Крылья

      Они оба проспали, так глупо и безнадежно, но так сладко, что вырываться из дремы не было никакого желания. Александр недовольно ерзает на постели, куда они с Москвой перебрались под утро, когда звонок разбудил их посреди ночи, и желание Романова перекусить взяло над ним верх. Целоваться между бутербродами, будучи обнаженными и окутанными свежестью утра, просачивающейся из распахнутой форточки – тоже хорошо, уютно, будто не было всего этого кошмара, будто бы они и не расставались тогда, когда танки стреляли по Парламенту. Засыпать рядом – давно позабытый рай. Саша не помнил, когда утро за последние несколько лет было столь же солнечным и спокойным. Потягивается на разворошенной постели, случайно задевая локтем сопящего рядом Михаила, и не может сдержать смешка, когда разбуженный отнюдь не поцелуем Московский поднимает на него возмущенный взгляд. - Засранец, - шипит, тянет Петербург на себя, прижимая к постели и прижимаясь к губам, забирая одному ему положенное. Даже не морщится от утреннего привкуса нечищеных зубов, щурит свои невозможные голубые глаза, щипая повеселевшего Романова за бок. Саша, тихо пискнув, толкает хохочущего Москву в грудь, сталкивая с себя тяжелое тело и выбираясь из груды одеял. Потирает болящий бок и щелкает челюстью, сонно поднимаясь с постели. Несмотря на то, что время близилось к полудню, от рабочих обязанностей их никто не освобождал, и следовало бы все-таки не забрасывать работу окончательно. - Отличная задница, - прыскает Московский, закидывая руки за голову, демонстрируя светлую поросль в подмышечной впадине. Наготу свою не скрывает, даже не удосуживается прикрыть себя простыней, и Саша невольно любуется скульптурными линиями тела любимого. Замирает на пороге спальни, задумчиво разглядывая Москву, и что-то решая для самого себя. Качает головой, не тая улыбки и все-таки отправляясь в ванную комнату, привести себя хоть немного в порядок.       Отражение в зеркале весьма потрепанное, с красными от прожилок крови глазами, взлохмаченными волосами и драгоценной подвеской на бледной груди. Он совсем позабыл о ней вчера, когда нужда в любовнике достигла своего пика, разбивая его на миллионы осколков. Он так хотел вновь почувствовать себя нужным, любимым и ценным, что наплевал на все условности и раздоры, на все обиды и сокрушившие его новости. Распятый Мишей на том диване, он снова чувствовал себя живым, с чертовыми затекающими от неудобного положения ногами на чужих плечах. Секс успокоил ноющее тело, но душа продолжала болеть, разорванная неясными ему чувствами.       Что именно могло бы помочь справиться ему с этим, Саша не знал. Вчерашняя близость казалась ошибкой, и лучше бы они просто поговорили, обсудили все терзавшие его мысли. Романову хотелось заплакать, дать скопившейся жидкости вытечь из глаз вместе с душившим его отчаянием, но позволить себе этого теперь он не мог. Его ждали дела и вопросы нового дня. Бесконечная череда невыносимой рутины, попытки склеить разбитую вазу.       Москва, безусловно, переспал с его телом, но так и не сделал это с его душой.       Ледяной душ немного приводит в чувства: попытки сделать его потеплее безуспешны – горячую воду отключили еще пару недель назад. Профилактические работы затягивались по причине отсутствия рабочих на своих местах. Новых найти не успевали, а на отсрочку и подключение никто даже и не думал, и по итогу получали то, что имели. Горячие руки на талии пугают, и Александр мелко вздрагивает, оборачиваясь к нарушителю своего спокойствия слишком резко, едва ли не подавившись пеной из зубной пасты. - Ты чего такой дерганный? – Московский выглядит слишком довольным. Собирает тонкую белую струйку, резко пахнущую мятой, с уголка губ, пальцем, смывая её под проточной водой и коротко чмокает Петербург в губы, грея замерзший город в своих объятиях. Саша лишь качает головой, сплевывая пасту и полоща рот: обсуждать что-либо до первой чашки кофе не хотелось. Сколько бы он не пытался собраться с мыслями, на собрание приходили только глупые – и это мог исправить только кофеин.       Выныривает из объятий шустро и ловко, уберегая себя от дурацкой щекотки, но досадно пропуская шлепок по бледной ягодице. Накидывает на себя мягкий, махровый и теплый халат, прячась от утренней свежести, просачивающейся на кухню через распахнутую на ночь форточку. В холодильнике лишь десяток яиц и уже покрывшийся морщинами на кожуре помидор. Кусок сыра давно ждал своего часа в маслёнке, и еще не успел покрыться плесенью, потому и пригодился сейчас, на этом весьма скудном завтраке. Булка в хлебнице успела подсохнуть, но тостер стерпит и не такое: выбора особо не было.       Миша появляется на кухне всклокоченный, мокрый и немного дрожащий: решил принять бодрящий ледяной душ, и теперь очевидно нуждался в тепле, но вместо того, чтобы согреть озябшие руки о чашку свежесваренного в горячей турке кофе, предпочитает сделать это о теплое тело Романова, так некстати потерявшего бдительность. Саша громко взвизгивает, почувствовав на своей пояснице нечто, напоминающее лед, и едва не ударяет раскаленной сковородой об успевшего увернуться Московского. - С ума сошел? А если бы не успел? – Ворчит, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, возвращая сковороду с шипящей яичницей на место, - зачем так пугать?       Москва, слишком довольный своей шуткой, лишь громко смеется, грузно опускаясь на скрипучий деревянный стул и пододвигая чашку с кофе к себе ближе, так и не удосужившись хотя бы одеться, светя голыми яйцами на всю кухню. Любовь Московского к наготе всегда смущала Александра, но уже не вызывала отторжения: речь давно шла не о стеснении, а о манерах, которых, казалось, у Михаила просто не было. Безусловно, столица умел вести себя достаточно галантно и был прекрасно осведомлен об этикете, но в присутствии близких ему людей всегда мог себя отпустить, чем Романов искренне восхищался в нем. Сам он так не мог. - Не ругайся, я просто по тебе скучал, - подмигивает, принюхиваясь к ароматному напитку и делая первый глоток, - работы было много. - Я знаю, - соглашается Петербург, ведь Москва говорил абсолютную правду: дел действительно было много даже в северной столице, и с каждым днем её количество только росло, никак не уменьшалось, - но иногда так хочется… - Мечтой план не выполнишь, - легко парирует Московский, вынуждая Романова замереть. Саша невольно вздрагивает, слишком резко оборачиваясь к Михаилу, ожидая вновь увидеть ставший ему родным взгляд алых глаз. Голубые лазуриты смотрят вопросительно, непонимающе, и Александр готов ударить себя по щекам несколько раз, чтобы хоть как-то привести себя в чувства. Это была его любимая фраза, который советский Москва бросался едва ли не каждый день, мотивируя остальных к труду. Говорил её так часто, что выжег у Александра её где-то на подкорке, а после забыл, как и все, что было между ними за эти долгие года. - Что-то не так?       Не так было всё. Начиная от развала великой страны, заканчивая их крошащимися в след отношениями. Миша ласков, забывчив и отстранен: не видит дальше своего носа, не понимает, что любовник перед ним едва стоит на ногах. Саша ведь сильный, Сашу революция не сломила, не уничтожила, научила мириться. Саша воевал, земли присоединял, на коне скакал браво и без страха. Дух его столько раз преодолевал невзгоды, что теперь падение казалось невозможным: он и сам в него не верил, но неуклонно катился вниз, чувствуя, что нервы натянуты, словно струны. Он задыхался в этом мареве из бесконечного страха и тревоги, терял всё, что было у него когда-то, и отчаянно бил руками по воде, в надежде, что вот-вот зацепится хоть за какую-нибудь ветку.       Забавно, что веткой оказался не Москва, а Шанхай, пришедший на помощь к тонущему городу.       Москву он не винил: ему тоже сейчас тяжело. Забыть целый век – катастрофа. Смотреть на всё вокруг и узнавать мир заново – сложно, тут не до отношений и не до страданий вечно всё преувеличивающего Романова. Мише сейчас страну держать нужно, разваливающуюся на части, связи налаживать, долги выплачивать, свалившиеся на них всех. После развала СССР в наследство остались счета и презрение, и это, пожалуй, было самым горьким на вкус. Шоковая терапия – как последняя попытка всплыть на поверхность, и Московскому приходилось изучать всё с нуля, как когда-то юной столице. Саша понимал его как никто другой, потому и не давил, умалчивая о большинстве проблем. Мишеньке ведь тяжелее сейчас, а он, Петербург, обязательно справится. - Вычитал недавно в одной книге, - чешет затылок Михаил, заметив пораженное состояние Романова, - понравилась фраза. - Да, конечно, - соглашается, убирая яичницу с плиты и раскладывая завтрак по тарелкам. Уже не вздрагивает, когда согревшиеся о горячий кофе руки касаются его поясницы, ненавязчиво стекают к животу и развязывают пояс халата, пробираясь под него и ласково касаясь живота. Наклоняет голову, открывая Московскому доступ к белоснежной, покрытой свежими синеющими следами, шее, зажмуриваясь от нежности утренних поцелуев. Миша настойчив, умел, касается бусинок сосков, медленно массируя, и спускаясь щекочущими прикосновениями по ребрам вниз, надавливая на выпирающие тазовые косточки и уверенно продвигаясь к темным волоскам на паху. - Миш, не сейчас, - ловит ласкающие его руки, чувствуя бедром чужую эрекцию, - мы на работу опоздали уже. - Сделанного не вернешь, - хрипло смеется Московский, разворачивая Петербург к себе лицом и коротко клюя в губы, распахивая халат и приспуская его с плеч на локти, - ты сам сказал, что порой хочется… - Миш, я не в настроении, - упрямо поджимает губы, упираясь руками в крепкую грудь. Ему нужно на работу, у него так много проблем и гудящая от всего происходящего голова. С Москвой хотелось говорить, поплакать ему в плечо и высказать всё, что скопилось за столь долгое время, быть может, даже закатить банальную истерику, побить немного посуду, как тогда, с банками Кока-Колы, но уж точно не ложиться в одну постель. Александр чувствовал, что не может сейчас, не хочет – уж точно, ибо это не помогает, не дает почувствовать себя достаточно важным сейчас. Московский нужен ему, но ведь не так совсем, по-другому. - Буду рад исправить твое плохое настроение, - подмигивает, прижимаясь губами в жадном, голодном поцелуе. Ласкает увереннее, обхватывая кольцом рук мягкий член, двигаясь постепенно, наполняя орган кровью. Александр реагирует, дрожит немного, понимая, что весь процесс сейчас напоминает справление нужды: как еда или поход в туалет. Возбуждение сухое, грубое, физиологическое, совсем не эмоциональное. Москва настойчив, упрям и заведен: его желание чувствуется обнажившейся кожей, пачкает узкое бедро естественной смазкой. Петербург сдается, прикрывая глаза и позволяя Михаилу трогать себя, усадить на кухонную тумбу. Разводит ноги, невидящим взглядом следя за кажущимися механическими действиями: любовник оставляет его, опустошенного и обездвиженного, уходя в гостиную за оставленным там вазелином. Возвращается спешно, одаривает скупым и мокрым поцелуем, толкаясь пальцами в чуть припухший от прошедшей ночи вход. Растягивает, не прекращая плавно водить рукой по члену, покрывая поцелуями узкие плечи и напряженную шею. Саша почти не реагирует, позволяя делать с собой всё, что любимому заблагорассудится, облизывая зацелованные губы. Вздрагивает, когда столица толкается внутрь сам, прижимая его хрупкое тело к себе и шепча на ушко что-то глупое и нежное, водя руками по спине, даря физическую любовь. - Ты сегодня очень тихий, котенок, - шепчет, оставляя еще один след от зубов на истерзанной шее. Петербург не реагирует, лишь распахивает мутные от слез глаза и обнимает Москву за шею, пряча лицо в изгибе плеча, боясь быть прочитанным. Держится крепко, едва ли не соскальзывает с тумбы от сильных толчков, не издавая не звука, мешая в тишине утренней кухни их сбитое и хриплое дыхание. Кончает, пачкая подтянутый живот Москвы своим семенем и не чувствуя ничего, кроме скупого физиологического удовлетворения развязавшегося узла внизу живота. По ногам течет, но, откровенно, всё равно. - Настроение улучшилось? – хрипло выдыхает Московский, поднимая лицо Александра за подбородок и ласково целуя любимые губы. Смахивает родные слезинки с глаз, улыбаясь и оглядывая заласканное им тело: Саша, удивительно красив сейчас, любимый им. - Да, - и он сам себе не верит, - я в душ, начинай завтракать без меня.       Соскальзывает с тумбы одним изящным движением, сухо клюя подставленную щеку любовника поцелуем и торопливо исчезая с кухни, вставая под ледяные струи воды. Почти не дрожит, и холода не чувствует – тоже, смывая с себя остатки ночи и утра. Трет мочалом с остервенением, до красноты нежной кожи, плохо понимая, чего именно сейчас хочет добиться: Миша ему не чужой, и прикосновения его – приятны. Горечь полученного скупого удовольствия скручивается в груди болезненным комом, сдавливает горло, и смывать слезы под холодной водой не так плохо, как казалось сперва. Боль, мучившая его столь долгое время, находит выход, и становится чуточку легче. Он должен собраться и быть сильным сейчас, хотя бы ради своей умирающей страны.       Возвращается на кухню, где вовсю стоял скрежет вилки по керамике тарелки. Московский уплетал завтрак с аппетитом, нагулянным недавней физической активностью, и Петербург не смог сдержать ласковой улыбки: он его действительно любил, из последних сил, грел в груди этот неутихающий огонек, летя на него, словно мотылек. Сгорал, но не жалел, упиваясь внутренним светом Москвы. У всего есть своя цена, этот урок он усвоил уже давно. - Приятного аппетита, - садится за стол напротив, немного поморщившись от неприятных ощущений. Яйца с помидорами уже не вызывали былой аппетит, и, видя голодный взгляд любимого, толкает к нему свою тарелку. - Не хочется, ночью слишком плотно поужинал, будешь? – предлагает вполне искренне, пододвигая чашку с крепким кофе к себе ближе. - Уверен? – удивленно выгибает бровь Москва, но не отказывается, вонзая вилку в порцию Петербурга. Саша в ответ лишь кивает, одаривая любовника доброжелательной улыбкой и делая глоток бодрящего напитка. Ему нужно собираться на работу, как можно скорее, и в памяти как никогда кстати всплыл ранний звонок: решили ли проблему, как обещали, и что именно сделали для её решения? Нужно было разобраться со всем в ближайшие часы.       Одевается спешно: костюм был подготовлен заранее и убран в шкаф, отглаженный и накрахмаленный, в лучших советских традициях. Одеколон, гель для укладки и ласковый прощальный поцелуй: Мише нужно было возвращаться к себе, он и без того порушил множество своих планов, сорвавшись в Петербург поздно вечером после весьма истеричного звонка. Саша чувствовал вину за это, но поделать с собой ничего не мог: новости резали его без ножа, а он терпел, давя на лице счастливую улыбку.       Добираться до места решает на собственном автомобиле. Сперва подвозит Московского до аэропорта, разрешив тому испортить свою укладку его грубой пятерней, а после бросает автомобиль за зданием мэрии, торопливо направляясь в свой офис. Светлана сидит на своем месте недвижима, будто фарфоровая кукла, и сладковатый гнилостный запах бьет по ноздрям, раздражая нежные и чувствительные рецепторы. - Светлана, позовите уборщицу, пусть вынесут мусор, - фыркает, собирая со стола стопку нужных ему бумаг и направляясь к себе, - это нужно было сделать заранее, ибо в такую погоду пищевые отходы достаточно быстро гниют.       Не дожидается ответа нерадивой секретарши, не уследившей за порядком в офисе, и скрывается за толстыми дверями своего кабинета. Громоздкие папки с бумагами занимают практически весь стол, и Романов не может сдержать тяжелого вздоха: ему придется пересмотреть их все. После разговора с Шэнем мысли о пропущенных пунктах в договорах не давали ему покоя, ведь если олицетворение заговорил о нелегальности, то Петербург мог так глупо и невнимательно пропустить некоторые разрешающие незаконные мероприятия пункты. Вчитывается в каждую строчку, не находя абсолютно ничего, пролистывая страницу за страницей, и устало потирая глаза, откладывая очки в сторону.       Перерыв уже три больших талмуда, он ничего не нашел. - Светлана, принесите, пожалуйста, чашечку кофе, - открывает двери своего кабинета, морща нос от всё еще стоящего в помещении сладковатого гниющего запаха и бросая взгляд на абсолютно пустую урну, - и откройте окно, здесь дышать нечем.       Неожиданный гость успевает отвлечь, завладевая вниманием Романова. Федор Александрович выглядел весьма взволнованным и дерганным: будучи человеком достаточно трусливым, но верным, он всегда был очень тревожным, и его состояния совсем не удивляло Александра. - Что случилось? – вздыхает, отвлекаясь от застывшей в своем кресле Светланы, пропуская низкого и тучного сотрудника в свой кабинет, наливая себе стакан воды в ожидании свежесваренного кофе, - проблему не удалось решить? - Что вы, Александр Петрович, такое говорите? – смеется, стирая пот со лба аккуратно разглаженным платочком, - все сделано в лучшем виде! Для меня, признаться, было неожиданным, что вы дали на это своё разрешение… - О чем вы? - Ну как, - пожимает плечами, морща нос и подходя к окну, распахивая его настежь, - всё-таки это не ваш метод…       Александр действительно ничего не понимает. Голова гудит, как осиный рой, и страшно сильно хочется курить. Роется в карманах в поисках пачки сигарет, с досадой вспоминая о том удивительном тумане, раскуренным через трубку Шэня, и с горечью прикуривая прогорклый табак. Плескает немного виски в бокал с водой, извлекая напиток из небольшого шкафчика своего кабинета, и делает первый глоток, в надежде, что алкоголь поможет избавиться хотя бы от сводящих его с ума болей. Исключительно из вежливости наливает и гостью, пододвигая низкий бокал к нему. - На войне любые методы хороши, - выпускает струйку ядовитого дыма, устало опускаясь за стол и прикрывая глаза. Легче не становилось, лишь хуже, и тремор в руках был явно дурным знамением. Собирать себя по кусочкам становилось всё сложнее с каждым прожитым днем. - Китайские партнеры? – задает действительно волнующий его вопрос, ведь поссориться еще и с Шанхаем не хотелось. Он был просто не готов решать эту проблему сейчас, когда его личный мир рушился по частям. О Москве думать не хотелось вовсе: только не после этого горького утра и кислого кофе на завтрак. С этим обещает разобраться себе после. - Они очень довольны принятыми мерами, - Федор кивает даже слишком часто, напоминая китайского болванчика, - есть только одна проблема… - Какая? – устало выдыхает Романов, туша хабарик в пепельнице и устало массируя виски, опустошая бокал с виски полностью и плеская себе еще немного, - вы же сказали, что все сделано в лучшем виде! - Да, это так, только вот килле… - спотыкается, откашливаясь и нервно отпивая из своего бокала, - исполнитель пропал и не выходит на связь и… - Стоп! – останавливает торопливую речь, властно поднимая руку в приказывающем замолчать жесте, - какой киллер? Вы сейчас о чем?       К сожалению, понимает, о чем говорил ему человек почти сразу, но разум упорно отторгал догадку, как инородное тело. Мотает головой, с ужасом осознавая, на что именно так бездумно дал разрешение ночью, не попытавшись разобраться. Безусловно, он погубил достаточно много людей за свою длинную жизнь, но то на войне было, то было в совсем иное время, и ради процветания Империи. Сейчас, когда законы мира написаны иначе совсем, когда решение вопросов требует политических решений, после всех губительных и истребительных войн, в эпоху величайшего гуманизма, он не мог решать вопросы подобным образом, не мог пачкать руки в крови лишь потому, что человек мешал его деятельности. Они могли договориться, в конце концов, прибегнуть к закону и арестам, а не простому бандитизму. Вздор, не более. - Прошу простить, Александр Петрович, случайно вырвалось, - тушуется человек, принимая удивление Петербурга за хорошую актерскую игру, - конечно же исполнитель, вы уж меня извините, волнуюсь немного. - Возвращайтесь к работе, - сухо бросает Романов, допивая второй бокал виски до дна. Федор Александрович послушно поднимается со своего места и ретируется из кабинета столь быстро, что Петербург пропускает момент, когда остается один. Мотает головой, отрицая свою принадлежность к отданному приказу, но сказать об этом не смеет: он лидер, уверенный в своих решениях, достаточно мудрый, чтобы понимать прозрачные намеки, и разубедить в этом своих подчиненных он просто не может. Потерять лицо – потерять контроль над ситуацией, а её контролировать необходимо сейчас даже пристальнее, чем обычно, как показала практика. Люди шли на отчаянные меры, и нуждались в том, кто направит их по верному пути. - Светлана, я, кажется, просил кофе, - нервы шалят уж слишком сильно, и Саша сам не замечает, как повышает тон. Появляется в приемной слишком неожиданно, кашляет от раздражающего и смердящего запаха, подходя к окну и распахивая его настежь, так и не дождавшись хоть какого-то шевеления со стороны секретарши. Обращает на её застывший образ внимание достаточно пристальное, и едва не роняет из зубов зажатую сигарету, которую успел закурить после ухода подчиненного.       Странгуляционную борозду на шее он распознал практически сразу: на фронте и в пыточных видал подобное не один раз. След, остающийся после удушения – тонкая, синеющая, порой ярко красная, но со временем чернеющая полоска, словно смертельный ошейник, красовался на шее девушки, будто колье. На руках, аккуратно сложенных на разбитых коленках с порванными колготками, отсутствовали ногтевые пластины: её пытали, достаточно долго и болезненно, только вот почему никто не услышал крика? Почему никто не заметил происходящего в чертовой приемной, в здании, расположенного в центре города, в мэрии, где всегда полно охраны и снующих туда-сюда людей? Паззл в голове складывается медленно и неохотно: зачем кому-то убивать простую секретаршу? Она явно не была достаточно осведомлена о государственных делах, не владела особо ценной информацией и активами. Следовательно, она и не была целью преступника, и на простое убийство не похоже – злоумышленник искал что-то или кого-то. Киллер, исполнивший приказ, если верить Федору, также пропал и более не выходил на связь. Эти события могли быть связаны, но как именно – Романов не мог понять, не хватало деталей. Если убитый был обычным вымогателем, то кому какое дело до его смерти? Рынок вздохнул свободно, избавившись от дополнительного налога, и люди должны были воспринять его исчезновение с облегчением, только если… Саша устало опускается в кресло, делая особо глубокую затяжку яда, завернутого в пожухлый пергамент. Цепочка строилась в голове достаточно стремительно: дворцовые интриги научили бывшую столицу думать наперед и быстро. Если пропал киллер и убита секретарша заказчика, могло ли это значить, что исполнитель сдал своего нанимателя? Тогда от Светланы требовалось лишь одно: выяснить все о её начальнике. Поэтому в кабинете не было никакого бардака и ценные бумаги так и оставались на своих полках: никто не интересовался делами государства, интересовались Романовым, и замученная девушка наверняка рассказала всё, что знала, рыдая и умоляя мучителя прекратить. Убитый был не простым вымогателем, он работал на кого-то, простой исполнитель, и теперь, своим приказом, Петербург разворошил осиное гнездо, ударил по нему палкой со всей дури, выпустив наружу стаю озлобленных насекомых. Действовать нужно было быстро, и чем быстрее – тем лучше. В квартире, как и в офисе, оставаться было опасно: они уже знали, где он работает и живет. Уезжать нужно было немедленно, дать себе время разобраться в происходящем и подготовиться. В конце концов, Саша даже не знал, с кем именно он сейчас развязал полномасштабную войну, и откуда именно стоит ожидать угрозы. Единственное, что давало ему хоть какое-то понимание опасности противника, это их проникновение в его офис незамеченными. Если они добрались до него даже здесь, сложно было представить, какими связями обладал противник.       Петергоф казался хорошим вариантом: нигде не зарегистрированная усадьба близ Ораниенбаума, о которой знал только он и Москва, могла бы стать хорошим укрытием. Там у него будет время немного подумать и собраться с силами, и, для начала, хотя бы понять, с кем именно стоит начать переговоры и кому именно он так сильно насолил. Возможно, все еще можно было решить иным путем.       Пули в голову не боялся, пускай это и больно, но точно не убьет олицетворение. Однако, выпасть на пару недель из рабочего графика перспектива тоже скверная. Более того, ставящая его личность под сомнение: кто он такой, раз выживет после пули в голову? О том, кем именно являлся Александр, было ведомо лишь строго отведенному кругу лиц, и обычным преступникам знать подобные детали было бы достаточно опасно. Это дало бы им слишком сильный рычаг давления на жителей города, и данная перспектива казалась до отвращения скверной. Ему срочно нужно было уезжать.       Собирать документы в едва ли закрывающийся портфель в такой спешке достаточно сложно: он рискует забыть что-либо достаточно важное, и вернуться после – не будет никакой возможности. Основные бумаги по Китаю, некоторые приказы, письма: все скрывается в недрах черной кожаной сумки. Выскакивает на улицу, вспоминая, что часть ценных документов остались в его квартире на Невском, и перед отправкой стоило бы заехать туда: взять еще несколько вещей с собой, ведь срок, на который он покидает город – неизвестен.       Любуется обугленными останками своего нового, не так давно купленного, автомобиля, пахнущего бензином и гарью. Сожгли, не моргнув и глазом, и от запаха паленой резины колес едва ли не выворачивает наизнанку. Выслеживающие его подобрались слишком быстро и слишком рано, и времени, которое он мог потратить на сборы, становилось лишь меньше. Заезжать в квартиру было слишком опасным, а вызывать служебную машину – глупым. Он мог попасть на купленного водителя, или же раскрыть место своего укрытия. Необходимо было стороннее лицо, крайне заинтересованное в его выживании и здравии, которое невозможно было бы подкупить. Сторонник, которому сама личность Романова была достаточно важна.       Миша не успеет, и не приедет, уж точно не во второй раз, после очередного истеричного звонка.       Страх и паника подкатывают к горлу, и Александр склоняется над урной, позволяя желчи покинуть пустой, наполненный лишь утренним кофе и виски, желудок. Стирает с губ платком следы своей слабости, расстегивая и снимая с себя пиджак: он сильно вспотел, и теперь тонкая хлопковая ткань неприятно липла к телу, мешая сосредоточенно думать. Паника медленно охватывала истощенный организм, вынуждая его метаться, словно загнанного в угол раненного зверя. Отчаяние давит слишком сильно, жмет сапогом на нежное горло, вынуждая Петербург пойти на самый безрассудный шаг: оказаться в долгу у своего нового друга. - Господин Шэнь, - старается сохранить голос достаточно спокойным и вежливым, пускай и легкая, невзрачная хрипотца в голосе могла его выдать, - у меня возникли некоторые трудности.       К его удивлению, Шанхай ответил на звонок практически сразу: всего один гудок, и аппарат сняли с ожидания. Он ждал его звонка, или же Александр так хорошо подгадал момент? Все было неважным сейчас, пока его, возможно, уже пасли где-то поблизости. - Доброго дня, Александр Петрович, - здоровается, соблюдая манеры и этикет, упущенные из внимания Петербургом, стыдливо краснеющим от осознания своего бескультурья, - если я правильно вас понимаю, то вы хотите просить меня о помощи.       Шанхай понимает всё сразу, чем совершенно не удивляет потерянного и нервного Романова: город столь древний и умный, не мог не догадаться о цели звонка. Это играет Петербургу лишь на руку, ведь долго объяснять не придется: друг поймет всё сразу. - Не сочтите за дерзость, - осматривается вдоль дороги на поток проезжающих мимо машин, и идея добраться до места автостопом, а после и пешком, не кажется такой уж бредовой, - я в долгу не останусь. - Я не сомневаюсь, Александр Петрович, но я хотел бы услышать суть этих ваших, как вы выразились, трудностей, а уже после поговорить о благодарности.       Одна из машин останавливается возле вытянутой руки всклокоченного Петербурга, и Саша спешно скрывается в её салоне, рассчитывая доехать до Стрельны, где сможет пересесть на электричку. План кажется верным, спонтанным и безопасным: все должно пройти гладко и без происшествий, он ведь действует хаотично и непредсказуемо, и отследить будет достаточно сложной задачей. - Мы сможем встретиться и обсудить это с глазу на глаз? – устало трет глаза, едва ли не роняя очки, и замирая, чувствуя, как холодок щекотливо касается его поясницы, стоит только чуткому слуху распознать в гудении автомобильного мотора щелчок предохранителя.       Как же глупо. - Безусловно, просто назовите адрес, - спокойствие в голосе Шанхая ничуть не успокаивает, пока глаза невозмутимо рассматривают чернеющее перед ним дуло пистолета. Люди, сидящие с ним в машине, кажутся чересчур довольными, до тошноты и скрежета перед зубами, пока Петербургу так досадно, так невозможно отвратительно и страшно от совершенной им ошибки. Он попался так просто, так по-идиотски, что хотелось выхватить пистолет и выстрелить себе в голову без лишних поручителей. - Александр? – его, кажется, зовут, и далеко не в первый раз. Человек с пистолетом кивает на телефон в его руке, намекая, и Саша сжимает черную, большую трубку только крепче, облизывая тонкие губы. Дерьмо, какое же все это дерьмо. - Я всё, - отвечает, в надежде, что Шанхай поймет его правильно. Отключает вызов, бросая телефон на липкие, скрипучие кожаные сидения, и поднимая хмурый взгляд на преступника перед собой. Тот казался довольным послушным поведением своего пленника: об этом говорила его слащавая и мерзкая улыбка, и Александр с трудом сдерживал себя от того, чтобы не пнуть похитителя по лицу ногой. Вокруг слишком много свидетелей, кипящий жизнью город, и лишние глаза совершенно ни к чему. - Мы, Александр Петрович, хотели обкашлять с вами пару вопросиков насущных, - смеется, довольный выходной и четко сработанным планом, - не против прокатиться с нами на природу?       Петербург не отвечает, поправляя съехавший куда-то в сторону галстук и осматриваясь вокруг, цепляясь взглядом за мелькающие за окном машины дома. То, что будет очень больно, он не капельки не сомневается, и животные инстинкты внутри вопят, кричат об опасности, требуя от обмякшего тела хоть какой-то активности. Выпрыгнуть из машины на ходу – хороший вариант, только вот черный автомобиль, следующий строго за ними, не позволит уйти далеко: его подхватят на трассе сразу же, уличая в трусости.       А трусом Александр не был. - Мы могли бы обсудить всё за чашечкой чая, - убийственно спокойный голос смущает человека перед ним, не ожидавшего подобной реакции от паникующего Романова, которого он видел на улице. Властный взгляд вынуждает пистолет в руке дрогнуть, но ублюдок не собирается поддаваться так просто: это видно по растущей ярости в его глазах. - Чё, бессмертным себя почувствовал? За Черепа ответишь, сучонок, кем бы ты ни был, - фыркает, больно ударяя прикладом Александра по острой коленке, - зароем тебя, блядину, заживо, вот и подумаешь над своим поведением напоследок, прежде чем к Черепу отвечать отправиться.       Хохочет, тыча оружием замершего Романова в очередной раз, не дожидаясь никакого ответа. Машет рукой, так и не убирая наведенного пистолета, и отворачиваясь к водителю, давая Петербургу время.       Время осознать, что он, конечно же, не умрет, зарытый заживо, а лишь бесконечно будет задыхаться в сырой земле, теряя сознание и приходя в него вновь, сгорая в вечной болезненной агонии, пока его не найдут.       Ежели вообще смогут найти.