петербург. Тот, кто никогда до этого не ведал нищеты, тот, кто долгое время относился к той самой привилегированной прослойке общества, тот, кто расстрелял мирное шествие на дворцовой площади, сейчас рассуждает о том, что неравенство ему не нравится. Московский не мог припомнить момента, когда Саша вообще беспокоился о бедности, утопая в роскоши и деньгах. - Что ты застыл? - Поражаюсь с тебя, - хохотнул Москва, - с каких пор тебя подобное вообще волнует? - То есть, из всего моего рассказа ты решил зацепиться только за это? – Александр в удивлении выгибает брови, бросая хабарик мимо урны на землю, но быстро приходя в себя и поднимая его, аккуратно пристраивая его на горе из мусора, - я рассказывал тебе про экономические реформы, а ты услышал только про мое отношение к бедности населения? - Поразительное лицемерие, - фыркает Михаил, делая глубокую затяжку и выдыхая дым едва ли не в лицо Романову, - говоришь так, будто тебя когда-то касалась нищета и ты что-то о ней знаешь! - Миша…       Александр крепко сжимает зубы, до хруста почти, так, что челюсть сводит судорогой. Смотрит на Московского зло, устало, исподлобья, долго собираясь со словами, но разошедшийся Миша успевает открыть рот раньше. - Что-то я не припомню, чтобы ты у нас крошки хлеба со стола соскребал вместо ужина, а, - попадает прямо в цель, бьет со всей силы, не жалея, и стоявшая рядом Катарина в ужасе раскрывает глаза, дергая Московского за руку. - Миша, помолчи сейчас и… - Не надо мне рот затыкать, Белград! – шипит Москва, отдергивая свою руку и вновь переводя взгляд на резко побледневшего Романова. - Всю жизнь с жиру бесился, а теперь делает вид, что стал святым и что-то понял о нищете, в которой никогда не был. - Миша, да умолкни ты уже! - А что, правда щиплет глазки? – смеется, скалит белозубый рот в надменной улыбке. – Он даже не знает, что такое голод, а теперь ему, видите ли, великий Александр Романов обратил на это внимание! Я удивляюсь! Нет, ты посмотри на него!       Петербург не движется, крепко сжав руки в кулаки и отведя взгляд в сторону. Дрожит, от холода, думается Московскому, и, как ему кажется, стыдливо поджимает губы. Это, пожалуй, бесит больше всего. Не он, а именно Москва, искал в дырявых карманах гроши на тарелку каши. Не он, а именно Москва ставил в лесу ловушки на зайца, чтоб впервые за несколько месяцев отведать мяса. Не он, а именно Москва познал все прелести нищенского существования. Рожденный в роскоши, получивший звание столицы сразу после своего появления, а не добившийся этого путем множества лишений, смел сейчас, ему, Михаилу Московскому, говорить что-то о привилегированном обществе. - Почему ты услышал только это?.. – тихо, с полным скорби голосом, задает свой последний вопрос Александр, едва сдерживая порыв просто развернуться и уйти. В памяти вновь всплывают неприятные образы: потерявший от голода сознание, похожий на маленький скелет, Денис, столярный клей на завтрак и взрывы бомб. Желудок скручивает судорогой, сильной, болезненной, и тошнота подкатывает к горлу. Он не может дышать, совсем, как и тогда, когда сильные руки любимого человека прижимали его ко дну чертовой ванны. - Да потому что я нихрена не понял из всего, что ты сейчас сказал! – почти что кричит Михаил, привлекая к себе посторонние взгляды случайных прохожих. Белград мгновенно оказывается рядом с Александром, обнимает, крепко прижимая того к своей груди. Гладит по спутанным прядям волос, тускло поблескивающим ворохом запутавшихся в них снежинок в свете уличного фонаря. - Тише, Сашенька, тише, все позади, тот кошмар позади, не слушай его, милый мой друг, не слушай, хорошо? Он глупенький просто, у него шок и потеря памяти, я ему сейчас врежу, и он больше такое тебе не скажет, - шепчет на самое ухо, баюкая Петербург в своих объятиях. Едва ли не плачет, только крепче прижимая притихшего Романова к себе. Саша её, казалось бы, и не слушает. Отстраняется аккуратно, мягко, приподнимая очки и стирая застывшие в глазах слезы. Мог ведь сдержать их, но смертельная усталость не оставляла и шанса, душила, отдавала болью в висках. Он готов был удавить Московского своими собственными руками, и к черту его потерю памяти, к черту правительство, к черту его самого. - Да пошел ты нахуй, Миша.       Разворачивается на каблуках мужских туфель, не забыв сунуть в руки напуганной Белград ключи. Сам не знает, куда именно сейчас идет, но быть рядом с Москвой сейчас – выше его скудных остатков сил. Не хочет думать о том, что предает его в тяжелый момент, ведь Дунайич здесь, рядом, и Александр искренне надеется, что она позаботится о слетевшем с катушек Михаиле. Просто с него, Петербурга, хватит. Больше ни секунды рядом, иначе сорвется просто, и они точно подерутся, прямо здесь, на плохо освещенной улице.       Оклики позади себя не слышит, уходит стремительно, не оглядываясь. Сворачивает неизвестными ему дворами, смаргивая жгущие глаза слезы. То, что время достаточно позднее, играет Романову на руку: во дворах спальных районов ни души. Как доезжает до аэропорта – совершенно не помнит. Кажется, взял такси, где так некстати отключился прямо на заднем сидении, сморенный усталостью и тяжестью, свалившейся ему на плечи. Едва не просыпает посадку на свой рейс прямо в зале ожидания, но какая-то очень заботливая старушка решает растормошить задремавшего рядом с ней Романова. Саша даже лица её вспомнить не может во время посадки в Пулково, где всё еще так людно, так невыносимо душно. Спертый воздух стягивает горло петлей, схожей с той, что затягивало правительство с каждым прошедшим днем. Выскакивает на улицу, едва успев поймать с трудом сгибающимися пальцами полы старенького пальто. Ветер в Петербурге сильный, холодный, смешавший в своем потоке капельки ледяного дождя. Александр искренне надеялся, что всему виной не его в конец испоганенное настроение.       Он устал. Сильно. До крепко стиснутых зубов, дергающейся верхней губы и сгорбленной спины. Желание упасть прямо здесь, на потрескавшийся асфальт и позволить дождю смыть его вместе с печалью – слишком сильное. Поведение Михаила – слишком непонятное. Безусловно, потеря памяти могла сказаться на происходящем, но сама претензия лишена логики. Не консервативный ли Москва с незапамятных времен чтил лишь традиции и крепостничество? Не он ли выступил тогда против отмены крепостного права? Даже позабыв то время, когда они провожали взглядом олимпийского мишку, незаметно касаясь мизинцами среди разношерстной ликующей толпы, он не мог так просто перечеркнуть те поцелуи в дворцовых садах, те жаркие и полные сладости ночи в покоях Зимнего дворца. Почему он сказал об этом сейчас? Невольно разрезав плоть времени и вскрыв старые, уже почти зажившие, рубцы блокадного времени.       Он ведь сам не рассказал ему про блокаду. Не захотел, не подумал, что нужно искать сейчас его жалости. Миша ведь заботливый, пусть и болван полнейший, сразу бы начал задавать слишком много ненужных вопросов, злиться на Берлин, готовя военный поход. Жалеть Александра, которому сейчас меньше всего было это нужно. Саша хотел поспать, покурить и, может, хорошенько напиться. До рвоты, сгибаясь через поручни моста какого-нибудь из каналов. Плакать еще, но последнее можно оставить на потом, когда весь этот кошмар закончится.       Или же перенести на несколько пунктов выше, расплакавшись прямо сейчас, оказавшись на чертовой Московской площади.       Михаил искал с ним ссоры? Эту мысль отбрасывает сразу: дело было в другом. Влияние населения столицы? Вполне возможно. Когда волна боли и печали о потерях схлынула, вскрылись горящие от злости сердца. Злости на мир, на США, на покинувших отчий дом союзников. Ненависть бурлила в черном котле маслянистой нефтью. Обида больше, и недоверие: к себе, к соседям, к правительству. Поднявший голову национализм пугал больше всего, но бороться с этим – не было ни сил, ни денег, ни возможностей. Полицейские участки простаивали наполовину пустые, не хватало кадров, не хватало зарплат, которых не выплачивали уже с момента развала СССР. Люди начинали искать другие источники дохода, продавать всё, что было в доме, лишь бы прокормить собственные семьи. Количество торговцев росло с каждым днем, и это было совершенно не то, что нужно стране.       Довести цепочку рассуждений до логического конца не успевает. Удар глухой, болезненный, прямо по затылку – выбивает из глаз искры, а Александра – из сознания. Приходит в себя в любимом дворовом колодце возле своей парадной прямо на земле, промокший до нитки. Старенького пальто на себе не нащупывает, только свитер и брюки. Кошелька, бумажника и даже мелочи в карманах – нет. Поднимается с холодного камня с трудом, касаясь пальцами затылка и с удивлением обнаруживая кровь на пальцах. Алую, разбавленную водой из лужи. В голове всё шумит, гудит, и мысли – словно жирные черви, ворочаются медленно, неохотно. Ключей от дома в кармане также не находится, а запасных под ковриком уже давно не оставлял. - Дерьмо, - рычит, пиная лежащий на асфальте камушек, с громким эхом отлетевший куда-то в сторону. Другого слова для ситуации не находит, удивляясь с самого себя: не первое бранное слово за день, а по губам себе всё еще не шлепнул. Слышал бы батюшка, который сам отборной брани не чурался, точно бы дал подзатыльник.       Только вот Петр мертв, империя мертва, и союз – тоже, а Саша все еще жив, и теперь ему со всем этим разбираться. Премного благодарен каждому участнику его появления на свет.       Терять теперь совершенно нечего.       Стягивает с себя свитер, наматывая мягкую ткань на руку и бьет по стеклу, разбивая окно собственной квартиры. Нащупывает засов, щелкая и раскрывая ставни, подтягиваясь на руках еще выше и залезая на подоконник. Ветер врывается в теплую, пускай и плохо отапливаемую, квартиру, мочит дорогой ковер возле окна, но уже – наплевать.       Стягивает грязные ботинки, чтобы не разводить еще больше разводов на дорогом паркете, и с удивлением обнаруживает дырку в недавно купленных носках, прямо на пальце. День определенно не мог стать еще хуже, чем был до этого. Но тот, кто решает позвонить ему в столь поздний час на надрывающийся трелью домашний телефон, явно считает иначе. Игнорирует звонок долго, оставив обувь в прихожей и запечатав дыру в окне при помощи синей изоленты и куска картона. Не панацея – но на первое время вполне подойдет. Смывает в ванной кровь с затылка, тормоша слипшиеся от неё и грязи волосы. Сплевывает розовую от прокушенного языка слюну, невольно вспоминая, что в последний раз плевался кровью во время той проклятой войны. Ставит на едва горящую газовую конфорку чайник, распахивая скрипящие от количества грязи и пыли в петлях кухонные шкафчики, обнаруживая на одной из полок тот самый подаренный его торговым партнером чай. Любимый, зеленый, ароматный, с чуть сладковатым послевкусием. - Хватит с меня китайцев, - скалится, отодвигая коробочку в сторону и извлекая из недр бутылку, еще оставшейся из светлого прошлого, водки. Жмурится от резкого запаха, устало опускаясь на пол кухни и делая первый большой глоток. Кашляет, когда горячительное обжигает горло, встает комом в глотке, резким привкусом растекаясь по языку, провоцируя тошноту. Шмыгает носом, оглядываясь в поисках того, чем можно было бы заесть: печенье в форме маленьких рыбок в вазе – подходит больше всего. Ставит рядом с собой на полу, отправляя несколько штук в рот и вновь отпивая.       Забывший всё Москва.       Развалившаяся страна.       Экономический кризис.       Обвал валюты.       Пустые магазины.       Ветеран, продающий ордена.       Ограбление в собственном дворе.       Ссора с чертовым Москвой.       Шанхай.       Шанхай?       Солоно моргает, оглядывая темную кухню, где даже не зажжен свет. Смеется, давясь слезами и подкатывающей вместе с рвотой к горлу истерикой. Смеется громко, стуча ногами с дырявым носком по полу, бьется о кухонную тумбу и без того разбитой головой. Телефон не умолкает, но уже наплевать. Пьет еще, опустошая бутылку до половины и позволяя алкогольному мороку сковать здравость рассудка. Легче не становится, но думать уже не так больно. Наркоз для совести работает отлично, затыкая грызущих изнутри диких зверей. Его шатает, когда он все же пытается подняться на подкашивающихся ногах. Падает возле тумбы, где чертов телефон настойчиво требовал его внимания. Нащупывает трубку, притягивая её к своему уху и едва не путаясь в извитом проводе. - Доброй ночи, - стараясь сделать голос максимально трезвым, бормочет, вновь прикладываясь к горлышку прихваченной с собой бутылки. На том конце тишина, будто бы собеседник раскрыл его, и не хочет иметь никаких дел с таким неприличным Петербургом. Саша дуется, сопит обиженно, но игры придерживается исключительно из ослиного упрямства – молчит тоже.       И чей-то смех на том конце – вовсе не его галлюцинация. Голос кажется знакомым, будто бы слышал где-то недавно совсем, но одурманенный мозг не находит ответа. Бросает трубку с яростью, едва ли не ломая старенький советский аппарат. Психует, когда звонок раздается снова. - Доброй ночи, - придерживается тактики и этикета, но обеспокоенный голос Дунаийч отрезвляет, отбрасывая неясные чувства в сторону. - Саша, господи, до тебя не дозвониться! – щебечет торопливо, нервно, явно перепуганная недавними событиями. Говорит что-то про то, что Мише стыдно, что он очень хочет извиниться, что они могут приехать к нему, что Москва сам не знал, что на него нашло тогда и он очень сильно хочет помириться.       Саша слушает внимательно, кивает, вливая в потоке монолога в себя остатки водки. Бросает трубку, ничего не ответив девушке и аккуратно касаясь разбитого затылка, вновь ощутив ноющую боль в месте удара.       Он слишком устал.