Крылья

      Июнь в Санкт-Петербурге выдался теплым, сухим, почти без дождей, пускай и температура не поднималась выше двадцати градусов по цельсию. Повышенная влажность сгущалась, наполняла легкие болотной водицей, не давая полноценно вдохнуть, или же выдохнуть терпкий сигаретный дым. Александр назойливо щелкал не желающей разгораться тусклым огоньком зажигалкой, пряча пламя от ветра ладонью, облаченной в кожаную, потертую временем перчатку. Быстрые потоки воздуха уже изрядно потрепали прическу, всклокочивая нежные, не так давно обрезанные пряди. Саша долго не мог привыкнуть к новой прическе, по привычке хватая по утрам ленту с прикроватного столика, пытаясь заплести уже давно отсеченный хвост. Тонкие пальцы с шелковой тканью натыкались на воздух, а мысли поднимались в голове гудящим роем: время другое, страна другая, и прическа – тоже другая. Не потому, что так было нужно, а просто чтобы не видеть, не прятать глаза, представая перед собственным отражением в зеркале. Стыдно слишком, и горько – тоже.       Глубоко затягивается вновь тлеющей сигаретой, понуро оглядывая уже ярко освещенную улицу. Белые ночи раскрыли свои светлые объятия над Петербургом, вынуждая жителей вновь и вновь теряться во времени, зашторивать окна плотной, не пропускающей свет по ночам тканью. Десятки торговых палаток уже начали свою работу, несмотря на раннее утро, до краев наполненные какими-то несуразными безделушками, бесполезными и дорогими. Товары из Китая постепенно заполняли прилавки, облагораживая пустующие полки магазинов. Деньги появлялись, а тратить их было совершенно не на что: мясо, молоко и крупы скупали с самого утра, и придя под вечер Александр мог рассчитывать лишь на какие-то противные, дурно пахнущие свиные обрезки. Старался смотреть на все позитивнее, ассоциируя себя с котом, но давясь очередным хрящом в супе – не мог сдержать рвотных позывов. Он не привык к такой жизни, и привыкать не хотел. Только не после того, что случилось в сороковых. Хуже было, и жаловаться сейчас – не смел. Дома все еще стояла кастрюля с супом из свинины и картошки, а, следовательно, все было не так уж и плохо на сегодняшний день. - Доброго вам утра, - здоровается, вежливо улыбаясь и чуть склоняя голову в приветствии, - две пачки сигарет и свежий номер.       Пухлая, ярко накрашенная синими тенями продавщица добродушно улыбается столь воспитанному и культурному клиенту, выкладывает перед Романовым необходимые ему вещи и ловко выхватывает чуть помятую протянутую купюру. Прячет в карман цветастого фартука, лопая пузырь из жвачки, и Саша не может сдержать короткого смешка. На чертову жевательную резинку, казалось бы, подсело всё население, вырывая себе пломбы из зубов и чавкая сладкой патокой на каждом углу. Петербург прячет газету под мышку, даже не взглянув на содержимое, и пересчитывает бренчащие монеты сдачи в ладони. Обманывать в магазинах стали всё чаще, то обвешивая наивных покупателей, то пряча от них их собственные деньги. Не досчитывает ровно пятидесяти копеек, но решает не портить собственное утро, оставляя их на совести тучной продавщицы. Он уже опаздывал и явно заставил Катарину ждать его в своем офисе, что было уже крайне бестактно с его стороны, но простительно.       Не взять по дороге сигарет и свежей прессы он просто не мог.       Белград понимала их, но Саше казалось, что сочувствовала девушка больше Михаилу, чем ему, избежавшему больших столкновений. Не проводить параллели между горящим зданием парламента в Сараево и в Москве не получалось: ассоциации сами приходили на ум, уничтожая веру в светлое будущее лишь сильней. Добившиеся независимости от Югославии, страны неосознанно оказались замешаны в конфликт куда большего масштаба, и европейские друзья, безусловно, поспешили на помощь угнетаемым, на их взгляд, Хорватии и Словении. После выхода из состава СФРЮ, Загреб и Любляна обвинили потерянную и изнеможденную Белград в попытках вновь вернуть их в состав канувшей в лету страны, вовсе не желая слушать причитания девушки о том, что на территории их земель оставалось достаточно большое количество сербов, подвергшихся ущемлению и травле от местных жителей. Катарина, казалось бы, сходила с ума от всего происходящего, и яркий солнечный свет в её глазах мерк с каждым прожитым днем, превращая некогда здоровую, красивую и сильную девушку в её блеклую тень. Саша хотел ей помочь, поддержать или вытащить из этого непрекращающегося кошмара, но сделать ничего не смог: кто бы помог ему самому.       Шанхай оказался верен своему слову, к удивлению Романова, и китайские предприниматели достаточно быстро просачивались на опустевший рынок, занимая лидирующие позиции. Десятки новых, роскошных ресторанов азиатской кухни всё больше открывались в самом центре Петербурга, превращая город в полноценный чайнатаун, пускай и та забегаловка на Васильевском острове действительно оказалась Романову по душе: сытно, вкусно и совсем недорого. Останавливать процесс не было никакого желания: у города, наконец-то, появлялись хоть какие-то деньги в опустевшей казне, давая им надежду на то, что ужасов войны не повторится. У них будет пища, тепло и иллюзия безопасности, а это – дорогого стоило. Лишенный излишеств после падения империи Александр научился ценить даже малый достаток, тоскуя по былой роскоши и мечтая о том, что однажды всё будет как раньше.       Еще в тысяча девятьсот девяносто первом году, после августовского путча, президиум Ленсовета постановил опечатать Смольный, где находилось помещение обкома КПСС, а также мемориальная комната Ленина. Депутатами Ленсовета был снят красный флаг над Смольным, на смену ему поднят российский триколор, как символ нового времени, как знамя над побежденным СССР. Теперь здесь официальная резиденция мэра в уюте былой славы, и кабинет Александра, почти не претерпевший изменений. Алые бутоны цветов и памятник Ленина – панихида по потерянному величию, пускай и не гвоздики растут возле парадного входа. Взбегает по ступеням стремительно, бодро, поправляя воротник на идеально выглаженном с иголочки пиджаке. Жарко: рубашка под строгим костюмом сырая вся, липкая. В здании, за толстыми стенами, в уюте тени – много прохладнее, и Романов невольно расслабляется, поправляя чуть смятый сверток свежей газеты в руках. - Доброе утро, Светлана, - здоровается с немного сонной и уставшей секретаршей, прячась за дверями своего кабинета. Бросает прессу небрежно на стол, не сразу замечая шкатулку, аккуратно оставленную прямо аккурат посередине рабочей поверхности. Дерево, красное, и сама она – красная, расписанная золотом, с ярким, солнечно-желтым, золотым сплавом металла на резных замочках. Роспись китайская, восточная, и догадаться, кто мог преподнести подобный дар – совершенно не сложно. Увлеченный собственным любопытством, Романов аккуратно касается гладкого дерева, скользит пальцами по изображенным цветам, невольно любуясь удивительной работой мастера. Тянется открыть, но стук в дверь отвлекает, выдергивает из сладкого дурмана. - Александр Петрович, к вам посетитель, - голова секретарши появляется в дверном проеме, бликуя высветленными, соломенными волосами, - о, совсем забыла вам сказать, курьер принес это сегодня утром, пока вас не было…       Романов прерывает монолог девушки аккуратным жестом, кивая и давая разрешение его гостю пройти. Напрягается, ожидая увидеть его, но вздох разочарования и облегчения невольно срывается с губ, когда вместо него в кабинет бодро влетает Дунайич, радостно улыбаясь и тут же ловя смущенного Александра в свои объятия. Саша мысленно ругает сам себя, понимая, что не такой реакции старая подруга ждала от него, и радушно прижимает девушку к себе в ответ, подмечая, что с их последней встречи Белград изрядно похудела, сбросив минимум пять килограмм. - Здравствуй, солнечная, - улыбается, распуская приветственные объятия и жестом предлагая девушке сесть, - как добралась из Москвы? - О, замечательно, - лопает пузырь из жвачки, падая на мягкое гостевое кресло и скрещивая ноги, выглядя слишком наигранно радостной, - решила самолетом, чтобы не сходить с ума от скуки в поезде. - Как Михаил? - Просил передать тебе свои объятия, - смеется, качая носком лакированных туфлей, - что я уже успешно сделала. - Что бы мы без тебя делали, - качает головой Романов, вновь обращая всё свое внимание на шкатулку, - мы созванивались этим утром, и он обещал приехать на этих выходных, если опять ничего неординарного не случится.       Встреча с Московским откладывалась уже которую неделю, и за это время Александр успел заскучать. Он нуждался в нем, но давить не мог: слишком хорошо понимал. После той ссоры на Красной площади Москва приехал достаточно быстро, найдя его спящим в спальне после опустошенной бутылки водки. Придержал над унитазом, когда Романова изрядно полоскало с похмелья, и уложил в постель, принеся лекарств и воды. Катарина рассказала ему про войну много больше, чем это сделал сам Петербург, и осознав весь тот ужас, весь кошмар, что пришлось пережить любовнику, Московский возненавидел себя за каждое оброненное им слово. Посыпал голову пеплом, сидя в ногах болеющего Романова, и бесконечно извинялся, целуя тонкие музыкальные пальцы. Саша его, конечно же, простил в тот же миг, как с губ сорвались первые слова, и небесного цвета глаза посмотрели в его грозовые с раскаянием и сожалением, но Москва не переставал вымаливать у него прощение еще ближайший день, ухаживая и даря различные мелочи: кофе, цветы и поцелуи. Этого было достаточно, чтобы глупый конфликт исчерпал сам себя, и повесить засов на теме Блокады. Александр не хотел говорить, а Москва не настаивал, баюкая хрупкое тело в своих руках. Тяжело было, и непонятно, но Миша справлялся: нашел на серванте несколько книг и журналов, старых газет, погружаясь в изучение истории с головой. Выуживал воспоминания нитка за ниткой, но вспомнить так ничего и не смог: вся информация, полученная из различных источников, оставалась грубо обобщенной и официальной, но для приспособления к окружающей их реальности стала вполне достаточной. Иметь представление о произошедшем за забытое время прогрессе – это больше, чем ничего.       Холодильники ему понравились.       Они пробыли вместе около месяца, пока Московского вновь не выдернули в столицу: срочные дела, не терпящие отлагательств. Миша забавно ворчал, собирая вещи и слишком часто отвлекаясь на поцелуи с Романовым, рискуя переступить повисшую между ними незримую грань. Скользнул языком в нежный рот, обхватывая изящный стан руками и скользя по пояснице вниз, намекая, предлагая. Саша не был против: он нуждался в этом не меньше. В том, чтобы почувствовать себя любимым и желанным вновь, отпустить все страхи и раствориться в удовольствии. Почувствовав под лопатками мягкий диван и приятную тяжесть на себе, уже готов был вжаться в Московского в ответ, как их так нагло и грубо прервали звонком в дверь: Гатчина явилась слишком невовремя. Слабая, дерганная, со спутанными волосами, собранными в небрежный пучок. Москва, понимая, что время до вылета не терпит, поцеловал Александра на прощание коротко и сухо, покидая стены уютной квартиры. Так и не собрался с приездом более, ограничиваясь частыми звонками и вечерними разговорами, пустыми обещаниями и словами о любви. Сперва хватало и этого, но время неумолимо шло вперед, и тоска, скопившаяся внутри, требовала хоть каких-то действий. Саша уже было решил сорваться в столицу лично, но правительство не позволило этого сделать: никаких поездок, пока в Петербурге творится сущий ад. Милиция, утратившая контроль над улицами и испытывающая слишком большую нехватку кадров, не справлялась с нарушителями закона от слова совсем. Число грабежей, убийств и разбоев росло с каждым днем, и Романов чувствовал себя всё хуже и хуже: частые головные боли, слабость и головокружение преследовали его, отравляя некогда здоровый организм. Было что-то еще, чему Петербург никак не мог дать точного объяснения: мир порой казался каким-то слишком нереальным, искусственным, и это чувство дереализации, подкатывающее ночами, окончательно выбивало почву из-под ног. Что именно послужило его появлению, Александр не мог понять, но работать ночами становилось почти невозможным: накрывало с незавидной частотой. - Он болтун, - цокает Катарина, замечая красную, деревянную шкатулку на столе, - что это?       Петербург в ответ лишь пожимает плечами, садясь во главе рабочего стола и вновь обращая всё свое внимание на подарок. Щелкает золотым замочком, открывая, и едва не задыхается, когда содержимое предстает перед его взором. Яшма, это определенно была яшма: Александр еще в отрочестве увлекался драгоценными камнями, и теперь безошибочно мог определить минерал перед собой: нежно зеленый, как весенняя листва, красивый, как изумрудная чешуя дракона. Подвеска была совсем небольшой, явно достаточно древней, но резьба по камню – искусство слишком тонкое, дорогое в Китае и в мире, и стоимость данной работы явно превышала несколько миллионов столь же вечнозеленых, как камень перед ним. - Вау, - восторженно шепчет Дунаийч, с любопытством огибая стол и заглядывая в шкатулку, - от кого это? Мишка так расщедрился?       Александр не может сдержать нервного кашля, аккуратно доставая украшение и разглядывая его в своих руках. - Не думаю, - улыбается чуть дёргано, бросая взгляд на завороженную искусной резьбой девушку, - просто небольшой подарок от нового хорошего друга.       Катарина не успевает открыть рот, чтобы задать еще один явно слишком сильно волнующий её вопрос, как Петербург прерывает её, аккуратно располагая украшение в нежном шелке внутренностей шкатулки. - Что происходит, солнечная? – становится серьезным и сосредоточенным слишком быстро, - я получаю множество новостей и не могу до конца понять, что сейчас творится с Югославией.       Только сейчас замечает, как в вечно радостных карих глазах скопилось целое озеро невыплаканных слез. Она держалась хорошо, слишком даже, скрывая раздирающий её изнутри мрак: не хотела показаться слабой сейчас, когда её любимым друзьям так сильно нужна помощь. Она болела даже за Михаила, которого простила после всех тех обвинений в превращение в колонии империалистических держав, после преследование титоистов и после разрыва отношений СССР и Югославии в тысяча девятьсот сорок восьмом. Зла не держала, и пришла просить их о помощи тогда, когда они не могли помочь самим себе.       Потому и молчала, оставив себя утопать в крови единолично. - Ты никогда не думал, что наше братство – не просто слова? – заходит издалека, не зная, как именно начать сейчас рассказ. Всё происходящее было слишком запутанным, а вопрос Петербурга – слишком прямым. Так ведь и не объяснишь всё, а доклады разных сторон – очень отличались.       Первоначально война велась между силами Югославской народной армии, хорватскими сербами и хорватскими полицейскими. Руководство Югославии силами федеральной армии попыталось сохранить Хорватию в составе страны, но у них ничего не вышло. Во время распада страны на территории, в Хорватии было создано самопровозглашённое государство сербов — Республика Сербская Краина. Сразу за этим, началась борьба между хорватской армией и армией краинских сербов. В марте было подписано соглашение о прекращении огня, и последовало признание Хорватии как суверенного государства. В Хорватию, не без согласия Загреба, были введены миротворческие войска ООН, в результате чего конфликт принял вялотекущий, очаговый характер. По крайней мере, так говорили десятки отчетов, но в чем именно обвиняли Югославию и Белград – было не до конца понятным. - Эти ублюдки, они… - голос дрожит, от слез и звенящей в нем ярости, - десятки ублюдских националистов обвинили моих жителей в какой-то бесовщине, понимаешь? Начались беспорядки, кровопролитие, знаешь…       Катарина встает слишком резко, сбрасывая с плеч легкую кожаную курту (и как не сварилась в ней при такой жаре) и задирает края облегающего светло-персикового топа, демонстрируя большое, наливающееся синевой пятно на ребрах – гематома. Более мелкие, желтеющие на животе, меркли возле столь большой и воистину жуткой картины, и внутри Романова все невольно сжалось от нахлынувших воспоминаний, когда подобное он видел на теле обездвиженного и спящего Московского. - Я ведь все подписала тогда, - отпускает края тонкой ткани, падая на кресло и поправляя длинные, вьющиеся, густые черные волосы, стирая собравшиеся в уголках пушистых ресниц слезинки кулаком, - но это не заканчивается, Саш, не заканчивается… Сараево, еще один чертов предатель, тоже решил выйти из состава Югославии, объявив себя независимой Боснией и Герцеговиной, представляешь? Жрали с моих рук, а теперь…       Александр слушает внимательно, не перебивая рыдающую девушку. Катарину мелко потряхивало, и он, как хороший друг и джентльмен, не мог этого игнорировать. Торопливо поднимается с насиженного места, выглядывая из-за дверей кабинета и давая распоряжении принести воды и две чашечки кофе. Светлана справляется с задачей достаточно быстро, молчаливо ставя перед гостьей поднос и удаляясь прочь, оставляя начальника наедине с Дунайич. - Спасибо, - всхлипывает Белград, и опустошает стакан с водой в три больших глотка, принимая протянутый Романовым носовой платок. Стирает катящиеся из глаз слезы и тяжело выдыхает, стараясь успокоиться. Скопившееся изнутри напряжение покидало измученное тело медленно, толчками, сползая с шеи удавкой. Саша неоднозначно хмыкает, ныряя в нижний ящик своего стола и извлекая из его недр бутылку хорошего армянского коньяка. Льет в чашку с ароматным напитком сначала себе, а после – гостье, явно превышая допустимую для подобного коктейля норму алкоголя. - И давно ты себе коньячок в кофе подливаешь? – удивленно и смешливо спрашивает растерянная девушка, принимая угощение и делая первый глоток, немного морщась. - Если хорошенько подумать, то каждый день, - честно признается Романов, помешивая ложечкой кофе в своей чашке и устало опускаясь на место, - помогает немного расслабиться. - Как давно? – настороженность совсем не мерещится Александру, и он сперва даже не понимает, чем именно вызвана такая реакция. Мнется, обдумывая ответ, и с ужасом для самого себя осознавая, что к подобной практике прибегает стабильно в течении уже двух месяцев. - Недавно, - лжет, стыдясь своего нового пристрастия, и боясь показаться каким-то алкоголиком, уличенный в столь постыдном занятии. Сам не заметил, как кофе с парой-тройкой ложечек (столовых) стал чем-то привычным, постоянным. Однако, в этом же нет ничего страшного, верно? Просто небольшая анестезия, способ расслабиться и провести день немного приятнее. Ситуация в стране слишком тяжелая, чтобы нервы оставались в порядке. Это – просто помощь измученному организму, и он перестанет, когда все относительно придет в норму.       Сам не знал, зачем оправдывался у себя в голове. - Я поговорю с Мишей о том, что можно сейчас сделать и…       Прерывается, когда капля терпкого напитка случайно скатывается по фарфоровой поверхности чашки, капая на гладкую столешницу. Недовольно и возмущенно шипит, хватая позабытую на столе газету, накрывая ей кофейное пятно, и только сейчас замечая заголовок.       Заголовок, который меняет, пожалуй, всё.       Катарина, кажется, зовет его, но её голос кажется слишком далеким, смутным, будто бы из-под толщи воды. Сегодня ведь, двадцать второе июня, и в газетах совсем не о том должны были писать. Память о войне, трагической судьбы статьи о павших городах и солдатах, рассказы ветеранов и сотни других новостей, но не эта, ударившая не обухом по голове, а тараном в живот, размазывая нежные органы по кирпичной поверхности стены.       «НОВОЕ О ЦАРСКИХ ОСТАНКАХ»       Николай. Александру кажется, что его трясет. Найденные в тысяча девятьсот девяносто первом году останки под Уралом, казалось бы, не могли иметь никакого отношения к погибшей Царской семье. Он ведь их не узнал, значит, это не могли быть они. Экспертиза говорила иное: два тела были опознаны как Николай и Алексей, и ошибки быть не могло. Саша пробегается по колонке глазами уже в десятый, кажется, раз, и выстрелы, что слышит он – отголоски пережитых событий. Крик Александры Федоровны, истошный вой собаки и с десяток грубых мужских голосов. Чей-то плач, и его собственные громкие рыдания.       Он, блядь, задыхается, сжимая в руках шершавую, пахнущую свежими чернилами, прессу. Он нашел их, спустя столько лет: свою семью, своих так трагически погибших родных. Перед глазами все меркнет, и он, кажется, снова ослеп. Приходит в себя на полу, видя обеспокоенную и напуганную Дунайич над собой, мотает головой, смаргивая крупные капли слез, и дышит-дышит-дышит, отчаянно пытаясь привести себя в чувства.       Боль от выстрелов в Романовых прошивает его душу, вскрывая покрытые старыми корками раны. Больно, так, что его, кажется, тошнит, и шум в ушах от рычащего мотора машины, в которой его после везли в Москву – слабого и беспомощного. - Николай, - шепчет, дрожащими руками хватаясь за мягкое кресло, пытаясь подняться с пола. Плачет, тихо, горько, склоняясь над столом и позволяя подруге обнять себя, прижать к часто вздымающейся девичьей груди. Катарина шепчет что-то успокаивающее, целует в красную от истерики щеку, гладит по мягким волосам, баюкая в своих руках. Сашенька не успокаивается, не может просто, ведь его органы вырвал кто-то небрежным заголовком в газете. Вывалил кишки наружу, и теперь их грызли бездомные собаки, впиваясь в плоть острыми звериными клыками. Он воет, как пристреленный тогда пёс Марии, и не может остановить этот полный боли стон. Успокаивается лишь спустя долгих тридцать минут, опустошенный, дезориентированный, оглушенный. Глаза жжет от слез, а голова – раскалывается надвое. Плещет коньяка в остывший кофе с излишком, выпивает залпом почти, и тянется к остаткам в бутылке.       Катарина не дает: забирает отраву из рук, ругается, вроде, и хватает стоящий на столе телефон, набирая слишком длинный для домашнего телефона номер. Московский не так давно обзавелся новомодным устройством, позволяющим совершать звонки не только с привычных для всех устройств. Дельта Телеком обеспечила страну беспроводной связью, и даже у Саши где-то в карманах или же в портфеле завалялся подобный. В конце концов, именно мэр Санкт-Петербурга первым совершил звонок по мобильной связи в России, и трубка появилась у Александра много раньше Московского. Тот, соответственно, захотел чудо-устройство и для себя, приобретя дорогой телефон пользуясь личными связями. Теперь поговорить с Москвой было много проще, но чаще отвечать на звонки он от этого не стал: занятой слишком. - Миша, - голос у Катарины тревожный, напуганный, - Саша… Он не в порядке, Миш, ты должен приехать… Что?       Московский на том конце телефона явно недоволен звонком: его нахальный тон слышит даже Романов. Аккуратно забирает трубку у рассерженной каким-то ответом Дунайич, и прикладывает к своему уху, слушая чуть хмельной, но такой родной голос. - Мишенька, - зовет, прерывая Москву на полуслове и не давая разойтись возмущенной триадой, - ты мне нужен сейчас, очень, понимаешь?       Михаил не отвечает, вдумчиво сопя в трубку и явно раздумывая над ответом. Если Катарину он мог просто послать, то Саша – совершенно другое дело, с ним надо нежнее и ласковее, трепетно. Иначе обидится еще, потом прощения неделями вымаливай. - Саш, я не могу сейчас, хорошо? – вздыхает, шурша чем-то на том конце трубки, бренча, - у меня важные переговоры, я не приеду. - Миша, я прошу тебя… - Саша, я обязательно буду на выходных, ладно? – хмыкает, поднимая взгляд на сидящего напротив него Пекина, - мы с тобой всё обсудим, погуляем, в театр сходим, хорошо? Ты должен понимать, прояви терпение. Давай, держись там, я сейчас не могу говорить.       Сбрасывает вызов, бросая черную пластиковую трубку на мягкий диван. Столица Китая, кажется, понимал, кто именно должен был позвонить, раз Михаил позволил себе подобную наглость, как ответить на посторонний звонок прямо во время разговора, но вопросов не задавал, не накаляя ситуацию. Тактичный, умный, стратегически подкованный. И когда переговоры стали его коньком? - Итак, о чем я? – хлопает в ладони, бренча золотыми часами на левом запястье, - мы, кажется, говорили о продаже еще нескольких военных образцов, верно? - Верно, - кивает Пекин, делая небольшой глоток ароматного зеленого чая, который он привез с собой, зная, что в Москве кроме индийской отравы ничего не найти. Смотрит своими алыми глазами с хитрецой и насмешкой, сохраняя в голосе истинно деловой тон. - Мы готовы продать еще несколько чертежей, но сумма… - Деньги не проблема, Москва, и вы это знаете, - ставит чашку на блюдце, морщась и отряхивая ладони. В России ничего не ведали о чайных церемониях, но приходилось привыкать: если хочешь договориться, то нужно приспосабливаться. - Звучит прекрасно! – смеется, падая на мягкие подушки диванов и совершенно забывая про недавний истеричный звонок, - Пекин, ты меня необычайно радуешь. - А вы меня, Москва, только расстраиваете в последнее время, - хмыкает, замечая, как вибрирует и мигает слабым зеленым цветом его собственный телефон, - как вы могли оставить позади все коммунистические… - Я уже сказал тебе, Пекин, - фыркает, умывая лицо ладонями и вновь ударяясь о плотный туман забвения, не находя никаких воспоминаний, - я совершенно ничего не помню, и всё, что мне удалось узнать, звучало просто ужасно.       Китайская столица лишь фыркает в ответ, качая головой и поправляя дорогой пиджак, отряхивая его от невидимой пыли. Телефон продолжал надрываться от звонков с одного и того же номера, и позволить себе подобное мог только один человек. Олицетворение, ежели быть до конца точным. Засранец, спущенный с поводка, как ему казалось, слишком рано, но показавший воистину потрясающие экономические перспективы. Спорить с ним и пытаться держать теперь не представлялось возможным. Чжоу Бэйцзин порой казалось, что он даже начинает бояться этого сраного любителя опиума, но препятствовать ему более он попросту не смел. Это было невыгодно. - Помимо оружейных образцов Китай готов рассмотреть несколько торговых контрактов, - папка на столе перед ними, кажется, уже успела покрыться пылью, в ожидании, когда же Московский протянет к ней свои руки, - Шанхай, перспективный портовый город, показал отличные результаты в работе с рыночной экономикой, а рынок России сейчас так же открыт для новых инвесторов. - Верно. - Тогда у нас есть, что друг другу предложить, - улыбается вежливо, кивая на стопку документов на столе, - советую ознакомиться, пока мне нужно будет отлучиться для важного телефонного звонка.       Подхватывает мобильный легким, изящным движением двух пальцев, вставая с насиженного места и удаляясь из комнаты, давая сопровождению команду не следовать за ним. Номер не был определен, следовательно, засранец вновь его поменял, играя на нервах у своей столицы. Ну не ублюдок ли? - Что вам нужно? - Как продажи, Господин Столица? – смеется низкий, чуть хрипловатый от большого количества табака и не только его, голос, - скольким смогли предложить мои услуги? - Закончите, где начали, - фыркает столица, закатывая глаза и уже собираясь сбросить вызов, - вы только для этого позвонили? - Хотел узнать, как продвигаются переговоры в Москве. - Вы уже знаете. - Знаю, но хотел услышать именно Ваш рассказ, - фамильярничает, но столь искусно и вежливо, что пристыдить его в бесстыдстве Пекин совершенно не может. - Всё в порядке, - информирует сухо и кратко, не собираясь сразу выкладывать на стол все карты из рукава, - нас прервал только ваш звонок, и, пожалуй, крайне истеричный звонок из Петербурга. - О… - Шанхай на том конце притихает, слишком довольный свежеполученной информацией. Явно обдумывает, прикидывает, выстраивая дальнейшую тактику. Что-то задумал – это как пить дать, и Пекину это слишком не нравилось. - Что вы собрались делать? Я знаю, что вы сейчас в Северной столице России. Шэнь Гаогуэй, что вы задумали? – скалится, крепче прижимая трубку к уху, - что вам нужно от мальчишки? - Слишком много вопросов, Господин Столица, - смеется, издевается над ним, чувствуя вседозволенность и торжество, - нет времени ответить на каждый из них.       Сбрасывает, передавая устройство одному из своих подручных, сидящих рядом в машине на переднем сидении. Петербург чем-то встревожен, взвинчен и доведен – раз посмел позвонить и просить о помощи Московского. Узнать про их отношения было совсем несложным: они явно не скрывались, но и не афишировали всю неформальность своего дружеского общения. То, что они были любовниками, было заметным, но люди слепы, и это – всем известный факт. Шанхай не винил их, ему просто было наплевать, и единственное, что его сейчас волновало: состояние Александра. Что именно могло случиться, он, без сомнения, знал. Подозревал, но выводы сделать было не сложно: стоило лишь взглянуть, о чем писала местная пресса сегодняшнего дня. Видимо, новости дошли и до чересчур чувствительного Романова, следовательно, тот не смог сдержать переполнивших его чувств, разбитый и сломленный в столь тяжелый для страны период. Шанхай, пожалуй, мог его понять. Они были похожи больше, чем самому Петербургу могло сперва показаться.       Колонны Смольного института, ныне являющегося зданием мэрии, уже успели замелькать вдалеке. Шанхай быстро набирает хорошо запомнившийся ему номер, зная, что без ответа его звонок Александр не оставит. Несмотря на любые обстоятельства, главным из страхов Романова являлось ударить в грязь лицом, и он не позволил бы подобному случится. Оправдывает ожидания, отвечая на звонок, и Шанхай уже в который раз не разочаровывается в своем новом маленьком друге. - Машина ждет вас внизу, Александр Петрович, - позволяет тонкой улыбке залечь на своих губах, когда автомобиль плавно тормозит напротив резиденции, - Этот смеет пригласить вас на деловой ужин. - Сейчас буду, - бросает в ответ Романов, тут же сбрасывая звонок и поднимая взгляд на вернувшее свою аристократическую бледность лицо в отражении зеркала. Он умывался холодной водой, старательно смывая красноту и последствия недавней истерики. Тер старательно, смывая соленые дорожки, и придавая себе более статусный вид. Момент его слабости застала встревоженная Катарина, но перед ней – можно. Она всё поймет и точно никому не расскажет, Петербург был уверен в ней.       Покидает уборную, не смея своего гостя заставлять ждать – в этом не было ничего достойного. Культурные и воспитанные люди уважают чужое время, не стремясь доставить дискомфорта собеседнику. Александр Романов никогда еще не подводил своих деловых партнеров, по крайней мере, он желал в это верить.       Собирается достаточно спешно. Катарина вняла его просьбе, отправившись к нему домой, ожидать возвращения Романова. Ему необходимо было побыть одному, но планировать что-либо в нынешней ситуации было невозможным. Завтра – туманно, сегодня – неопределенно, а вчера – болезненно. Безумный круговорот, в которой попали они все, слишком заигравшись с судьбой. Пришла пора нести за все свои действия строгий ответ. Вспоминает о подарке уже на выходе из кабинета, и решает не оскорблять своего дарителя: подвеска из яшмы слишком красиво смотрелась на его расстегнутой после тяжелого дня рубашке, и так идеально сочеталась цветом с серыми небесами его глаз. Спускается по лестнице стремительно, позабыв даже запереть свой кабинет, выскакивая во влажное марево нагретой за день улицы. Дорогой черный автомобиль, припаркованный вопреки всем правилам, замечает сразу. Направляется к ожидающему его гостю и партнеру с гордо вытянутой осанкой, боясь показать терзающую его изнутри бурю, скрывая свое состояние.       Понимал сейчас Катарину – как никто другой.       Один из молчаливых людей, до этого ожидающий на переднем сидении дорогой машины, выскакивает на улицу, открывая перед Романовым двери. Петербург ныряет в темный салон автомобиля без страха или сожаления, это сейчас ни к чему. Шанхай его друг, и он успел доказать это за несколько месяцев выгодной торговли. - Добрый вечер, господин Шэнь, - вежливо приветствует китайца Александр, оглядываясь на вальяжно развалившийся на креслах Шанхай, - рад видеть вас. - Взаимно, Александр Петрович, - черные, словно глубокая ночь, глаза смотрят прямо на него, пригвождают к месту, вытягивая остатки разорванной души, - я видел заголовки в новостях, и решил, что сегодня вечером вам просто необходимо будет развеяться в приятной компании.       Переходит сразу к делу, совершенно не скрывая своих намерений. Петербург честность ценит, и сам поступок – тоже. Пока Москва слишком занят, чтобы приехать, компания Шанхая действительно будет ему приятной. В конце концов, отвлечься на работу – самое лучшее из всех возможных лекарств. Загрузить голову, не давая обрывкам воспоминаний вновь всколыхнуть воспаленный рассудок.       До ресторана едут в абсолютной тишине. Александр принюхивается, незаметно, боясь выдать себя, но заинтересованно втягивая носом сладковатый аромат китайской трубки. Спросить, чем таким именно она была каждый раз забита – совершенно не решался. Они не такие близкие друзья, чтобы вопрос был достаточно уместен. Романов не отрицал того, что в будущем – он все же сможет это выяснить. Теперь – точно нет, не после того, как господин Шэнь пришел к нему на помощь даже сегодня, угадав состояние Александра так точно и безошибочно.       Автомобиль тормозит возле одного из новых ресторанов на Невском проспекте, и Саша дожидается, когда перед ним все же распахнут двери. Выныривает из полумрака салона следом за Шанхаем, внимательно присматриваясь к дорого обставленной вывеске и входу.       Внутри темно, пахнет чем-то терпким, но вкусным, и уединенная комната на двоих – это то, что им обоим нужно. Охрана остается у дверей, не смея нарушить покой своего господина, и Александр внезапно этому рад. Находиться рядом с Шанхаем все еще слишком опасно, и черные нити чужого мрака обволакивают его с головой, но теперь драконья пасть не кажется растянутой в голодном оскале. Скорее в насмешливом, но не обещающем своей жертве скорого съедения. Китаец ему не враг, и в этом Александр уже успел убедиться.       Трость с золотым набалдашником занимает свое законное место у мягких низких диванов, и полы зеленого, нефритового цвета, китайского халата свежей зеленью растекаются вокруг облаченного в строгий черный костюм-тройку мужчины. Александр неловко, но горделиво, занимает место напротив, не сводя взгляда со своего собеседника. Не смеет, завороженный тонкостью подобранного наряда, красотой растекшихся по плечам длинных смоляных волос. Петербург умел ценить прекрасное, как никто другой в этом чертовом мире, и Пьер мог спорить с ним сколько угодно, но переубедить Романова в этом не сможет. - Господин Шэнь, вы…       Закончить фразу не успевает: его в который раз за этот невыносимо долгий день прерывают на полуслове, отвлекая и выбивая из привычного русла, оставляя потерянным и возмущенным. Официантка, явно восточного происхождения, красивая, словно нежный цветок лотоса, в причудливом платье с весьма притягательной вышивкой, входит в их уединение весьма вежливо, плавно, рассекая повисшую в комнате тишину. Склоняет изящный перед Шанхаем, словно он был хозяином этого места, смиренно дожидаясь позволяющего начать кивка. - Мы рады видеть вас и вашего спутника. Ставит поднос, склоняясь в очередном вежливом поклоне, и поднимая лукавый и любопытный взгляд на застывшего Романова. Аккуратно расставляет приборы, названия которым Александр затруднялся дать названия. - Шэнь-ченчжу часто посещает нас, но такого прекрасного гостя приводит впервые. Молодого Господина все устраивает? – сладкий сок в её речах сочится с губ, обескураживает отвыкшего от подобного обращения Романова, - такие прекрасные персиковые глаза, и столь искусная работа на шее…       Петербург невольно касается подвески тонкими музыкальными пальцами, чувствуя подушечками гладкую, прохладную поверхность минерала. Пристальный и смешливый взгляд Шанхая на себе ощущает всей кожей, но повернуться к нему сейчас не смеет, увлеченный пронзительным взглядом девушки. Её глаза меркли рядом со взглядом господина Шэня, но повернись к нему он сейчас – точно пропадет, утонет в бескрайней тьме. - Благодарю, - голос немного хриплый после долгого молчания, но оставить без ответа столь удивительную девушку не может, - да, все просто прекрасно.       Не знает, как поддержать разговор правильно, но отчаянно пытается, сохраняя лицо. Бледность его кожи в тусклом свете кажется мертвенной, и неловкость сквозит в каждом движении, но Петербург держится достаточно чинно, не выдавая своего смущения. - Молодой Господин в расстроенных чувствах, но все равно находит время для ответа. Шэнь-ченчжу как всегда прав.       И Александр совершенно ничего не понимает. - Прав?       Тонкая и вежливая улыбка на красиво накрашенных губах успокаивает, обволакивает чуть встревоженный Петербург. Девушка заправляет прядь черных, будто смоль, волос за изящное маленькое ушко, увенчанное слишком большой золотой, инструктированной камнями, серьгой. - Подвеска на шее Молодого Господина. Могу предположить, что на Западе благородные камни не несут столь глубокого смысла, нежели в нашей стране. Яшма, Молодой Господин, Яшма означает чистоту и благородство, невинность и истинную красоту. Эта искусная работа прекрасно подходит Молодому Господину. Ваш облик словно высечен из нефрита, - щебечет, словно птичка, увлеченно рассказывая заинтересованному Петербургу смыслы и значения. Увлеченный рассказом, Саша не сразу понимает, что насмешливый и изучающий взгляд, прикованный доселе к нему, теперь обращен вовсе не на его персону. - Уходи, - не терпя возражений и не суля ничего хорошего для несчастной девушки. Прекрасная пугается резанувшего по ушам и телу тона, вздрагивает, раскланиваясь и покидая уютную комнату, вновь оставляя Александра наедине с черным драконом Китая.       Но Петербург никогда не был трусом. - Господин Шэнь, я прошу вас…       Усмешка на тонких губах мужчины забирает у Александра слова, трогает израненную душу, скрепляя обломки былого величия лишь присутствием рядом с ним. - Она права. Вы совершенны.