Крылья

      Когда Александр все же распахивает двери собственной старенькой квартиры, часы пробивают полночь, оглашая тикающим гулом темный коридор. Едва переставляя ноги, Петербург перешагивает порог и грузно падает на пол, садясь ближе к стене и облокачиваясь об неё спиной. Сил встать – не было, желания – тоже, и он даже не удосужился закрыть за собой хлипкую деревянную дверь, решив оставить все как есть. В конце концов, разваливающийся и скрипящий замок не остановит тех, кто решит покуситься на все богатства его дома, оттого и бояться было нечего. Благо, что сейчас не было в его квартире незваных гостей, которым пришлось бы долго и муторно объяснять, почему он явился так поздно, в китайском шелковом халате, явно великоватого ему размера, и почти босым. От подаренной одежды и обуви отказался еще в гостиничном номере, посчитав, что босиком он сохранит куда больше своей гордыни, нежели приняв еще больше помощи от Шанхая. Мерные звуки часов казались колыбельной, и Романов устало прикрывает глаза, вытягивая босые и голые ноги, шевеля пальцами. Из темноты на него с интересом смотрят два горящих глаза, и заслышав тихое цоканье, Александр мягко улыбается, постучав по паркету все еще черными ногтями. Ответом ему служит короткое урчание, и мягкие лапы касаются прикрытых шелком бедер, когда Нева забирается на Петербург, топчась на месте и удобно устраиваясь на ногах хозяина. Романов гладит кошку неосознанно, на автомате, зарываясь пальцами в гладкую шерсть. Страшно хотелось или уснуть, или напиться, и рядом нет никого, кто запретил бы ему совместить две эти приятные вещи.       С трудом поднявшись с пола и посадив животное к себе на плечо, Саша все же захлопывает за собой дверь и устало бредет вглубь квартиры, зажигая свет тусклой лампы. Морщится с непривычки, фыркает и позволяет Неве спрыгнуть куда-то на гудящий холодильник, добираясь до серванта и с лязганьем распахивая дверцы, едва ли не вырвав из мягкого дерева не менее мягкий металл. На пустых полках в тени укрылась последняя прозрачная бутыль, манящая переливами света на стекле, зовущая к себе, готовая на все. Встряхивая головой и прогоняя странные ассоциации, Петербург без зазрения совести достает ёмкость из серванта и едва ли не срывает резьбу, откупоривая бутыль. Стакана уже не ищет, не находит времени и сил, унося собственное бренное тело на развороченную им с Москвой постель, падая и прикладываясь губами к горячительной жидкости. Пьет, словно воду, глотает жадно, обжигая горло, пищевод и желудок, надеясь на спасительную темноту, но сон не идет, словно назло. Пересыщенное, перевозбужденное событиями тело с трудом поддается контролю, и уставший от всего происходящего мозг сбоит, окутанный усталостью, но отказывающийся проваливаться в забвение. Романов плачет, горько и устало, потому что может сейчас сделать это, в одиночестве своей пустой квартиры. Романов кричит в мягкий пух подушки, стучит кулаками по неповинным простыням, срываясь в очередную за последние месяцы истерику. Успокоить себя и взять в руки уже не пытается, смысла не видит, выпуская эмоции и напряжение наружу. Глядит не высохшими от слез глазами в желтый потолок, трещины считает, одна-две-три… Три миллиона за битый фарфор династии Мин. Больше или меньше? Шанхай не назвал цены, или Александр попросту её не запомнил, кроша розовый кварц о каменный пол.       Одна, две три… Истерики за этот долгий и жаркий день. Его рвало и трясло на глазах у десятка простых людей, он кричал, срывая голос перед международным партнером. Он рыдает на постели в своем пустом доме, словно тот маленький мальчик из прошлого, только что лишившийся отца. Что бы сказал дорогой Петр Алексеевич, увидь он его сейчас? В какой момент парадиз стал чистилищем для сбившихся с пути нескольких тысяч душ? Ответ на вопрос, конечно же, был, но думать об этом было слишком сложно. Петербург искренне старался сосредоточиться на дыхании и считать чертовы трещины на потолке своей спальни: сбивался, начинал сначала, и каждый раз раздражался лишь только сильней. Матерился, питал скомканное и мокрое от пота одеяло, тер ладонями лицо, порывался позвонить ублюдку Московскому, вновь и вновь бросая эту затею на полпути к краю постели. Романов и сам уже не знал, хочет ли он слышать Мишу сейчас, не знал, что может сказать ему сейчас, разорванный чувствами и эмоциями на мелкие лоскуты.       Когда слезы подсыхают на глазах, а пульсирующая боль в висках становится глуше, Александр тянется к брошенному на пол в горячке халату, находя в кармане громоздкий сотовый аппарат, не забытый в кармане своего изодранного пиджака, оставленного в номере Шанхая, словно трофей для нахального китайца. Набирает по памяти номер, только сейчас понимая, что опрокинутая в желудок водка совсем не вдарила по мозгам, не помутила рассудок, словно воду пил, а не что-то крепкое. Неверующе трогает горячее лицо, жует занемевшие от градуса губы, и давится подкатившей к горлу желчью. В бутылке определенно была водка, но то ли он стал крепче, то ли спиртное было достаточно разбавлено. Однако, физиологические проявления опьянения отбрасывали Романова к первому предположению. Значит, ежедневный коньяк, добавляемый к кофе, дал свои плоды, и организм хоть как-то начал защищаться от каждодневно отравляющего его яда. - О, Александр Петрович, рад слышать вас этим дивным вечером, - смеется в трубке Москва, и Саша сбрасывает с себя некий транс, понимая, что все это время Михаил пытался докричаться до него, не получая ответа. - Уже второй час ночи, Михаил Юрьевич, - привычно огрызается и поправляет Петербург, устало падая на подушки и громко сопя в микрофон. Зачем только позвонил? - Да? Ох, я совсем забыл про разницу в восемь часов, - хмыкает по ту сторону Московский, чем-то назойливо шурша. Где-то вдалеке слышен звонкий девичий смех, приглушенная музыка, казалось бы, игра саксофона и разговоры нескольких мужчин. Пытаясь прислушаться и понять, где именно сейчас находится возлюбленный, Саша не сразу осознает, о чем именно ему говорят. - Ну как вы мо… Стоп, восемь часов? – насупливается, хмурит тонкие брови, прислушиваясь еще более внимательно и перебирая в голове варианты. Единственный подходящий ему совершенно не нравился, и Романов до последнего надеялся, что Москва сейчас рассмеется и скажет, что пошутил. - Я сейчас в Вашингтоне и… - В каком из смысла этих слов? – скалится Александр, сам не осознавая, откуда в груди поднялась горячая волна неясной злости и ревности. Значит, пока его тут зарывают живьем, Московский отлично проводит время с косвенным виновником всего произошедшего. - В прямом, Сашенька, не слышишь разве, сколь я уже запыхался? – гогочет Михаил, и Романову хочется стукнуть его так сильно, чтоб под пальцами захрустели крошащиеся кости. - Очень смешно, - рычит Петербург, зачесывая длинными пальцами спутанные волосы и оборачиваясь к тьме за окном, - ты вообще в своем уме? Что ты делаешь сейчас в Вашингтоне?       Александр с ужасом для самого себя осознает, что стоит волне гнева и раздражения обглодать его кости и стечь к пальчикам ног, как ответ на собственный же вопрос перестает быть ему интересен. Москва в Америке, великой и непобедимой, там, за океаном, и ему совершенно нет дела, какие именно вопросы тот полетел туда решать. Усталость столетий пробивает череп свинцовой пулей, гудит на висках, крошит зубы и бренчит на нервах раздражающий собачий вальс. Голос Москвы далекий, голос Москвы тихий, уже не такой, как еще год назад: громкий и звонкий, зовущий из темноты к свету, обещающий лживое счастье всему человечеству. Советский Союз пал, расколовшись на множество частей, маленьких и беззащитных, голодных и слепых, словно новорожденные котята, оставленные нерадивой матерью. - Ты еще со мной? – вежливо интересуется Московский, не получив от Романова ни слова завесь свой увлекательный рассказ. Петербург кивает, совсем не думая о том, что собеседник не видит его сейчас, и прикрывает глаза. Он был с Москвой, когда еще столица не был с ним. Он был рядом, когда столица предал его, обесчестил, лишив глаз и семьи. Он гордо стоял плечом к плечу, когда голод разъедал его желудок и рассудок, лишая тлеющего огонька жизни где-то внутри. Он не ушел, когда безумие застлало прекрасные небесные глаза, и не ушел, когда из алых глаз по щекам струились слезы умирающей империи. Теперь – болели ноги. Сил стоять больше не было, и пальцы замерзли сжимать этот лед. - Да, - бездумно хрипит в трубку Петербург, жуя обветренные губы. Переворачивается на бок, поджимая колени к животу и не отпуская телефона от мокрого уха. - Саш, ты пьян? - А ты? - Я первый спросил, - по-детски парирует Московский, чем-то шурша. Романов морщится от неприятного звука, но хватки на гладком пластике не распускает, все больше утрачивая нить их разговора. Он мог говорить с Михаилом часами, а теперь слова будто растворились, оставив дыхание и тишину.       Молчит еще с минуту, позволяя Москве самому сделать выводы и слышит его тяжелый вздох, чей-то мужской голос и звон бокалов. Не первопрестольной отчитывать его за алкоголь. - Перезвони, когда протрезвеешь, - фыркает столица, и в полемику вступить не разрешают короткие гудки. Романов гордо бросает телефон в стену, убеждая себя, что точку в разговоре поставил именно он. Сопит недовольно, разглядывая обломки, и подползает к краю разворошенной постели, опустошая желудок на некогда еще чистый пол, позволяя разговору покинуть его истерзанный рассудок.       Петербург нервно заламывает пальцы, ходя по уютному президентскому номеру гостиницы в Минске, совершенно не понимая, с какой именно целью Москва привез его сюда с собой. Михаил много говорил о важности предстоящей встречи, ратовал за светлое будущее, разглагольствовал, что основываясь на исторической общности своих народов и сложившихся между ними связей, стремясь обеспечить общими усилиями экономический и социальный прогресс своих жителей, желая создать условия для сохранения и развития культур всех государств-членов, подписание устава ознаменует новую страницу в истории каждого из бывших членов Советского Союза. Они приехали в Беларусь еще ранним утром, использовав президентский самолет, и теперь, как лишнее колесо в телеге, Романов был вынужден дожидаться любовника в их общем номере. Кажется, они собирались на прогулку этим вечером и Минск собирался составить им компанию, но Александр уже час размышлял о том, что идея сослаться на плохое самочувствие и остаться в постели – слишком уж соблазнительна и не капли не лжива. Голова начала раскалываться еще до посадки в самолет и даже две таблетки аспирина не смогли сгладить острых углов наковальни, по которой настойчиво били молотком где-то внутри черепной коробки. Сухость во рту, излишняя потливость и легкий тремор рук явно дополняли картину общей болезненности, и все состояние больше смахивало на сезонный грипп. Январь выдался теплым, за окном температура никак не хотела опускаться ниже нуля, балансируя на отметке в два градуса, и Александр отчаянно кутался в шарф, несмотря на то что батареи в номере были столь горячими, что невозможно было прикоснуться. Сухость во рту не проходила даже после пяти стаканов воды, и Романов обессилено опустился на мягкую постель, умываясь дрожащими ладонями. Перспектива остаться в собственной квартире была пресечена Московским еще на корню, когда едва ли не с конвоем Александра привезли в Москву пару дней тому назад в самом что ни есть непотребном виде. Пьяного, в мягком домашнем халате, где в кармане благо что нашлась помятая пачка сигарет. Михаил тогда будто с цепи сорвался, отчитывая Петербург, словно мальчишку, указывая тому на необходимость выглядеть подобающе, раз уж титул города федерального значения погонами упал тому на плечи. Саша этот титул вовсе не просил, но и здесь его спросить никто и не подумал. Последние несколько дней ушли на попойку с Дунаийич, его горькие слезы и перебинтованные окровавленные руки. Катарина плохо перенесла распад Чехословакии, много говоря о том, что подобная участь ждет и её саму, когда настанет время. Наматывала сопли на кулак и на плечо Романова, заботливо подливая тому еще немного горячительного в бокалы, задыхаясь от очередной подкатывающей истерики. Саша её не винил, видя страхи оправданными. В конце концов, все вокруг него в последнее время распадалось на маленькие кусочки: страны, жизни, люди, предметы, и третий по счету мобильный телефон.       Москва потребовал от него не пить, он и не пил, равнодушно принимая выдвинутые ему требования. Если в Минске нужно было оказаться трезвым, как стеклышко, он вполне мог это сделать. Алкоголь более не приносил никакого облегчения, вгоняя во всё большую хандру, оттого условие казалось простым в исполнении. Теперь же, неясная тревога колотило его худое и истерзанное тело, оставляя все новые и новые шрамы на помятой душе. Бутылка коньяка, спрятанная за ажурным стеклом серванта, манила своей привлекательностью, звала будто, шептала на ухо что-то об избавлении от нестерпимых мук, и Александр терпеливо отмахивался от каждого шепотка, оставаясь верным собственному слову. Только вот Михаила не было в номере уже несколько часов, и беспокойный сон в ожидании столицы не приносил никакого облегчения. Ему нужно было освежиться.       Сбрасывая тяжелый махровый халат с плеч, Романов придирчиво разглядывал собственное отражение в зеркале, плохо узнавая принадлежавшее ему когда-то тело. Он заметно похудел за последние месяцы, и теперь кожа, тонкая и бледная, обтягивала кости, будто пергамент, сухой и ломкий. Лиловые бутоны гематом расцветали то тут, то там, добавляя общей картине красок, заканчивая общий жалкий облик некогда великолепного и красивого юноши. Романов трясет головой, зачесывая отрастающие кудри, и смело шагает под льющийся на голову кипяток, отфыркиваясь от попадающей в дыхательные пути воды. Ему просто необходимо было успокоиться и хоть как-то унять тремор и головокружение, мешавшие собраться с мыслями. Вернуть себе былую привлекательность, избавившись от липкого пота и спутанных волос. - Вы и так восхитительны, Александр, - шепчет над самым ухом тихий и приятный, пробирающий до самых костей, тембр. Петербург вздрагивает, теряя равновесие и звучно падая на гладкую эмаль начищенной до молочной белизны ванны, воровато оглядываясь по сторонам и не обращая внимания на прострелившую поясницу и ягодицы боль. Этот голос он знал уже слишком хорошо, дабы не признать в нем владельца, совершенно не ожидая услышать его здесь, в Минске, далеко от родных стен и улиц. - Господин Шэнь?.. – неуверенно бормочет Романов, стирая воду с лица и продолжая оглядываться. Хозяина комплимента, как и ожидалось, поблизости не оказалось, и Александр отвешивает себе парочку звучных пощечин, старательно приводя самого себя в чувство. Это когда-то помогало в бою, это совсем не помогает сейчас, когда перед глазами мелькает шелк длинных смолистых волос. Ему срочно требовалось выпить.       Не обращая внимания на водяной след, оставляемый каждым шагом, Романов метается к серванту, словно кот, почуявший беззащитность своей добычи. Хватает бокал, что едва не выскользнул из мокрых и еще намыленных ладоней, щедро плеская на дно коньяка и осушая содержимое до последней капли, шумно сглатывая. Тепло, долгожданное тепло, медленно разливалось по телу и душе, успокаивая мечущийся рассудок и упорядочивая мысли. Петербург наливает еще, повторяя процедуру лечения, пока микстуры не остается ровно половина, и только тогда с шумом ставит бокал на стол, не обращая внимания на скрип открывшейся в номер двери. Московский, похоже, зайти не решается, застав Романова абсолютно обнаженным, мокрым и пока еще не пьяным, обнимающим полупустую бутылку янтарной жидкости. Что беспокоит Москву больше: его вид или несдержанное обещание – Петербург ответить не решается. Этикет требует совершенно иного. - Добрый вечер, - стараясь натянуть улыбку на осунувшееся лицо, Александр безо всякого стеснения оборачивается к возлюбленному, вопросительно поднимая брови, заметив непонимание на лице столицы, - как прошло собрание? - Ты обещал не налегать на спиртное, - ярость так очевидна в тоне дражайшей столицы, что Александра неумолимо продирает на смех, - и как после этого мне доверять тебе? - Я и не налегал, - пожимает плечами Петербург, закрывая бутылку и отставляя напиток в сторону, поднимая брошенный на спинку стула халат и набрасывая его на свои обнаженные мокрые плечи, - я выпил совсем немного, чтобы успокоиться. - И что же у тебя такого случилось, что требовало бы успокоения? – рычит первопрестольная, резкими и быстрыми шагами оказываясь рядом, но не для приветственных объятий, а лишь для того, чтобы забрать целительный сосуд. - Волновался о тебе, - умело врет Романов, с удивлением замечая, как тремор, мучавший его с самого утра, чудесным образом прекратился, возвращая движениям прежнюю плавность и изящество. Криво улыбается Московскому, протягивая руки-веточки встречу Москве и нежно обнимая блондина за шею, с горькой любовью глядя в родные глаза, - все прошло хорошо?       Московский на вопрос не отвечает, прислушиваясь к тишине и хмурясь, когда чуткий слух уловил шум воды из ванной. Романов выскакивал оттуда так быстро, что совсем забыл перекрыть воду. - Так волновался, что не выключил кран? Серьезно, Саш? Что вообще с тобой происходит? – сбрасывает руки со своей шеи, скрываясь из комнаты за дверями небольшой ванной комнаты, перекрывая поток. Саша на замечание совсем не обижается, с долей печали поглядывая на недопитую бутылку, все же оставляя её на том месте, на котором её забыл Михаил. Падает на широкую постель, не стесняясь своей наготы, и прикрывает глаза, не желая наблюдать за вращением комнаты. - Чем ты занимался, пока меня не было? - Это не так важно, - пожимает плечами, вновь распахивая грозовые глаза и приподнимаясь на локтях, не обращая внимания на сползающий с плеч халат. Москва с щелчком расстегивает часы на запястье, нервно расстегивает рубашку, все больше поглядывая в сторону обнаженного Романова, и сердито поджимает губы, явно недовольный ответом. Саша не может не согласиться с ним: подобные слова не должны звучать от города федерального значения. Только вот Саша никаких титулов не просил. - Не важно, так не важно, - фыркает Москва, стягивая с себя накрахмаленный предмет гардероба, отправляя его в шкаф. Еще пару лет назад, он мог бы сказать, что для него нет ничего неважного, если дело касается Петербурга, но тогда его касался Ленинград, и слова о любви - тоже шептал он, путаясь пальцами в пшеничных волосах. Город перед ним – не он, и Сашенька больше не хотел им быть. Отучил себя тосковать по умершим еще пару сотен лет назад. - Так как все прошло? – дежурно интересуется Романов, наблюдая за торопливым обнажением знакомого до боли в кончиках пальцах тела. Москва раздевается как-то по-солдатски, не утратив военной выдержки даже после потери всех воспоминаний, частично восполненных сухими фактами из скопившихся в архивах документов. - Лучше, чем поездка с Ельциным в Мюнхен минувшим летом. - Ты про встречу G7? - Именно, - кивает Москва, долго рассматривая свои носки и решая все же их не снимать, перед тем как упасть на постель рядом с любовником. Петербург услужливо двигается в сторону, давая Москве больше пространства и скучающе глядя на его обнаженную грудь, покрытую редкими светлыми вьющимися волосками. Тянется навстречу, дергая за один из них, слыша в ответ раздраженное шипение. - Не делай так, - ворчит столица, поворачивая голову в сторону Александра, - все подписали бумаги, разве что Киев, Баку и Тбилиси не приехали… Черт с ними, я слишком устал, чтобы вникать еще и в это дерьмо…       Фыркает, пристально разглядывая худое тело Романова, что-то мысленно прикидывая в голове. Мнется, но все же тянется, нависая сверху и прижимая любовника к постели, лишая того всякой свободы передвижений. - Я так зол на тебя, что даже трахать не особо хочется, - облизывается, принюхиваясь к ровному и спокойному дыханию любовника, забавно морща нос, стоит только обонянию уловить тонкий спиртовой шлейф. Александр лишь пожимает плечами, подцепляя край хлопковых трусов, лениво стягивая их ниже. - Думаешь? - Думаю, - мокро целует в щеку, подталкивая бедром ногу Петербурга, намекая последнему шире развести ноги для удобства. Саша совсем не сопротивляется, выполняя просьбу и устало падая с локтей обратно лопатками на матрас, безразлично уставившись в потолок. - А эрекция у тебя на подписание договора? - Эрекция у меня спонтанная, ты сам знаешь, что такое иногда бывает, - вздыхает Москва, поднимаясь с постели и стягивая белье до конца, отбрасывая в сторону. Снова тянется за носками, но опять не решается, залезая обратно, протягивая руку к подушке, под которой заботливо оставил тюбик вазелина еще при заезде в номер. - Ай, Миша… - возмущенно вопит Петербург, когда по неосторожности Московский бьет ему локтем по носу, сбивая остатки всякого настроения, - аккуратнее. - Извини, - сухо отвечает Московский, выдавливая содержимое тюбика себе на ладонь, торопливо растирая, - мы давно с тобой не виделись, может по ходу дела разогреемся, что думаешь? - Делай, что хочешь, - закатывает глаза Романов, закрывая лицо рукой, - если я усну, то не обращай внимания, я просто устал. - Как скажешь, - давится смешком столица, еще шире разводя худые бедра и аккуратно поглаживая пока еще мягкий член, постепенно приводя его к жизни. Толкается пальцами почти сразу, торопливо растягивая, не брезгуя использовать сразу два, не встречая сопротивления в расслабленном теле. Саша недовольно морщится и громко выдыхает, чувствуя сухие касания к своей уже полувозбужденной плоти. Ерзает на постели, устраиваясь удобнее и старательно настраивая себя на грядущие события. Желания заняться любовью явно отсутствовало, как и желание сопротивляться, поэтому тактика не делать ровно ничего – казалась чересчур привлекательной. Просто полежать, получить удовольствие и поставить галочку в списке дел на день – не самое ужасное решение в его жизни.       Москва с растяжкой не затягивает, правильно ласкать – не забывает. Выбирает темп и ритм понятный и приятный Романову, приводя Петербург в более ли менее боевую готовность, сжимая головку и выдавливая капли естественной смазки. Раскатывает презерватив по собственному члену, толстым слоем покрывая латексную поверхность вазелином и мягко погружаясь в манящее тепло, прижимаясь губами к выемке между шеей и плечом. Пыхтит забавно, зарождая в груди Петербурга какой-то иррациональный смех, и сразу начинает двигаться, выбивая не стоны, а скрип из старенькой постели.       Саша довольно жмурится, чувствуя жар между пересечением двух идеальных прямых – его ног, и подстраивается под ритм, замечая, что Михаил совсем забывает о нем к середине процесса. Рвано двигается внутри разогретого тела, сбивая дыхание, и Александр торопливо скользит рукой между их мокрых тел, сжимая собственный член, торопливо себе надрачивая. Грубо ласкает себя, старательно подводя тело к краю, и, видя старания Московского, все же выдавливает из своего горла стон, мотивируя Михаила ускорить темп и его интенсивность. Играет голосом, выдавая все новые и новые ласкающие слух столицы звуки, не сразу понимая, что в действительности из груди не рвется совсем ничего. Не нуждайся Москва в его голосе – не издал бы ни звука, но ежели в процессе слияния двух тел положено стонать, то Петербург совсем не против спеть эту песню. Ему не сложно, а Мише – приятно. Главное, успеть дойти до края до того момента, как закончит столица.       Московский не заставляет себя долго ждать. Последние движения таза выходят какими-то дерганными, и Москва коротко стонет, замирая внутри родимого тела, позволяя сухому и яркому оргазму разлиться по телу, сладко сокращая каждую напряженную мышцу. Петербург старательно работает кулаком, доводя себя до края следом и вытягивая из своего горла полный удовольствия стон, пачкая спермой свою руку и поджатый живот Михаила, устало прикрывая глаза. Сил сделать что-то еще – совершенно не было, и Александр устало раскидывается на постели, не видя, лишь ощущая, как любовник опустился с ним рядом на матрас, загнанно дыша. Разлука совершенно не позволяла им обоим соскучиться достаточно, чтобы сейчас почувствовать хоть что-то. Касаясь своих сухих щек и висков, Романов с ужасом для самого себя осознает, что произошедшее никак не повлияло на его не соскучившееся по ласкам тело. Засыпая рядом с Москвой под отдельным одеялом, Петербург оправдывал себя тем, что просто не хочет лишиться спасительного кокона во сне.       Возвращение ранним утром в Петербург далось глотком свежего воздуха, когда родные улицы встретили уже ставшим привычным ароматом выпечки и едких специй, шумом большого количества людей на улицах и парой градусов ниже нуля. Александр кутается в пальто, натягивая шарф по самый нос, и, стараясь не смотреть по сторонам, гордо маневрирует мимо толпы. За последние полутора лет численность душ в городе значительно подросла: по своей наивности, многие посчитали, что уж в Петербурге или в Москве деньги точно водятся, посему стоит покинуть родные дома и тянуться к столицам. Только вот ежели у Михаила средства действительно водились, у себя в кармане Романов находил лишь парочку смятых билетов из автобуса. Машину угнали еще в прошлом месяце, и по сей день полиция терялась в догадках о её местонахождении. Романов же на этот вопрос себе ответил давно: перепродана или же давно сдана на металлолом. Искать было уже нечего, но, если органам правопорядка было необходимо создавать иллюзию активной деятельности, он был готов позволить им это делать. По пропавшему москвичу совершенно не скучал, попрощавшись с машиной уже на второй день безрезультатных поисков, а обзавестись новой просто не озаботился. Не до того было, да и автобус послужил неплохой альтернативой. Жаль только, что теперь за рулем нельзя было курить.       То, что у него гости, он осознал практически сразу. Пускай в его дворе было немало обеспеченных граждан, к которым мог приехать целый картеж из различных иномарок, на то, что приехали именно к нему – указывала национальность бродящих мимо стройного ряда машин людей. Гостей из Азии, пожалуй, пока что принимал у себя только он. Нужный автомобиль угадывает сразу: видел не раз, даже находился в нем – не один раз тоже. Не дожидаясь приглашения, и не встречая какого-либо сопротивления, торопливо вышагивает к нужной двери, которую перед ним распахивает, будто бы ожидавший этого момента, человек в слишком уж дорогом для своей должности костюме. Александр устало падает на кожаные сидения салона, облизывая вмиг пересохшие губы и жадно втягивая носом аромат знакомой трубки, растягивая губы в приветливой гостеприимной улыбке. - Доброго утра, Господин Шэнь, - кивает в знак искреннего приветствия Петербург, разглядывая хорошо ему уже знакомое олицетворение, - чем обязан вашему визиту?       Шанхай, совершенно не обеспокоенный резким появлением Романова у себя в автомобиле, медленно выдыхает дым излюбленной трубки, протягивая руку, облаченную в перчатку, для крепкого рукопожатия, отдавая дань европейским традициям. То, как умело он мог сочетать в себе абсолютно две разные культуры, казалось Александру чересчур привлекательным. Не каждый свой день, неделю или год, он встречал подобных ему людей или городов, и теперь, находясь под очередным приятным впечатлением, не сразу понял, что не разжимает своей хватки на чужой ладони слишком уж долго. Китаец, правда, и этому значения не придал, щуря раскосые глаза в явно читающемся благодушии. - Доброго, Александр Петрович, - кивает, вновь возвращая ладонь на трубку и затягиваясь ароматным дымком, отравляя рассудок Романова с каждым выдохом, - как Ваш день? - Только начался, - хмыкает Петербург, нервно кусая уже ранее травмированную губу и с досадой чувствуя на языке уже породнившийся привкус металла. - Я так не думаю, - ловит Александра на очевидной лжи слишком легло, будто и не прилагая усилий вовсе. Романов внимательно разглядывает город перед собой, только теперь понимая, что все это короткое время цепкий взгляд смотрел точно в цель, подмечая и растрепанный, но все же деловой костюм, и синеву мешков под глазами. Внимание странным образом льстило, создавая иллюзию того, что собеседнику действительно не все равно на то, как он чувствует себя, и это легким движением сбрасывало свинцовое одеяло с плеч, позволяя Александру вдохнуть полной грудью. - Вы правы, я вам солгал, - признаваться оказывается легко и даже приятно, даже уличенным во лжи Романов себя не почувствовал, - я только что вернулся из Минска, небольшая деловая поездка. - Надеюсь, что она прошла плодотворно, - кивает Шанхай, не озабоченный какими-либо деталями или государственными тайнами. Он действительно никогда не пытался выяснить что-либо у Санкт-Петербурга, и, быть может, именно поэтому Саша ощущал себя рядом с ним столь безопасно и расслабленно. Пускай их знакомство не длилось достаточно долго, дабы доверие вступило в свою силу, но Шанхай успел увидеть многое, принять многое, и многое попустить. За это Романов был действительно ему благодарен: в конце концов, тот не сделал ничего, что могло бы пошатнуть их соглашения или зарождающуюся дружбу. - Я не отниму у вас много времени, мой дорогой друг, - не теряя времени даром, Шанхай машет водителю, почти сразу же теряя к несчастному человеку интерес. Не глядя ловит пальцами шкатулку, столь же прекрасную, что и все остальные до этого, протягивая Романову очередной подарок, уже не вызывающий у последнего прежних страхов и опасений. В конце концов всё, что давал Шанхай ему до этого – оказывалось таким прекрасным, что внутри распускались цветы. - Сегодня… - Лунный Новый Год, как вы его называете, - улыбается Господин Шэнь, заканчивая фразу за замявшегося Петербурга. То, что такой, как Александр, даже не знает о начале праздника, не вызывало у китайца и капли сомнения.       Романов несмело открывает шкатулку прямо при госте, снедаемый любопытством, и старательно задерживает дыхание, стараясь не выдать поднявшейся в душе волны смущения. Ключи на дне шкатулки были вполне очевидны в своем применении, и теперь, лишенный дара речи, Саша старательно пытался не лишиться своего лица. Он, мать твою, подарил ему машину, и это уже было за гранью всякого понимания. - Я ничего не приготовил в ответ. - Это не важно. - Но я… - Александр, я не поверю вам, если вы скажете, что не умеете принимать подарки, - резюмирует Шанхай, попадая точно в цель и пресекая все дальнейшие аргументы. Петербург умел, безусловно, просто растерял этот навык за годы скромной государственной жизни. Вовсе не потому, что подарков в его жизни не было, а лишь из-за того, что столь дорогих и от друзей – довольно давно. - Благодарю, - отмирает Александр, захлопывая шкатулку и неосознанно прижимая гладкое дерево к сердцу, поднимая полный теплоты взгляд на гостя. Господин Шэнь, казалось, вовсе не был чем-либо смущен, даже скомканной реакцией своего нового друга или отсутствием ответного дара. Впрочем, как и всегда, сколько таких их встречи помнил Романов.       Смущенный ситуацией, совершенно не выспавшийся, уставший и растерзанный последними днями, он не сразу понимает, что открывает рот раньше, чем успевает подумать. - Подарок как для любовницы…       Ответа на выходку не получает, но клянется себе, что слышал, как хмыкнул Шанхай, прежде чем автомобиль тронулся с места.