Крылья

      В машине было душно, в машине было жарко, воняло чем-то кислым и приторным, едким, больше напоминающим хлорку. Музыка играла громко, перебивая басами тихие переговоры преступников перед ним, и мелькающие здания на площади Мужества казались столь отчаянно родными и красивыми, что в груди сжималось нечто болезненное, острое, мешающее полноценно дышать. Дома – лечат стены, но с каждым прожитым днем становилось лишь невыносимо хуже, страшнее, отчаяннее. Саше казалось, что он не выдержит больше, не сможет просто, как тогда, в сороковых, но дома в холодильнике еще шесть яиц и солонка соли, а это уже лучше, чем было тогда.       Разница была: он ждал помощи, он верил, что она придет. Он был тем самым мальчиком, зажимающим ладошкой сочащуюся горным потоком трещину в плотине, и где-то вдалеке раздавались крики строителей, спешащих ему на выручку. Теперь же к нему никто не придет, теперь же, даже неясно, где враг, а где друг, и с кем именно ему нужно бороться. Волки от испуга скушали друг друга, и Петербург чувствовал на языке привкус собственного хвоста. Он был так наивен и глуп, он верил в светлое будущее коммунистической партии, верил в Михаила, в его взгляды, в их построенный собственными силами рай. Они оказались слишком сильны, чтобы их не разорвали на кусочки.       Чем выше заберешься, тем больнее падать.       Тогда, еще в самом начале двадцатого века, Александр решил, что смог пережить худшее. Он убедил себя, что страшнее ничего не случится, что вот оно – дно, а после наступила война, и не одна, теперь же – перестройка, и он искренне не ведал, что делать теперь, когда в руках у него просто стопка листов. Дуло пистолета смотрело точно в лоб, и попытайся Петербург предпринять хоть какие-то меры, то могут пострадать обычные жители города. Если преступник, так и не представившийся (каков грубиян), все-таки успеет нажать на курок, то пуля вышибет его интеллигентные мозги, а после парочка присыплет землей его хладный труп, который непременно откроет глаза спустя какое-то время, и окажется в клетке, что была уготована ему с самого начала. Пока он жив, он все еще может выиграть время. Шэнь должен был понять его, он не оставит его, не позволит злому умыслу случиться. Александр готов был разрыдаться от осознания, что надеется на простого международного партнера, на олицетворение, которому на него, наверняка, наплевать. Шанхай мог не приехать, не придать значения странному обрывистому разговору, или же иметь отношение ко всему происходящему.       Но какова его личная выгода?       До этого момента их отношения имели весьма взаимовыгодный характер: Александр не отказывал в расширении рынка, более того, способствовал этому, продвигая множество инициатив в правительстве. Между ним и Шэнем завязалась весьма дружественная и плодотворная атмосфера, и убивать Петербург, зная о его бессмертии, Шанхай бы просто не стал. В конце концов, он потратил достаточно много времени и денег для зарождения доверия между ними, и обесценивать собственные вклады было бы глупо. По крайней мере, Романову хотелось верить именно в это.       Он позволил поймать себя, легко и без лишних заморочек: сам сел в машину, зная о том, что за ним следят. Утратил бдительность, стал слишком доверчив и слаб, привыкнув к тому, что Москва всегда мог решить его проблемы. Утратив статус столицы и свое достоинство после блокады, Александр не раз ловил себя на мысли, что большинство решений взял на себя именно Михаил. Он и раньше не брезговал давать советы, проталкивая нужные ему инициативы через ученика, а после – любовника, но за последние десятилетия Романов окончательно утратил собственный голос, растворившись в отношениях, позволяя управлять собой, словно куклой. Московский решал его проблемы, едва ли не говорил ему, что именно он должен носить и что есть, выбивая из некогда гордой столицы всю его способность к ответственности за собственное здоровье и жизнь. Теперь, когда Миши больше не было рядом, Петербург остался совершенно один, потерянный и голодный, растерянный и напуганный, ждущий, что вот-вот его принц на белом коне прискачет к нему на выручку. От сравнения тошнота невольно подкатывала к горлу: когда он успел стать столь жалким и уступчивым? Когда он утратил свою гордость? Что с ними всеми сделала та кровопролитная война и удушающий голод?       Кто дал им право ломать его, словно норовистую лошадь?       Невольно сжимает кулаки до побелевших костяшек, и зубы едва ли не крошатся от того, насколько сильно сжата челюсть. Никто не смеет так обращаться с ним, никто не смеет угрожать ему, никто не смеет ему приказывать. Он – воплощение северного рая, могущества и процветания Российской Империи. Пускай её нет, но он все еще здесь, в этой убитой и разваливающейся машине, едущий куда-то на север города, туда, где поля равнинные и чавкающая топь. Городские пейзажи сменяются лесополосой Всеволожского района, скудной, но величественной, тихой, смиренной. После того, как сражения с финскими войсками разрушили множество поселений в этом направлении, люди возвращались весьма неохотно, и Куйвозовский сельсовет вошел в состав района лишь в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом, после упразднения Парголовского района.       Они везли его в чертово Лемболово, и Саша не мог осудить их за качество выбора: в деревне проживало едва ли больше ста человек, и там точно никто не станет его искать.       Неотвратимость вечной агонии просачивалась в сознание постепенно, толчками, отравляя здравость рассудка Александра. Болота здесь поистине красивые, торфяные: ему не выбраться, он в этом даже не сомневался.       Из машины выходит сам, не дожидаясь момента, когда его поволокут по земле. Шагает среди высоких сосен величественно, гордо, вдыхая свежий хвойный запах полной грудью, стараясь запомнить воздух таким: не отравленным бензином, кожей и хлором, потом двух немытых горилл. Благо, что руки пачкать не придется: яма вырыта для него заранее, видать, тем самым гниющим на её дне трупом, так и не выпустившим лопаты из рук. Человек оказывается Романову незнакомым, но его личность – меньшее, что могло бы сейчас его волновать. Однако, спросить всё же хочется, ведь перед смертью так удивительно сладко дышать. - Зачем убили могильщика? – интересуется хладнокровно, не позволив страху просочиться в величественность своего тона. Спрыгивает в яму одним ловким движением, касаясь носком лакированных туфель землистого цвета руки, изучает без доли брезгливости: мертвецов за долгую жизнь повидать успел достаточно, выглядевших много хуже этого несчастного копателя. - А че, не узнаешь своего дружка? Богатым будет! – хохочет один из людей, поджидавших их на месте. Если считать вместе с теми, кто привез его сюда, то человек, окруживших Петербург, был по меньшей мере восемь. Точное число называть Романов бы не спешил: в отдалении могут быть еще члены банды, решившие не участвовать в рядовой казни. Пинает труп перед собой, переворачивая незнакомца на спину и старательно вглядываясь в еще не успевшее потерять свою форму лицо. Не узнает, сколько не пытается. - Это ж стрелок твой, забывчивый ты наш, - подсказывает бандит, что всё это время наставлял на него пистолет. С исполнителем случайного заказа Романов был незнаком, в конце концов, действовал он не напрямую. Только теперь понимает, что Федор Александрович представился не своим именем, а его, спасая свою репутацию и жирную задницу. Трусливый ублюдок. - Мы, кажется, с вами на «ты» не переходили, не так ли? – вопросительно выгибает бровь, поворачиваясь лицом к говорившим. Внутри все леденеет от первородного ужаса, когда Петербург видит еще несколько лопат в руках похитителей: никто из них не блефовал и не запугивал. Действовали наверняка. - Какой важный, а! – гогочет самый низкорослый из палачей, тыча одного из товарищей в бок, - как скажите, ваше величество! - Ваше императорское высочество, - поправляет Александр, аккуратно снимая очки и доставая из кармана пиджака платок, заворачивая аксессуар, - вы путаете титулы, выдавая свою безграмотность.       Люди вокруг него, безусловно, не понимают, и Саша не без удивления осознает, что злит их только больше. Бросается камнями в собаку за низким забором, рискуя жизнью и здоровьем, но терять сейчас было совершенно нечего. Разве что могут еще помучить перед казнью, но страх перед вечной агонией вставал выше, чем страх перед болью, и Петербург едва ли контролировал себя, загнанный в угол. Он не опустит головы, не позволит им унизить себя, хотя бы в свой последний день. - На колени, сука, - шипит самый грузный, хватая одну из лопат, - выебываешься много, дерзкий больно.       Александр не движется, продолжая стоять на дне вырытой ямы с гордо вытянутой осанкой. Смотрит на толпу перед собой величественно и надменно, пряча руки в замок за спиной, скрывая их дрожь. Внутри все рушилось, вопило, металось, словно потревоженное бескрайнее море. Шторм поглощал и топил корабли надежды, но честь для солдата – выше всего. Он справится, он не может иначе, он не опустит высоко поднятой головы. - Ты, бля, не понял? Я сказал на колени, пока я тебе ноги не укоротил! – великан теряет терпение быстрее остальных, выхватывая ствол из-за пояса и целясь куда-то в колени Романова. Саша подчиняется, понимая, что выбора у него просто не остается. Встает на свои острые коленки, даже не морщась от резкой боли: галька впивалась в тонкую кожу, и наверняка оставляла синяки. Стоит, равнодушно наблюдая за тем, как комья земли пачкают его пиджак, летя сверху на поднятую голову. Молчит упрямо, горделиво, чувствуя, как от подкатывающей паники сбивается дыхание. Сосредотачивается на нем, делая глубокий вдох, а после медленный выдох, отстраняясь от происходящего вокруг кошмара. Яма наполняется землей медленно, но, верно, скрывая его тело уже по пояс, но даже сейчас, стоя в торфянике перед кучкой безграмотного мусора, на коленях, он был выше их всех, чиннее, благороднее.       Пощады не просит, и не ждет.       Взгляд невольно поднимается к таким голубым сейчас небесам. Среди ветвей хвойных деревьев, облака плывут по небосклону медленно, словно корабли во время штиля. Такие громоздкие и величественные, такие спокойные и красивые, в противовес всему происходящему с ним. В голову невольно просятся мысли об Андрее Болконском и его небе Аустерлица, изменившего героя навсегда. Роман был прочитан Петербургом множеством раз, но всю истинность момента он смог осознать лишь сейчас, жмурясь и спасая глаза от попадающего в них песка. Когда каждый вдох так тяжел из-за сдавившей его грудную клетку земли. Шею щекочут редкие листья, перемешанные с грунтом, а на глазах так и не собрались непрошенные слезы. Казалось, что он смог выплакать всё раньше, и теперь сил на скорбь для собственных похорон не осталось совсем. Поджимает губы, не позволяя комьям песка попасть в рот. Закрывает глаза, когда земля плотно и надежно закрывает его лицо, и пытается вдохнуть первый раз.       Короткий, спасительный вздох в хорошо разрытой земле сделать удается, но второй – много сложнее. Кислород стремительно кончается, и пошевелить телом – совершенно невозможно. Даже пальцы, увязнув во влажном торфяном грунте, не движутся, скованные сильным давлением и весом. Паника захлестывает только сильнее, и внезапно умирать становится страшно. Осознание того, что его гибель невозможна – не помогает, а лишь усиливает тревогу. Тело содрогается, дергается в отчаянной попытке, и истерика встает комом в горле. Хочется выть, кричать, брыкаться, но вес земли над ним не дает ему и шанса. Рот раскрывает совсем машинально, чувствуя на языке привкус грязи, и слезы, невольно-таки, прыскают из глаз. Звуки там, на поверхности, уже не слышны в его персональной могиле. Что подумает Москва, когда его не найдет? Через сколько дней отправиться на поиски, когда заметит исчезновение? Что будет с Денисом, что скажет нервная, но нежная Софья? Что почувствует после его исчезновения и без того напуганный Данила? Как они там все, любимые и дорогие им? Шанхай не пришел: не понял, не нашел, и никто не найдет.       Через сколько лет его перестанут искать?       Вопросы сотнями лились в сознание, воспаленное и мечущееся. Грудная клетка горела от недостатка воздуха в альвеолах, и горло сдавило спазмом. Отчаянные попытки хлебнуть хотя бы капельку кислорода оказывались тщетными, и дрожь, слабость, головокружение, тошнота, накатывали со стремительной скоростью. Даже темнота перед глазами начала плыть, мутнея не то от слез, не то от асфиксии.       Больно-больно-больно.       Москва не учил его, что умирать так чертовски больно. Он мечется, дергается, дрожит, со всей силы стараясь пошевелится, хотя бы пальцем, хотя бы одним, но сил становилось с каждой секундой все меньше. Сознание замедлялось, уплывало, тянулось как жевательная резинка, которую так любила жевать Катарина. Образы уже не мелькали в памяти, и лишь темнота, спасительная, дружелюбная. Боль внутри растеклась мягким теплом, оставила в покое измученный организм, угасла, уступая дреме и проваливающемуся в нее сознанию, как резкий свет неожиданно ударил по глазам, ослепил почти, а легкие смогли вдохнуть первую порцию кислорода.       Такую маленькую, и совершенно недостаточную.       Саша дышит часто-часто, хватая воздух губами, будто выброшенная на берег рыба. Песок скрипел на зубах, раздражал нежное горло, резал и колол, и человек, торопливо откапывающий его из персональной могилы ему совершенно невидим. Зрение еще не успело восстановиться, и все мешалось яркими пятнами, цветастыми, неразличимыми. Хватается за края ямы, когда руки оказываются достаточно свободными от земли. Копает сам, ломая ногти и набивая грязь под их края. Вылезает на поверхность, склоняясь над краем могилы и позволяя желудку опустошить себя. Кашляет, сплевывая песок, и снова блюет, игнорируя протянутую ему бутылку воды и платок. Не может утихомирить себя еще минут десять, только сейчас начиная различать громкие разговоры рядом с собой на китайском языке.       Человек, сидевший рядом с ним на земле, аккуратно тянет руку и вытирает с губ слюну и желудочный сок, помогает подняться и сесть рядом на поваленное дерево, стирая с лица грязевые разводы. Снова протягивает бутыль с водой, и в этот раз Петербург не отказывается: хватает емкость крепко, откручивая пластиковую пробку и выливая часть содержимого себе на лицо, смывая слезы, землю и пережитый ужас. Пьет жадно, наполняя лихорадочно сокращающийся желудок, и все никак не может надышаться, плохо понимая, кому именно обязан спасением. Выхватывает из протянутых к нему рук платок, стирая остатки с лица и нетвердо встает на ноги.       Истерика бьет его изнутри, но тело – словно не его, каменное и тяжелое. Оглядывается, только сейчас понимая, что почти все из его палачей мертвы, и лишь один, тот самый болтливый, все еще жив: стоит перед окружившими его китайцами на коленях, и, кажется, плачет, умоляя сохранить его жалкую жизнь. Романов принимает решение практически мгновенно, выхватывая пистолет у одного из спасителей и выпуская почти всю обойму в ублюдка, посмевшего сделать это с ним.       Внутри ничего не дергается, не отзывается на крик полный боли, и даже смотря на окровавленное решето перед собой, Петербург ничуть не смущается, убирая пистолет в карман своего пиджака, убирая оттуда очки и аккуратно возвращая их на свое лицо. - Где Господин Шэнь? – спрашивает у того, кто до сего момента старательно пытался его умыть, подал воду и чистые ткани. Китаец вежливо склоняет голову в приветствии, ничуть не смущаясь заданного ему вопроса. - Господин Шэнь не посчитал нужным приехать и ожидает вас уже на месте, - указывает на стоящие вдалеке, виднеющиеся среди деревьев, машины, - пройдемте с нами, Александр Петрович.       Оставаться на месте совершенно не хочется: только не здесь, где еще несколькими минутами ранее он умирал, прощаясь с жизнью и семьей. До припаркованных на обочине лесополосы машин добирается стремительно, все еще не в силах избавиться от назойливых головокружения и головной боли. Перепрыгивает через поломанные ветки, чавкает под ногами топью, игнорируя сопровождающую его колонну. - Я поеду один, и к себе, - холодно отдает приказ, понимая, что видеть Шанхай ему сейчас совершенно не хочется. У него есть немного времени, пока заказчики не осознали, что он все еще жив: он сможет доехать до дома и собрать вещи, прежде чем вернуться к изначальному плану. Переговоры могут и подождать, пока он не приведет себя в порядок окончательно. - Приказ Господина Шэня состоял в том, - поправляет его человек, неустанно сопровождавший Петербург до автомобилей, - чтобы вы приехали к нему независимо от вашего желания и…       Договорить не успевает: Саша стреляет спорящему прямо в лоб, не потерпев возражений. Успевает навести пистолет на водителя, но затвор глухо щелкает, повествуя об окончании патронов. Не рассчитал, выпустив обойму в ублюдка, закопавшего его в землю, и ругается сквозь зубы, швыряя гладкий металл на землю. Люди вокруг него ничуть не смущаются учиненной выходке, даже не вздрагивают, распахивая перед Романовым дверь черного тонированного автомобиля. Петербург ныряет в чистый, приятно-пахнущий салон машины, складывая руки на груди и угрюмо уставляясь в окно.       Не говорит и слова, пока они не добираются до города, и до места, тормозя у шикарной гостиницы, где, судя по всему, и остановилось зарвавшееся олицетворение.       То, что он обязан ему спасением его жизни – Саша задумываться совершенно не хочет.       Добирается в сопровождении конвоя до верхних этажей, ничуть не смущаясь своего внешнего вида: с волос и костюма не переставал сыпаться песок, и руки – почти что черные от грязи, но Александру было на это наплевать. Его посмели так нагло и нахально, насильно даже, привести на аудиенцию без предварительного согласования. Дерзость, хамство и неслыханное нахальство!       Врывается в номер без стука, захлопывая за собой дверь с такой силой, что с потолка, кажется, посыпалась побелка. Закрывает дверь, не позволяя подчиненным зайти за ним следом, и натыкается взглядом на виновника всего торжества. Шанхай выглядит слишком роскошно и вальяжно, восседая за низким столиком на мягких подушках, неизменно потягивая сладкий дымок длинной китайской трубки. Он не удосуживается даже поднять взгляда, чтобы поприветствовать своего долгожданного гостя, не говорит своих сладких красивых слов, будто намеренно игнорируя Петербург.       Но Саша готов это исправить. - Какого черта? – шипит, понимая, что подобным поведением нарушает все возможные рамки этикета, - я вам не собака, чтобы свиснуть, и я тут же прибежал!       Не замечает, что повышает голос, нарушая царившую в помещении идиллию. Шанхай на его слова не реагирует, цепляя тонкими пальцами пиалу с зеленым чаем и с наслаждением делая глоток, продолжая делать вид, что Романова перед ним не существует. - Ну конечно, Господин Шэнь не терпит отказа, не так ли? Если попробуете еще раз сделать подобное, то обойму я выпущу уже в вас! – угрожает, но ответа не получает вновь. Истерика бьет ключом, и вся его джентельменская и воспитанная натура горит в огне, разрушаясь, оседая вместе с песком на полу. Изнутри всё клокочет, взрывается яркими китайскими салютами, разрушая привычное спокойствие и равнодушие. Он обязан обратить на него внимание, они все обязаны обратить на него свое, блядское, внимание, если ему сие потребуется. Он – его императорское высочество, он – Санкт-Петербург, и никто не смеет обращаться с ним, как со скотиной.       Бегло оглядывается, цепляясь глазами за резные каменные вазы: кварц, яшма, нефрит – роскошные изделия мастеров, в иное время вызвавшие бы трепет в сердце Романова, но ныне не находившие никакого отклика. Хватается на расположенный ближе всего к нему чайный сервиз, с грохотом разбивая об пол дорогую и искусную работу. - Посмотри на меня! – приказывает, хрустя ботинком по нежному фарфору, кроша его под тяжесть давления. Шэнь, к его радости, все же поднимает взгляд, скучающе наблюдая за происходящим, и выводя Петербург из себя только сильнее. Потрепанные временем переплеты книг, списанные непонятными Александру иероглифами, разделяют судьбу сервиза. Ваза из розового кварца, нефритовая статуэтка не раскалываются от резкого броска, но покрываются уродливыми трещинами, теряя мелкие детали, отколовшиеся после падения. Он едва не переворачивает весь шкаф, пока черные, пронизывающие глаза неотрывно следят за каждым его действием, что-то мысленно рассчитывая. Шанхай не пытается его остановить, не говорит ему и слова, давая внутреннему напряжению Александра выйти в сжигающей его ярости.       Усталость накатывает слишком неожиданно, но пол усеян множеством древних драгоценностей и книгами, листами пожухлой бамбуковой бумаги. Сашу буквально трясет, и слезы брызгают из глаз, румяня привычно бледное лицо. - Суки, блядь, - срывается на нецензурную брань, совершенно не контролируя, что именно сейчас говорит, - выблядки, как же я вас всех ненавижу. Думали сломать меня? Думали убить? Я выпотрошу каждого, слышишь?!       Топает ногой, кроша осколки лишь сильнее и приближаясь к расслабленному Шанхаю. - Выпотрошу как свинью на забое, блядь! – вплетает грязные, черные от земли пальцы в волосы, тянет, причиняя себе боль и сотрясаясь в рыданиях, которые уже не мог контролировать, - вы все землю жрать будете!       Устало падает на колени, поднимая мутные от слез глаза и сталкиваясь с равнодушием в черных напротив. - Меня все это достало! Да кто вы такие, чтобы сметь что-то решать? – голос хрипит, сорванный в крике. Петербург и сам не понял, когда именно успел сорвать его, но истощенные связки больше не могли вынести подобной звуковой нагрузки. - Это был фарфор династии Мин, - все же удостаивает его ответом Шэнь, делая аккуратный глоток из пиалы и прикрывая глаза, наслаждаясь горьковатым привкусом. Романов не понимает, смотрит вопросительно на олицетворение перед собой, шмыгая носом и задыхаясь от слез, стирая грязными руками соленые дорожки слез и пачкая своего красивое лицо.       Фарфор династии Мин? Оборачивается, оглядывая учиненный им бардак и погром, тянет дрожащую руку к маленькому осколку, подхватывая его тонкими пальцами и поднося ближе к лицу, с интересом рассматривая. Ценность предмета становится явной практически сразу: Екатерина Алексеевна безмерно любила китайский фарфор, сумев привить Петербургу свое увлечение, и Александр не раз бывал в комнатах летнего дворца Царского Села, увлеченно бродя по большому китайскому залу, заинтересованно разглядывая каждую искусную деталь в интерьере. Он разбил целое состояние в неконтролируемом припадке, и теперь, когда ярость и истерика постепенно утихали, к горлу подкатывал стыд.       Он рыдал, кричал и громил помещение в присутствии международного партнера, друга, спасшему его жизнь. - Прошу меня простить, - дрожит, постепенно возвращая себе прежний вид, стирая остатки слез с лица, - я компенсирую убытки. - Безусловно, - соглашается с ним Шанхай, удивительно спокойный после увиденного, равнодушный. Петербургу казалось, что его ничуть не беспокоила ценность уничтоженных вещей, как и поведение северной столицы России. Это обескураживало, ставило в тупик, выбивая из равновесия лишь сильней. - Господин Шэнь, я… - Александр, - впервые обращается к нему по имени, игнорируя положенное при вежливом обращении отчество, - вы не устали смотреть на ситуацию со стороны? - О чем вы? – мотает головой, поднимаясь на совсем не держащие его ноги, немного пошатываясь и опираясь на невысокий столик. Все тело ныло, болело так тягуче и неприятно, что перспектива пули в голову уже не казалась столь ужасной. - Примите душ и переоденьтесь, - вместо ответа отдавая очередной приказ, - я не буду вести с вами беседу, пока вы находитесь в таком виде.       Петербург решает не спорить: вид у него был действительно непрезентабельный, и стыд все сильнее окутывал изнеможденное тело. Отпирает закрытые им до этого двери, с удивлением подмечая, что никто и не пытался войти, и после скрывается за дверями ванной комнаты, с ужасом глядя на свое отражение в зеркале. Чумазый, взлохмаченный, с красным и влажным лицом, со съехавшими на бок очками, в разорванной и не менее грязной одежде: он больше напоминал бездомного, чем величественный город. Смывает под струями горячей, обжигающей почти, воды следы произошедшего, подолгу стоя и смотря в одну точку, не замечая высокой температуры. Из одежды не находит ничего, кроме слишком большого для него шелкового китайского халата, и кутается в него, обвязывая пояс по талии несколько раз. Влажные волосы вьются в кольца кудрей, сияя чистотой, и легкий румянец после водных процедур кажется даже очаровательным, нежели уродующим его, как это было до этого.       Шанхай, казалось, не сдвинулся со своего места. Поднимает взгляд на Романова почти сразу, как он появляется в комнате, и жестом приглашает северную столицу сесть напротив, где уже дымилась пиала ароматного чая в ожидании своего владельца. Опускается на подушки плавно и величественно, выгибая осанку и поднимая полный силы и уверенности взгляд на китайца, ожидая начало разговора. Сам Петербург сказал уже слишком много, чтобы теперь не дать другу возможности начать диалог самому. - Думаю, что сегодняшние события дали вам возможность понять, что ситуация давно не находится под вашим контролем, - бьет сразу, не жалея едва успокоившегося Романова, напоминая о событиях, о которых думать Саше больше не хотелось, - и чем это может обернуться для вас и дорогих вам людей. - К чему вы клоните, Господин Шэнь? – вопросительно выгибает тонкую бровь, не отказываясь от предложения и цепляя пальцами пиалу с чаем, делая первый глоток и прикрывая глаза. - А вы не понимаете? – интонация кажется Романову удивленной, и Саша чувствует себя маленьким ребенком, неспособным посчитать пример по математике правильно. Возможно, он не сильно вырос с тех самых пор, как Москва пытался вбить в светлую голову элементарную арифметику. - Вы думаете, что мне стоит поддержать преступность? - Я думаю, что вы и ваше правительство более не в состоянии контролировать уровень преступности, и единственное, что вы можете сейчас сделать, это взять всё в свои руки, - объясняя очевидное, Шанхай не упрекает Александра, и в его голосе нет презрения или усталости, которыми Саша сыт по горло. Он устал, что каждый пытается учить его, как нужно вести свои дела, но Шэнь не кажется ему строгим учителем – скорее добрым и мудрым советчиком, протянувшим руку помощи для утратившего контроль над собой городу. - Контролировать преступность? – Петербург не позволяет растерянности проявиться на своем лице, но мысль разрушает его изнутри, и не кажется бредовой. Клин, как известно, клином вышибают, и ежели он сможет подчинить себе каждую преступную группировку в городе, то это снизит уровень беспредела и в скором времени сведет кровопролитие к минимуму.       С волками жить – по-волчьи выть. - Или же вы можете продолжать звонить мне, когда вас будут присыпать землей, - альтернативный вариант отзывается дрожью в теле и комом в горле, земляным, горьким и торфяным, - я не прочь откапывать вас каждый раз.       Предложение Шанхая звучит достаточно разумно, но с чего именно стоит начать – Романов совершенно не представляет. Безусловно, сперва стоило бы разобраться с нависшей над его головой угрозой, а после приниматься за остальных. Если Федор смог выйти на заказного убийцу, сможет найти нужные ниточки и в ином направлении: стоило лишь правильно надавить. После всего произошедшего, он должен целовать Петербургу ноги и молить о прощении, но Саша больше не собирался никого миловать.       Он избавится от хряка сразу же, как тот выполнит свою работу. - Я приму меры, - соглашается, с удивлением чувствуя чужие холодные пальцы на своем подбородке. Руки Шэня казались ему горячими, словно драконье пламя, но китаец вновь оказывается неразгаданным, непредсказуемым. Поднимает подбородок вверх, подчиняясь легкому, едва ощутимому движению, и тонет в глазах, смоляных и бесконечных, оказавшихся к нему так близко впервые. Пальцы исчезают с его лица так же неожиданно, как и появляются на нем, и благосклонная, едва заметная, улыбка Шанхая, придает Петербургу уверенности в принятом решении. - Позволите раскурить с вами трубку? - Безусловно, Александр, но и за это вам придется заплатить. - Сколько? – не отрицает, всё еще чувствуя вину за свершенное. - Я назову цену после, а пока…       Гладкое древко мундштука касается губ Петербурга упоительно нежно, и Саша позволяет себе отложить все остальные вопросы на потом.