Крылья

      Слова льются в уши сладким соком, оседают терпкой мякотью в сознании, распускают на сердце бутоны пышных цветов. Такие простые, совершенно не музыкальные, не из толстых пыльных романов, не льстиво лживые, но бьющие точно в цель.       Он не слышал подобного так давно, если хорошенько подумать.       После начала первой мировой войны, даже Москва изменился: не говорил больше тех невозможно любимых Петербургом комплиментов, не писал горячих, страстных строк в присылаемых им письмах, не бредил в горячке в одной с ним постели. Революция смела флер романтики, оставив только досаду, горечь и разочарование, душащее его отчаяние, сдавившее глотку и лишившее его зрения. Ослепнув, он прозрел, очнулся, вырвался из плена удушающего запаха роз императорского сада. Война, блокада, смерть и снова горечь, уже рвоты, желчной, голодной, предсмертной. Отстройка, и пятилетние планы лишь за пару лет. Светлое коммунистическое будущее и счастье всего человечества, что грезилось где-то там, на горизонте. Не до нежностей и комплиментов было, когда руки черны от машинного масла, и волосы в строительной пыли. Советский человек должен был думать о благе своей родины и о посильном труде, не цепляясь за красивые сказки.       Какова же ирония, их планы на будущее – этой сказкой и были.       Московский ушел, оставил его в самый сложный период, закрыв свои алые очи, прощаясь с ним тогда, на полу грязной и истоптанной чужими сапогами кухни, где Саша нашел его, пьяным и разбитым. Не говорил красивых слов даже в момент разлуки, будто не знал, что уйдет навсегда. Романову хотелось верить, что он действительно не ведал об этом.       Сейчас ведь тоже не до красоты. Театры пустуют, и актеры повесили нос. В саду цветы растут только траурные, и не до комплиментов вовсе, ни ему, ни Московскому. Сашенька хотел ведь, очень даже, пускай и не вспоминал о своей нужде большую часть времени: жертвовал, туша огонь романтичной натуры внутри себя, угождая обществу и будущему.       Но он так устал думать наперед.       Хотелось жить сейчас, даже когда все так плохо. Завтра больше не существует, и, быть может, уже не наступит для них всех: их разорвали на части голодные волки, и что мешает им сейчас добить слабую, беззащитную страну? Разлучить их всех, тех, кто клялся быть одной семьей. Обещания больше не имеют ценности, и все слова – абсолютно пустые. Романов никогда не забудет сладкого аромата роз в императорском саду, но он был готов дышать копотью и гарью вместе со всеми, ведь так нужно, так будет лучше для всех. - Благодарю, - с трудом находит правильные слова, такой потерянный сейчас, не ожидавший от себя подобной слабости. То, что он так старательно в себе подавлял, наконец-то, вырвалось наружу, оглушило, всколыхнуло воспоминания о былой роскоши. Совершенен ли он сейчас, с неровно постриженными, всклокоченными ветром волосами? С этими тенями, залегшими под вечно пасмурными глазами, в этом пиджаке, пошитом еще в советской Латвии, который стал чуть не по размеру – он снова убавил в весе, загнав себя, как чертову лошадь. Лишь тень его былого величия, лишь эхо былой стати и красоты.       Шанхай не отвечает, и его лицо – совершенно не меняется. Будто не он сейчас выбил почву из-под ног у северной столицы, не он коснулся разорванных струн скрипки души. Будто слова эти – совершенно обычные, не важные, не ценные, и реакция Саши – лишь его горячечный бред. Романов тушуется, коленки острые к себе ближе подтягивает: он не привык сидеть на столь низкий диванах, и сейчас ему так сильно хотелось сжаться в комок, стать еще меньше, чем он есть, скрыться от чужих глаз. Будто читая его, словно раскрытую книгу, Шанхай машет рукой своему сопровождению, его остаткам, остающимся с ними в одной комнате. Смотрит своими невероятно пронзительными черными глазами, не улыбается и не смеется, давая Романову время прийти в себя. Восхитительная проницательность, и Саша ценил этот жест. - Нас больше не побеспокоят, - ответствует, сохраняя серьезность в голосе. Петербург кивает, соглашаясь, что так будет лучше. Китаец не вызывал в нем столько же настороженности, как в первый день знакомства, или как другие люди сейчас. Стал чем-то привычным в пейзаже беспросветной тоски новой России, и с его обществом Саша был готов мириться сейчас. Особенно после всего, что он для него сделал. Особенно после всего, что он делает для него сейчас. - Почему, Господин Шэнь? – старается соблюсти деловой этикет даже сейчас, в таком весьма личном вопросе. Несмотря на общую разбитость, сковавшую его тело и душу, он все еще являлся представителем страны на международной арене. Не Москва, но тоже имеющая вес фигура. Когда торгово-рыночные отношения между партнерами из Китая были относительно налажены после фактического разрыва отношений при Хрущёве, Петербург не мог не заняться изучением некоторых культурных особенностей, традиций и этикета партнеров. При СССР подобными вопросами в основном занимался Михаил, но после открытия генеральных консульств в Ленинграде и Шанхае, Саша был вынужден поглощать новую информацию с огромной скоростью, как когда-то в отрочестве. Возможно, у Московского всегда был подобный метод воспитания: бросить в реку и ждать, что ученик начнет плыть. Как ни странно, а ведь работало всегда безотказно. - О чем именно вы спрашиваете, Александр Петрович? - и в его глазах читалось, что все китаец прекрасно понимал, но спешить с выводами не собирался. Давал себе время на обдумывание или же четко дозировал информацию? Петербург не желал задумываться об этом сейчас. - О ваших богатых подарках, - решает начать издалека, не концентрируясь на утренней новостной газете. Говорить с международным партнером о столь тонкой и болезненной теме было бы весьма некорректным. Слишком личным. Слишком родным. - Вы говорите о мелочах, - и в этой интонации Петербургу отчего-то слышится насмешка, которой вовсе нет на лице нового друга. Шанхай действительно не похож на того, кто придавал бы этому значение: возможно, столь высокий для Александра сейчас ценник и являлся для него незаметным, совершенно неощутимым. Безусловно, так оно и было, ведь это не Китай сейчас испытывает один из худших финансовых кризисов в истории страны. Романов невольно задумывался, насколько он привык к бедности и к осыпавшейся побелке с лепнины на некогда роскошных потолках. Сиди сейчас здесь Петербург из прошлого, он бы точно не придал значения цене, окруженный богатством в повседневной жизни. Стыд невольно сковывал Александра, вместе с осознанием, во что именно он превратился. Он этого точно не заслужил. - Ваша правда, - улыбается, пряча за маской дружелюбия и уверенности разочарование в себе. Он не мог уронить лицо сейчас, только не в присутствии Шанхая: у него все еще была гордость и стать, даже в его опущенных плечах. Он – император мертвой империи, но даже они никогда не склоняли свой головы: нельзя позволить короне упасть. - Вы не это хотели спросить, Александр Петрович, - подмечает китаец, изящным движением цепляя пиалу, которую успела наполнить восточная красавица, прежде чем удалиться, и делает аккуратный, маленький глоток. Петербург повторяет движение, смакует на языке терпкий вкус, медленно приобретающий сладковатые оттенки, прикрывая глаза. Аромат насыщенный, но не броский – ровно такой, как надо. Возможно, именно поэтому он так долго шел наперекор Москве, позволяя себе закупать листья в Китае, а не в Индии, чего требовал Миша от всей страны. Остаток былой роскоши, цветущий на его рецепторах сейчас, посреди руин. - У меня много вопросов, - признается, ведя игру в открытую. Карты на стол, и вуаль на нем – прозрачная, пускай сегодня и траурная, черная. Образы ложились на сознание невольно вовсе, и Александр едва заметно мотнул головой, отбрасывая жуткие картины в сторону. Он должен держать себя в руках. - Вы можете их задать, - и ведь будто в душу самую смотрит, обнажает взглядом тело и его внутренности, распинает на его личной дыбе. Откровения льются невольно будто, и Саша сам не знает, что именно сейчас вывернуло его мысли наизнанку. Он ведь хорошо держался, правда же? Правда? Паскудная ложь. Он расколол его в самом начале этого вечера. - Почему вы помогаете мне, Господин Шэнь? – давится смешком, нервным, глупым, едва ли не сказав больше положенного. Подобные вопросы не задают торговым и, тем более, международным партнерам. Они не друзья, и Шанхай должен быть оскорблен, возмущен столь недостойным поведением Петербурга. Однако, в его лице не читается и капля презрения, обескураживая Романова. Он его не осуждал – и это, пожалуй, было самым странным за сегодняшний день. - Я считаю, что мы похожи, - и в этом совершенно нет какой-то конкретики. Слова расплывчаты, многозначны и непонятны Петербургу. Что он имел ввиду? Саша мысленно ругает себя несколько раз, понимая, что, пытаясь собрать информацию о Китае и традициях, совершенно забыл о том, что историю своего торгового партнера он упустил из вида, не прочитав и строчки. Брал слишком широко, за что и поплатился сейчас, не в силах выстроить диалог правильно: он не мог показать себя идиотом, продемонстрировать неосведомленность и растерянность. - Поэтому и помогаете? - Для меня причина весьма веская, - объясняет, будто несмышленому ребенку. Романов не мог вспомнить точно, сколько лет олицетворению перед ним, но, если верить источникам, то Шанхай был почти что ровесником Москвы. Возможно, в его глазах Александр был действительно слишком молод, и просто не мог понять его мотивов. Быть может, именно поэтому не судил его сейчас за непристойные, для делового партнера, вопросы.       Петербург шумно вдыхает аромат сладко пахнущей трубки, вновь переносясь мыслями к вопросу, чем именно она была забита. За свою долгую жизнь он ни разу не встречал табака со столь странным запахом, щекочущим ноздри, наполняющим легкие чем-то масляным и тягучим, плотным. Шанхай читает в нем интерес легко и быстро, не скрывая короткой усмешки, и уже знает, о чем именно Петербург хочет спросить следующим.       Наклоняется над низким столом, выдыхая терпкий дым, и протягивая трубку к Романову, мундштуком касаясь побледневших губ. Угощает, пристально следя за реакцией Петербурга, оценивая жертву столь интимного, личного действия. Саша сперва замирает, ошеломленный откровенностью момента, но быстро берет себя в руки, обхватывая еще теплое дерево губами, вдыхая незнакомый ему доселе аромат. Замирает, позволяя дымке обволочь легкие, растечься теплом, странным, кружащим голову, туманящим мысли. Выдыхает, осознавая, что комната перед глазами плывет, качается на волнах внезапно наступившей сонливости. Напряжение, сковывающее его последние несколько дней, отпускает, шипит изнутри, будто горячие угли, залитые холодной водой. Дышать, отчего-то, становится впервые легко за столь долгие годы. - Что это? – моргает осоловело, тянется к мундштуку снова, затягивается, понимая, что с каждым вдохом становится спокойно, умиротворенно и хорошо. С внезапной тоской следит за тем, как Шанхай возвращается на свое место, касаясь своими губами трубки, которую дал раскурить Петербургу, и румянец невольно ложится на бледные щеки. С торговыми партнерами не курят одну на двоих трубку, и с друзьями – тоже, разве что с близкими совсем. Что он только что натворил? Сладкая дымка не дает задумываться над учиненной бестактностью слишком долго, отгоняя груз дурных мыслей прочь. Шанхай сам ему позволил, следовательно, он не сделал ничего плохого. - Особый сорт, - уходит от прямого ответа, поднимая пиалу с чуть остывшим настоем, медленно делая глоток. Александр следит неотрывно за движением этих рук, и невольно ловит себя на мысли, что жаждет коснуться длинных, черных волос. Ощутить их мягкость, шелковистость, вплетая пряди между пальцев. Отгоняет столь непристойные образы, не в силах спрятать дурную улыбку, отпивая чая из своей чаши. В голове тепло растекается патокой, и странная щекочущая волна стекает вниз, заставляя тело вздрогнуть. Еще ни один сорт табака не действовал на него так, но задумываться о странностях сейчас не хотелось. Ему, наконец-то, хорошо. - Мне нравится этот ужин, и то, как идут дела на рынке, Господин Шэнь, - откровенничает, распуская свой язык и развязывая клубок из несказанных слов. Соблюдать формальности совершенно не хотелось более, ведь их диалоги – такие скучные, формальные, слишком походили на переговоры, а цель у этого вечера была иной. - Не могу не согласиться, Александр Петрович, - китаец удостаивает его ответной, пускай короткой и сдержанной, улыбкой, явно забавляясь с утратившего над собой контроль Петербурга, - мне нравится то, что происходит между нами.       Звучит совершенно двусмысленно, и Саша готов дать себе оплеуху за то, что слышит в этом неоднозначный контекст. Шанхай ведь говорит о рынке, точно о рынке, а не о том, что он, Александр, сидит здесь перед ним такой весь потерянный и раскованный, смешной, и, возможно, даже жалкий. Какой стыд. - Могу я просить вас?.. - Вы можете всё, что угодно, - кажется, смеется над ним, но вновь протягивает свою трубку, касаясь губ Петербурга, и Саше видится в этом чертов непрямой поцелуй. Затягивается, давая мыслям развеется в этом плотном тумане особого сорта, и чувствуя горьковатый привкус чая на мундштуке. Чая, который до этого пил перед ним Шанхай. - Пожалуй, даже почти всё, - уточняет, подначивает, и Саша невольно на это ведется. Он совершенно утратил контроль. - Почти? О чем вы говорите, Господин Шэнь? - почти шепча последнее слово, вопрошает Романов, подмечая хрипотцу в своем голосе. Сдержанно прокашливается, прикрывая губы ладонью и хватаясь за пиалу, делая несколько жадных глотков терпкой горечи, нарушая этикет. Смешно с самого себя. - На что вы готовы ради своей страны, Александр Петрович?       Вопрос ставит в тупик. Что именно имел ввиду Шанхай – остается загадкой, но мысли в голову лезут абсолютно скверные. Ради любимой России, Саша, пожалуй, был готов на всё: и под пули встать, и… Позволить Шанхаю касаться его? Бьет себя мысленно по щекам, отгоняя столь непристойные думы: китаец явно не имел ничего подобного ввиду. О чем он думал вообще, допуская эту идею в свою голову? Где сейчас Михаил, который ему так нужен? Мысли о Москве немного отрезвляют, возвращают в колею, не давая уплыть окончательно. - На всё, - и не лжет даже, готовый столкнуться с любым возможным ответом. - Даже на убийство? – провоцирует, заглядывая прямо в глаза Петербурга. Гипнотизирует будто, и в этот раз вопрос совсем не смущает Петербург. - Я много убивал за свою страну, - признается, совершенно не стыдясь: он был солдатом, он вел множество войн, и на войне, как известно, погибают люди. Нельзя отрицать своё прошлое, и Романов научился мириться с ним. Святых нет, а кто больше всех божится – тот больше всех вымазан в чужой крови. - Вы говорите, что готовы испачкать руки, но так ли это на самом деле? – голос низкий, томный, обволакивающий. Саша искренне не понимает, что именно от него сейчас хотят услышать: дурман в голове не дает сосредоточиться, сориентироваться достаточно быстро. - Я ручаюсь за свои слова, Господин Шэнь, - твердо стоит на своем, часто-часто моргая, надеясь, что дымка перед глазами рассеется, - я на всё готов ради благополучия своей страны. - Даже если это будет противоречить вашим моральным принципам? – насмехается, глядя на храброго воробушка перед собой, - даже если придется нарушить закон? - К чему вы ведете? - Я хочу, чтобы вы задумались о том, что, если упал в яму, то, чтобы выбраться, придется испачкать руки в земле, - изречение кажется мудрым, и Александр невольно прислушивается, пропускает информацию через себя. В какой-то степени Шанхай был прав: выйти чистым из воды в нынешней ситуации не удастся никому. Однако, что именно он подразумевал под вопросом о нарушении закона – Саша так и не понял, обещая себе пересмотреть некоторые бумаги о торговле следующим утром. Возможно, всё было не так гладко, как ему показалось сначала, пускай и деньги в казне с начала совместной работы ощутимо выросли. Всё шло слишком гладко, и он совершенно потерял нюх, отвлекаясь на множество других забот. С другой стороны, зачем китайцу предупреждать его об этом сейчас? Ежели их сторона действительно нарушает договоренности, то почему бы не скрыть этого от него? Зачем направлять на нужный след? Не ложным ли он был? Вопросы осиным роем крутились в голове, не находя необходимых ответов. Всё казалось столь запутанным, и собрать паззл воедино не получалось. Он просто обязан всё проверить.       Выходя из ресторана, Петербург невольно бросает взгляд на наручные часы: время близилось к часу ночи, но на улицах города всё еще достаточно светло. Увлекшись беседой, Саша даже не сразу заметил, что оставил телефон в своем кабинете, и его могли потерять, а еще чего хуже – не дождаться на работе. Ночные звонки становились чем-то привычным, ведь экстренные ситуации возникали всё чаще, не давая Романову насладиться сном. - Вас подвести? – статная фигура Шанхая появляется за спиной достаточно ожидаемо, но все равно Петербург невольно вздрагивает, задирая голову вверх: китаец был значительно выше. Качает головой, сонно моргая и растягивая губы в благодарной, теплой улыбке. - Благодарю, но я откажусь, - оглядывается на ровные улицы, трепеща от любви, растекающейся в груди, - я предпочел бы пройтись.       Шанхай не настаивает. Кортеж из машин, который он сразу и не заметил, достаточно быстро исчезает из поля зрения, оставляя сонного, дурного Романова в одиночестве. До дома – рукой подать, и Саша направляется в нужную сторону, подмечая странную слабость в ногах. Впервые за долгое время сон сам шел к нему, не мучая бессонницей. Оставалось лишь добраться до родной, чуть помятой постели, которую он не успел заправить утром в спешке. Отпирает дверь ключом, с удивлением замечая, что забыл закрыть дверь на второй замок. Родная квартира встречает неожиданным теплом и включенным светом, странным шумом в гостиной, кем-то нежданным, посторонним. Сбрасывая ботинки в прихожей, Александр с опаской проходит в комнату, замирая в дверном проеме. Спящий перед включенным пузатым телевизором Московский с телефоном в руках – картина весьма сюрреалистичная. Он ведь обещал ему, что приедет только на выходных, а теперь он тут, спит на его диване так беззаботно, что трогать совершенно не хотелось.       Москва, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, распахивает голубые, чуть красноватые с недосыпа, глаза, и мутно оглядывает комнату, задерживая свой взгляд на Петербурге. Подскакивает с нагретого места, в мановение ока оказываясь рядом, и крепко прижимая Сашу к себе, стискивая в объятиях, будто игрушку. - Где ты, мать твою, был? – рычит, отстраняя от себя, и пристально оглядывая чуть пошатывающегося Романова с ног до головы, - ты пьян? - Нет, - искренне признается Петербург, умалчивая, что ведет его так – от курительной трубки, состав которой был ему совершенно неведом. Дует в нос Московскому, смеясь с того, как Миша, не ожидав от Саши подобной глупости, начинает отфыркиваться. - Что, блядь, с тобой? - Я скучал, - задумчиво выдает Романов, с интересом разглядывая родные и любимые черты лица. Касается теплой щеки чуть прохладными с улицы пальцами, очерчивает скулы, вплетая пальцы в короткие, светлые волосы, и притягивая Михаила к себе ближе, прижимаясь к губам в несмешном, ласковом поцелуе. Москва сперва теряется, не ожидав подобной нежности в самом начале ссоры, но быстро сдается, отвечая любовнику. Разобраться, где именно носило эту бедовую голову после утренней истерики – можно и после.       Отстраняется, тянется руками к пуговицам на рубашке Московского, расстегивая две верхних. Миша не понимает, но Саша – точно не хочет ничего объяснять. Он странно нуждается в нем, и не просто в касаниях. Он хочет почувствовать его, хочет ощутить на изнеможенном теле его любовь, и он – совершенно не хочет себе в этом отказывать. - Давай сделаем это, - предлагает, не говоря прямо, и дергает остальные пуговицы, жадно касаясь ладонями крепких мышц. От такого напора Михаил немного теряется, ловит тонкие птичьи запястья, на себя дергает, пытаясь уловить бегающий по нему взгляд Александра. Не понимает его поведения от слова совсем. - Саш, что происходит? - Если ты хочешь, чтобы я озвучил свои желания прямо, - вырывает свои руки из некрепкой хватки, стягивая злосчастную рубашку с Москвы, - то я скажу: давай займемся любовью.       Не дает возразить, затыкая Московского поцелуем. Жмется, оглаживая такое знакомое тело ладонями, распаляя удивленного Михаила. Довольно улыбается через поцелуй, ощутив, как сильные руки сжали его ягодицы, притягивая к себе ближе. Даже не думал о том, как нуждался в этом всё то долгое время разлуки и неразберихи, что происходила после пробуждения столицы. Позволяет толкнуть себя на диван, снимая не до конца расстегнутую рубашку через голову, отбрасывая ненужный сейчас элемент гардероба в сторону. Смеется, громко, нездорово, когда штаны отправляются следом, что его, что Москвы, и довольно устраивается на подушках, раздвигая ноги и помогая Московскому удобно устроится между них.       Вздрагивает, когда крепкая рука сжимает его еще мягкий член, лаская сильно и уверенно, правильно выбирая ритм. Стонет, запрокидывая голову и млея от цепочки мокрых поцелуев на своей шее. Миша – очень хороший любовник, знающий его тело лучше него самого. Миша – его единственный, его самый лучший и неповторимый, самый родной. Горечь любви отчего-то неприятно жжет в груди, но Саша не хочет думать об этом сейчас. Жмется лишь теснее, оплетая Московского руками и вздрагивая от каждого резкого движения. - Где вазелин? – бормочет куда-то в изгиб плеча Московский, кусая и оставляя на ключице яркий след. Саша над его вопросом думать не хочет совсем – он трахаться хочет, сильно и долго, чтоб ходить потом было сложно. Миша с его выходками, конечно, не согласится, но задавать подобные сложные вопросы в такой момент – просто кощунство. - Давай без него, - фыркает, облизывая опухшие от поцелуев губы, и сладко потягиваясь, прикрывая глаза. Москва на его предложение реагирует весьма скептично, отрывается от ласк, поднимаясь с дивана и отходя к шкафам, перерывая содержимое ящиков и полок, вызывая у Петербурга волну негодования.       Он хотел его сейчас, а тот смеет так нагло игнорировать это, занимаясь поиском масла. - Миша… - Я о тебе забочусь, глупый, - тяжело выдыхает, объясняя Александру очевидные вещи. Ассоциация в голове возникает совершенно внезапно: ровно таким же тоном с ним сегодня говорил Шанхай. Мотает головой, стараясь выкинуть из мыслей странные сравнения, и сосредотачиваясь на том, что происходит между ним и Мишей сейчас. Довольно улыбается, когда столица всё же находит необходимый им сейчас флакон, выливая прозрачную, тускло блестящую в оконном свете, субстанцию себе на руки, вновь нависая сверху. Касается бархатной кожи между ягодиц, спускаясь ниже и толкаясь внутрь одним пальцем, немного покружив вокруг. Отвлекает губами, покрывая поцелуями тонкие бедра, пах, обхватывая губами пунцовую от налившейся крови головку. Лижет, добавляя еще палец, и срывая с тонких губ Александра еще один стон. Смотрит внимательно, выверяя реакции, только сейчас замечая, что, несмотря на достаточную освещенность комнаты, зрачки Романова были широкими, почти закрывая всю серую радужку. Отстраняется, поднимаясь выше и оказываясь лицом к лицу, внимательно рассматривая глаза любимого человека. - Что с глазами? - А что у меня с глазами? – не понимает достаточно искренне, мягко целуя нахмурившегося Московского и отвлекая, обхватывая ногами за талию. Жмется ближе, трется о тело столицы, и все-таки добивается своего, срывая с губ Михаила хриплый стон. Чувствует внутри себя уже целых три пальца, и немного ерзает, готовясь принять любовника в себя. - Давай уже, - ворчит, шлепает ладонью по спине, подгоняя, и довольно выдыхает, когда Москва все же уступает ему, толкаясь в жаркое нутро. Он безумно скучал по нему всё это время.       Пытается двигаться на члене сам, но Миша не дает: хватает за бедра, гладит стройные ноги, поднимаясь к щиколоткам и обхватывая их, закидывая себе на плечи. Двигается сам, старательно контролируя темп движений и следя за реакцией Петербурга, упиваясь его сладкими, громкими стонами. Сашеньке действительно хорошо, до безумия просто. Его трахают на чертовом диване так замечательно, что хочется плакать от восторга, и он не может себе не позволить этого. Слезы собираются в уголках глаз драгоценными камнями, стекают по вискам влажными дорожками, выдавая его с головой.       Миша – очень хороший любовник. - Сильнее, - шепчет, выгибая изящную поясницу и закатывая от удовольствия глаза. Кусает нежные губы, забываясь в удовольствии, когда Москва берется за дело всерьез, распиная его на мягких разноцветных подушках. Входит глубоко, до конца, нависая над Романовым, упираясь по бокам от его головы на вытянутые руки. Шепчет что-то глупое и нежное, совсем неслышимое забывшемуся в дурмане Петербургу.       Но в его словах точно нет ничего о том, как Саша совершенен.       Кончает, пачкая их животы, содрогаясь в сладкой судороге. Цепляется за сильные плечи, где все еще удобно располагались его длинные ноги, пытаясь удержать себя в реальности, когда через несколько размашистых толчков Москва изливается внутрь него, достигая пика следом.       Умывает лицо ладонями, только сейчас ощущая, как затекли ноги. С трудом снимает их с чужих плеч, понимая, что свести их вместе сейчас – задача непосильная. Отвыкшие от подобной растяжки бедра ныли, и будто задеревенели, плохо подчиняясь командам от мозга. Михаил, видя состояние любовника, недовольно цокает, но помогает удобно расположиться, укрывая найденным на соседнем кресле пледом. Прижимается сам, кутая больше в свои объятия, чем в теплую ткань, и Саша позволяет себе забыться в этом, спешно проваливаясь в сон.       Впервые за столько времени, не мучаясь перед этим.       Просыпаться от ночного звонка домашнего телефона противно, тяжело и неприятно. С трудом разлепляя глаза, Петербург недовольно потягивается, выпутываясь из крепких, согревавших его этой ночью, объятий. Москва рядом с ним тоже проснулся, это было видно по его подрагивающим ресницам, но вставать явно не спешил: не ему звонят – не его проблемы. Романов оказывается вжатым в диван при первой же попытке встать с него, и он был почти готов поддаться на подобные уговоры, однако, дела были неотложными, раз звонили около пяти утра. - Миш, мне надо ответить, - бубнит, вновь с тихим кряхтеньем пытаясь выбраться из хватки любовника. Москва на его слова лишь недовольно мычит, явно выражая несогласие с такими заявлениями, и Петербургу приходится побороться с ним, прежде чем все-таки оказаться на ногах. Халата в поле зрения не находит, и решает остаться обнаженным: перед кем ему здесь стесняться?       Поднимает трубку одним легким движением, прикладывая к уху и не сдерживая зевка. - Александр Петрович, у нас проблемы, - знакомый голос одного из его сотрудников достаточно бодрый и нервный для такого раннего времени, но Петербургу слишком все равно сейчас: дурман из головы от того странного табака еще не покинул его, а там, на диване в его гостиной, его ждет любимый мужчина, так к чему сейчас эти пустые разговоры о том, что итак всем известно? У них проблемы везде и каждый день. - Это не подождет до утра? - Подождет, но можно решить всё сейчас, и быстро, не давая ситуации усугубиться, - человек на том конце нервно прокашливается, явно собираясь с мыслями, - на рынке один из бизнесменов решил, что теперь все точки принадлежат ему, и кошмарит местных торговцев, введя свой личный налог на товар, что снизило процент, который мы… - Ближе к делу. - Можно быстро и недорого убедить его перестать заниматься рэкетом, - чувствуя недовольство начальства тараторит сотрудник, шелестя бумагами на том конце телефонной линии. - Если это взятка, то… - Нет, что вы, Александр Петрович, эта свинья не получит не копейки! - Зачем меня вообще побеспокоили этим вопросом? – хмурится, ловя на себе недовольный взгляд Московского, который медленно, но весьма многозначно, похлопал по дивану рядом с собой. - Просто наглец решил также брать налог с наших китайский партнеров, что может понести за собой международный скандал и… - Так решайте! Вы сказали, что есть быстрый способ разобраться? Не затягивайте, - рычит Романов, сжимая телефонную трубку едва ли не до треска. Люди – маленькие жадные создания, решившие, что могут просто так разрушить всё, что он старательно строил на протяжении последних нескольких месяцев. Он так отчаянно пытался спасти их от голода и нищеты, и вот так они смели платить ему за всё, что он сделал для них? Отчаяние захлестывало с головой, и Саша невольно поймал себя на мысли, что ему просто жизненно необходимо выпить. Чего-нибудь крепкого, и как можно скорее.       А еще стоило бы одолжить у Шанхая того странного табака, так хорошо успокаивающего шалящие нервы. - Слушаюсь, Александр Петрович, благодарю за выданное разрешение действовать.       Петербург спешно кладет трубку обратно на аппарат, чувствуя, как голова начинала ныть от раннего пробуждения и слишком лишней информации. Долго смотрит на ждущего его Московского, перебирая в голове варианты, и не может сдержать короткого смешка. - Миш, я есть хочу, сильно, - и долгий, недовольно-возмущенный стон служит ему лучшим ответом, веселя только сильней.       Всему виной белые ночи, и только.