Крылья

      Катарина нервно сжимает уже и без того изжеванный и мокрый от слюны фильтр, делая последнюю затяжку тлеющей сигареты, морщась от резкого прогорклого привкуса. В пачке она была последней, а в кармане – ни рубля. Ближайшие валютные киоски были закрыты, ссылаясь на отсутствие разменной монеты, и приходилось выкручиваться. Билет на поезд до Казани купил Петербург, снарядив с собой в поход несколько пакетов с ароматной выпечкой и бутылкой недопитой ими ракией. Возможно, они успели бы прикончить её еще вчера, не будь Московский такой занозой в заднице. Безусловно, Катарина любила Москву. Он был её сердцем, её названным братом, её товарищем, опорой, тем, на кого всегда можно было положиться. Они смотрели в одну сторону, они шагали вместе ровным строгим шагом, ближе, чем родные, намного больше, чем возлюбленные. Тут было родство духа, единство мысли, и Белград всегда была горда за него, счастлива его успехам и готовая разделить общее горе. Теперь, когда Советский Союз распался и в её собственной стране процветала смута, она просто не могла не прийти и не поддержать близких для неё людей. Выключала телефон, когда звонили с родины, методично разбирая папки в пыльном архиве, дабы помочь восстановить хотя бы часть утраченных воспоминаний. Рассказывала долгими ночами всё, что могла вспомнить, делилась незаписанными подробностями, всем, что происходило между ними, между Москвой и Петербургом, между врагами и друзьями, и теперь, вымотанная до последней капли выплаканных еще вчера в жилетку Александра слез, хотелось просто упасть на землю, позволив могучим корням деревьев прорасти сквозь собственные кости. Жаль только, что времени на слабость совершенно не было, и ей нужно было оставаться сильной.       Дверь в подъезд оказывается незакрытой, распахнутой, подпертой заботливо камушком потрескавшегося асфальта. Катарина долго не думает, шагает в промерзший до инея мрак, крепче сжимая в руке пакет с остатками еды, и быстро, перепрыгивая через одну, а то и две, ступеньки, добирается до нужного этажа, громко и сильно стуча с хорошо знакомую оббитую кожей дверь. Хозяйка квартиры открывать не спешит, и Дунаийч без зазрения совести подгоняет нерасторопную соню новыми ударами по мягкой ткани. - Да иду я, иду… - слышится сонный голос за толщиной разделявшей их древесины, и Катарина даже не моргает, когда холодное дуло пистолета упирается ей в бледный, розовый с улицы, лоб. Улыбается лишь широко и задорно, поднимая свою ношу в воздух и демонстративно потряхивая пакетом, играя мелодию звенящего стекла. - Разве так встречают дорогих друзей, Камалия? – смеется Белград, дуя накрашенные алым губы и задорно подмигивая, сглатывая ком желчи в горле. Зилант с минуту сверлит его взглядом красных глаз, прежде чем опустить оружие и отойти в сторону, пропуская сербку внутрь теплого дома. - Незваный гость хуже татарина, - резюмирует Казань, закрывая дверь на несколько замков и щелкая цепочкой, оставляя оружие на тумбочке рядом с ключами, - ты бы хоть позвонила, я ведь могла и пулю тебе в твою дурную голову всадить. - Не велика беда, - нагло сбрасывая мягкие, черные, украшенные золотой нитью узора, с бархатной тягой мокасины, Дунаийч гордо вышагивает на кухню, прекрасно зная направление, - да и ты не дотянулась бы до моего лба, коротышка.       Камалия что-то в ответ сонно ворчит, но за гостьей следует, кутаясь в мягкий расписной плед, шмыгая лиловым от разлитой гематомы носом. Катарина быстро и профессионально раскладывает содержимое пакета на стол, напевая себе под нос какую-то национальную песню, и пытливо оглядывает помещение кухни, тут же скрываясь за дверцами старенького советского холодильника. Зилант остановить метающийся по своей кухне пожар не жаждет вовсе, лишь устало падая на побитую временем табуретку, наблюдая за подругой. Знает, что та ищет. - В морозильной камере посмотри, - все же решается подсказать Зилант, выискивая на столе более-менее чистый платок, дабы избавиться от сгустков крови в опухшем носу.       Дунаийч совету следует, тут же находя несколько кусков замороженного мяса и протягивая один из них Камалии, внимательно разглядывая подругу. Не то чтобы разбитых лиц она не видела раньше, но в этот раз было на что поглядеть. Опухший лиловый нос, разливающаяся под обеими глазами гематома, рассеченные бровь и губа. Стертые, подсыхающие костяшки обеих нежных кистей и короткая лишь с одной из сторон коса. Красавица, каких еще поискать надо. - Что случилось, душенька? – бросая замороженный кусок баранины в раковину, Дунаийч садится на самый пол у коленей старой подруги, ласково ловя её ладони в свои и забирая платок. Смотрит долго и пытливо на молчаливую Казань, к лицу тянется разукрашенному, и стирает тонкую струйку крови, подбирающуюся к дрожащей верхней губе.       Зилант на вопрос не отвечает долго, губы гневливо поджимает, хмурится, вырывая платок из заботливых рук и грубо растирая свежую каплю крови по лицу, до белых ногтей сжимая кулаки. - Шарафутдинов убит, - все же решается ответить Камалия, понимая, что Белград так просто от неё не отстанет, - молодые со стариками друг друга обвиняют, и пока смута, Севастопольские почувствовали слишком много свободы, будто Жилки им мало.       Рычит, скалит алые от крови зубы, косы свои красивые под плед пряча. Дунаийч хмурится долго, молчаливо выслушивая короткий рассказ, и даже открывает рот, чтобы спросить о чем-то, но не решается. Она искренне не понимала, о ком именно сейчас рассказывает ей Казань, но чувствуя её настроение, решает повременить с уточняющими вопросами. Не время пока, рано, нужно дать Зилант выпустить пар, прежде чем та решит сама ей все рассказать. С тоской любуется виднеющимся из-под пледа обрубком красивой косы, и нервно поджимает губы. - Как насчет… Немного сменить прическу? – задорно улыбается сербка, хлопая Казань по коленям и подскакивая со своего места. Нагло копошится в столе, выискивая кухонные ножницы, и, обнаружив лишь рыбные, вытаскивает их из недр, обнюхивая. Тонкий речной запах, казалось, въелся в металл до самого нутра, и теперь не выветрится уже никогда, но это вовсе не означало, что их нельзя было использовать. С улыбкой щелкает в воздухе находкой, не пугаясь тяжелого взгляда, с чувством полного восторга выдерживая волну отрицания и гнева. Зилант изучает её темными глазами долго и придирчиво, вставая со своего места и открывая холодильник, хватая с полки недопитую бутылку хорошего виски и делая парочку глотков, жмуря опухшие глаза. Исключительно для храбрости. - Режь, только покороче, они мешают дико, - пинает табуретку в центр кухни, без страха садясь спиной к Дунаийч и закидывая ногу на ногу, упрямо сложив руки в замок на груди. Катарина лишь хмыкает на столь детское поведение, не припоминая дней, когда Камалия была столь необдуманно импульсивной. В конце концов, мудрость, пришедшая к ней с годами, всегда была неотъемлемой чертой девушки, а теперь – разбитое лицо, очевидно сломанный нос и вспышки ярости. Белград запрещала себе удивляться подобному уже второй год подряд: они все изменились, как и их страна. Оставалось только принимать их такими и быть рядом, когда там, под сердцем, боль жгучая разливается, а на самой душе обида страшная. Не на них, ни в коем разе, на себя немного, и на весь обезумевший мир, обвинивший её черти в чем. Про Боснию и Герцеговину она старалась не думать вовсе, дабы не испытывать вновь этой ноющей боли между лопаток от загнанного туда топора предательства.       Открывает в раковине кран с горячей водой, ускоряя процесс разморозки мяса, и ополаскивает пыльный инструмент в своих руках, протирая найденным чистым полотенцем на кухне. Тянется к прекрасным шелковым волосам подруги, распускает спутанные косы, расчесывает пальцами, с досадой глядя на их разную длину и тяжело вздыхает, натыкаясь на очередной колтун. - Насколько коротко хочешь, душенька? - Режь под корень, Кать, - фыркает нетерпеливо Казань, носом шмыгая и вновь прижимая к нему платок. Дунаийч на бездумное требование не ведется, в ванну призраком скользит, гребень находя и только после возвращаясь к подруге. Примеряет локоны к опухшему лицу, голову наклоняет в стороны разные, примеряя на взгляд новую прическу, аккуратно водя гребнем по густым волосам. - У тебя такие красивые волосы, душенька, жалко же… - пытается вразумить подругу Дунайич, но видя её упертый взгляд, лишь вздыхает, собирая волосы за спиной в хвост и грубо отсекая основную длину. Распределяет копну, стараясь орудовать ножницами аккуратно и точно, не срезая лишнего, ориентируя себя на точеный абрис нижней челюсти. Выворачивает свое запястье до боли, нанося все новые и новые штрихи, старательно контролируя подкатывающую к горлу тошноту и очередной звонок на мобильный телефон. Она не хочет думать о том, что происходит сейчас дома, она нужна здесь, она нужна Мише, она нужна Саше, Косте, Камалии, всем им – и если она может хоть как-то помочь облегчить им боль, она сделает это, а со своей разберется позднее. Ведь так поступают друзья?       Собирает прелестные локоны с пола, забрасывая собственную косу за спину, и выбрасывает остатки былой роскоши в мусорное ведро. На голове Зилант теперь – аккуратное каре. Ровное, словно взмахом меча отсеченное, и Дунаийч давит на лице кривую улыбку, растягивая красные губы в линию радости и восторга. - Тебе очень красиво, ну же, душенька, глянь в зеркало, какая ты у меня красавица, - радушно толкает подругу к гладкой поверхности посеребренного стекла, счастливо обнимая Зилант со спины и складывая руки на её урчащем животе, глядя на их отражение. Новая прическа, безусловно, Камалии очень шла, и та сама заметно расцветает, придирчиво разглядывая свой кардинально поменявшийся вид. - Нос теперь будет как у тебя. - Ой, фу, какая ты злая, - кусает за плечо Казань притворно обиженная Белград, и та не может сдержать смеха, теплея взглядом с каждой минутой. - Ладно хоть дылдой не стану, как ты, - продолжает дружелюбно ворчать Зилант, поворачиваясь к подруге лицом и крепко обнимая ту за шею, - спасибо, ты очень красиво меня подстригла. - Не за что, коротышка, - фыркает Катарина, покрепче обхватывая подруга и поднимая маленького соболя на руки, унося ту обратно на кухню болтающейся на своей шее, - лучше помоги мне приготовить что-нибудь, а то у тебя в холодильнике мышь повесилась. - То есть, кастыбай ты за еду не считаешь? - Сама свою картошку с тестом ешь, а закусывать этим ракию я тебе запрещаю на государственном уровне, - закатывает глаза Белград, извлекая обмякшее, пускай и все еще промороженное изнутри, мясо из раковины. Сдирает пакет, бросая на разделочную доску, и ловко хватается за нож, все же решаясь начать разговор. - Так кто такой Шарафутдинов? Твой друг? – невзначай интересуется Белград, разделяя баранину на куски. На Зилант старается не оборачиваться, дабы не придать разговору и капли серьезности. Слишком просто сейчас спугнуть приподнявшееся настроение Казани. - Можно и так сказать, - блекло отзывается Зилант, откупоривая принесенную подругой бутылку и разливая горячительное по стаканам, накрывая третий подсушенным кусочком черного хлеба и отставляя его в сторону, - у нас было с ним одно важное общее дело, и мы действовали в направлении сохранения некоторых традиций, которые так яро отвергает современная молодежь. Зилант смолкает, слишком уж очевидно подбирая каждое слово, утаивая большую часть информации. О том, что еще при Советах в городе процветал бандитизм и сформировывалось множество группировок, Дунаийч было хорошо известно, но она никогда не думала, что Казань и сама окажется втянутой в это дело. - Скажи мне только, что это не были бандитские разборки, что тебе так разукрасили лицо, душенька, пожалуйста… - просит Белград, но молчание служит лучшим ответом на все незаданные вопросы. Камалия все же оказалось втянутой во весь этот мрак, творящийся на улицах среди беспризорных несовершеннолетних мальчишек, лишенных семей и средств к существованию, выпущенных из тюрем и воспитанных ими. Мальчишки подрастали, росли и их аппетиты, и теперь они явно имели больше власти в городе, нежели правительство, раз Зилант оказалась втянутой во все это. Ведь она – их часть, она – их души, слитые воедино. - Это была всего лишь небольшая стычка, не больше сотни человек и без огнестрельного, - смеется Камалия, хрюкая заложенным носом и боле не желая играть в невинность, понимая, что Катарина уже и без неё начала догадываться, - тебе ли не знать, что бывает во времена смуты. Коля обещал, что быстро решит спор между молодыми и стариками, и мы снова вернем себе власть. В конце концов, Оргсинтез все еще наш и мы неплохо поднялись с продаж.       Дунаийч не перебивает, заканчивая с разделкой мяса и с плеском бросая куски на разогретое в сковороде масло. Слушает тихий голос Камалии сквозь шипение пузырящегося мяса, хмуря густые брови и плечом заправляя все норовящую упасть на грудь длинную шоколадную косу. В памяти невольно всплывает момент, как Миша за одним из застолий сплел их волосы вместе и долго смеялся, пока рассерженная Казань хотела надавать ему тумаков, но была слишком привязана к улыбающейся шутке подруге за волосы, оттого и не могла достать неудавшегося шутника. В сердце колется больно, ведь их косы больше вместе не сплести. Кто старое помянет – тому глаз вон. - Я боюсь за тебя… - накрывает сковороду крышкой, все же оборачиваясь к подруге и опуская на неё обеспокоенный взгляд черных, словно дунайская ночь, глаз. Казань на признание и бровью не ведет, лишь головой качает, стирая текущую из носа розовую слизь платком. - Нечего бояться, - фыркает девушка, хватая стакан с ракией со стола и поднимая тост, - за встречу!       Опустошает до дна, как и любая уважающая себя девушка, не закусывая после первой. Морщится смешно, зажмуривая глаза и давая первой волне дрожи пройти сквозь свое маленькое и хрупкое тело. Катарина лишь тяжело выдыхает, одергивая свою задравшуюся джинсовую юбку и снимая расшитый укороченный жилет, оставляя себя в украденном у Александра бадлоне. Занемевшие от холода ноги, наконец-то, отогрелись под теплыми шерстяными колготками, и теперь движения Белград не были столь скованными. Проверяет застежки на больших кольцах в ушах, и вскользь глядит на свое отражение в начищенной стенке металлической кастрюли, проверяя целостность алой помады на губах. Поездка сильно её потрепала. - Только ты можешь пить ракию так, как это делают сербы, - с любовью улыбается Катарина, ловко подхватывая свой стакан и также его опустошая, поддерживая выдвинутый Камалией тост, - Саша так смешно хватается за выпечку или воду, дабы запить, что я не могу не смеяться с этого каждый чертов раз. - Ой, он у нас нежный цветочек, - отмахивается Зилант, булькая, - за столько лет пить так и не научился, вот с Мишаней еще можно пригубить.       Белград согласно кивает, проверяя мясо на сковороде и чувствуя, как от ароматного запаха рот наполняется слюной. Несмотря на гостинцы в поезде, она была совершенно голодной, истосковавшись по нормальной еде. Булочкой ведь сыт не будешь. - Может тебе обратиться к врачу? Твой нос все не перестает течь, - хмурится Белград, переворачивая зарумяненный кусочек и накрывая сковороду крышкой обратно, - будет еще кривой, ты же потом не успокоишься. - Сдурела? Еще внимание привлекать, и так шума было слишком много… - фыркает Казань, откидываясь на спинке стула и заправляя короткие волосы за уши, - нормально срастется, я сама себе его вчера вправила, карандашом, так что нечего сопли размазывать! - Пока их размазываешь только ты… - язвит в ответ Белград, разливая ракию по стаканам и нетерпеливо поглядывая в сторону мяса, - у тебя уже крыша поехала с этими разборками, в чем смысл был вообще? Не поделили моток пленки? - Пару метров асфальта, - хмыкает Зилант, поднимая темный взгляд на подругу и не позволяя себе отвернуться, когда Катарина впивается своим в ответ. Смотрит ведь не просто в глаза, а в душу саму, выискивает что-то, и Камалия чертыхается, отводя взгляд первой, и то, на ракию, не подавая виду, что в душе вновь зародилось странное чувство паранойи. - Жилка давно прессует Севастопольских, и те решили, что раз первые им пока не по зубам, прибрать к рукам наши территории, да не тут-то было, - громко высмаркивается в уже донельзя перепачканный в крови платок Казань, болезненно морщась, - будто нам самим с Жилкой проблем мало было, но эти полезли куда их не просили, и вот чем всё это закончилось. Рафа убрал Халиуллина, когда тот совсем берегов чувствовать не стал, и мелочь решила, что делом чести будет отомстить старикам. Нашли его в Москве, там и пришили, прямо на Пантелеевской, совсем ничего не стесняясь. Теперь двухголовая рыба осталась без голов, и нас решили снять со счетов, пока Николай не собрал всех ради общего дела. Там ведь не только Рафа, еще шестерых забрали, два тела до сих пор найти не могут, в пустых гробах закапывали, но так даже проще будет… Меньше будут возникать. Им сейчас всем собраться за одним столом придется, пока Жилка не нанесла очередной дружеский визит и кроссовки не подарила каждому из членов за доблестную службу. У них глаза полопаются, когда узнают наши обороты, и я не про Оргсинтез сейчас, с ним, конечно, каши достаточно, но спрос сейчас у населения совсем другой… - Какой? – блекло тянет Катарина, выслушивая исповедь дорогого друга. Зилант знает, что может ей доверять, и она её доверие не подведет. Просто бояться будет пуще прежнего. Только вот другу её сейчас не страх нужен, а теплое плечо рядом, в которое можно носом сломанным уткнуться и душу наружу вывернуть. Оттого и слушать приходится кошмар весь этот: сама ведь на руки тоже не чиста. Белград повторяла себе, что все творимое – ради единства и силы, но какие цели преследовала Казань – было ей неведомо. То ли выжить пыталась, только свыкнуться с новой реальностью. Только вот после любой темной ночи всегда наступает рассвет. - Миг удовольствия, Кать, миг удовольствия, - улыбается Зилант, подвигая стакан ближе к себе, - Советский Союз обещал нам надежное завтра, а теперь ни страны, ни этого пресловутого завтра, оттого и жить приходится здесь и сейчас, понимаешь? Люди хотят схватить как можно больше, прежде чем землей присыплют, а телу для кайфа надо совсем немного: пилюлю облегчения или минуты единения с другим отчаявшимся. Что рынку надо – то рынку даем. Спрос рождает предложение. - А после ответ держать не боишься? - А перед кем отвечать-то? Перед тем, кто на портрете? Прошлая власть – власть высшую у населения отобрала, а после сами сгинули в небытие, оставив трон в головах абсолютно пустым, - возражает Зилант, опрокидывая порцию ракии в горло и хватаясь за уже подсыхающий пирожок, оставшийся у Катарины после поезда, - у людей только они сами и остались, и если раньше жили домами, то теперь каждый сам за себя, а один в поле, как оказалось, не воин. Кто во что горазд, в то и успел. Не люди выдвигают условия и требования, а рынок, и надо привыкать жить заново. Пока хватаются за все, что могут – те, кто поумнее, на этом уже бизнес построили. Только вот красиво все жить хотят, и вкусно жрать – тоже. С нуля строить сложно, да и не дадут, конкуренция теперь волчья, никто не регулирует, потому отобрать у того, кто успел вовремя подсуетиться – проще всего. А свое кто отдавать захочет? Время такое, смириться нужно, Катюш, и действовать по обстоятельствам. Посмотри на Сашу, он все еще понять не может, что в землю зарывать его будут до тех пор, пока он силу в своей пресловутой правде искать будет, а не зарывать тех, кто на его добро покусился. Ладно он там со своим китайцем что-то смог соорудить, и теперь хоть с голоду не подохнет, а Миша что? Этот дурень опять на всех стульях усидеть пытается, а сядет в итоге на тот, из которого хуи торчат, если сейчас ситуацию в свои руки не возьмет. Даже до Данилы уже дошло, что делать нужно, правда для этого ему Люберцы свинцом пару раз мозги прочистил, но мальчик схватывает на лету.       Катарина устало опускается на стул напротив подруги, потирая виски и едва не пропуская момент, когда мясо начало бы подгорать. Резко вскакивает со своего места, стараясь контролировать напавшее на неё головокружение, и достает ароматные куски баранины на тарелку, ставя на стол. Бросает жарится новые, и снова падает на свое место, нацепляя на вилку большой горячий ломоть и потряхивая им в воздухе, давая жиру стечь, а самому мясу остыть хоть немного. Выпить хотелось пуще прежнего. - Не об этом мы мечтали когда-то… - Ага, обеими странами свято верили в коммунистов, и в то, что единой массой жить просто и прекрасно, да натура человеческая подвела, - скалится Зилант, и тоже к мясу тянется, нацепляя на вилку кусочек поменьше, - одеяло оказалось маленькое, на всех не хватало, вот и тянули в разные стороны, пока на кусочки не порвали, теперь остается только мелкие до конца поделить, и вот тогда заживем счастливо, как природой было предначертано: в один присест – сильный слабого съест. Естественный отбор нас сделал, он нас и рассудит сейчас, и выживут те, кто половчее, да поумнее, потому я в стороне стоять не собираюсь, я не для того столько лет стояла и все лишения и боль терпела, чтобы сейчас в кусты залезть и плакать. Меня тогда Москва удавить не смог, и эти сейчас – не смогут, кишка тонка. Хватит надеяться на то, что все будет как раньше, Кать, очнись! Не будет уже долго и счастливо, если мы сами сейчас не попытаемся спасти хотя бы себя и тех, кто покрепче.       Катарина ловко цепляет покрытыми мозолями пальцами стакан и осушает ракию до дна, впиваясь зубами в сочный кусок мяса и блаженно прикрывая глаза. Возможно, в чем-то Камалия и была права: миг удовольствия – это все, что им сейчас осталось. Наслаждаться жизнью приходилось здесь и сейчас, ведь завтра может просто не наступить. Упадет на голову пару ядерных бомб, и не будет больше ни мяса, ни теплых карих глаз на соседнем стуле за столом. Вопрос выживания решать приходилось незамедлительно, ведь они все уже проиграли. Кто не падает, тот не поднимается. Дунаийч искренне верила в то, что у них получится снова восстать из пепла, обрести былую силу и надежду на существование более радужное и светлое, нежели сейчас. Однако, у любой победы есть своя цена, которую им придется заплатить. Ей тоже. Боснии и Герцеговине – тем более. - Ты сказала, что Химки прострелили голову? - Ага, почти как я тебе сегодня, молотильщица, - смеется Зилант, взглядом указывая на пришитый карман изнутри халата, из которого виднелась гладкая черная рукоятка, - он там с Люберцами что-то не поделил, но я не удивлена, тот ведь совсем отмороженным стал, пустившись во все тяжкие и даже Мишу больше не слушая. Я бы ему ремня всыпала, но своих проблем сейчас хватает, пусть им отец занимается. Насколько я слышала, Данилу забрал Денис и пока у себя в квартире держит, голову бинтует и с ложечки кормит, не пропадет, брат его в обиду не даст настолько, насколько сможет. Не думаю, что у Мурино сейчас достаточно сил, чтобы защитить хотя бы себя, но районы там сейчас китайцы крышуют, поэтому светлоголовые пока туда не сунутся, молоко на губах еще недостаточно обсохло. Ты разве к нему не заезжала, пока была в Петербурге? - Нет, не до этого было, - пожимает плечами Дунайич, неизменно пополняя их стаканы, пока уже начатая в северной столице бутылка не опустела, - я сперва в Москве задержалась слишком, Мише мозги вправляла на место, он сам не свой после комы… Домой надо было съездить, там проблемы решить, а оттуда уже в Петербург. Не нравится мне этот Господин Шэнь, а Сашка от него в восторге прямо. Он ему подарки дарит, Камалия, дорогие, по ресторанам водит, ничего не прося взамен, поток товаров организовал, чтоб в магазинах полки не пустовали, и чует мое сердце, что все не ради заработка с российского рынка… - Почему нет? – удивляется Зилант, задавая вопрос, даже не прожевав отправленный в рот кусок, - расширение рынка шутка важная. - Цифры в моей голове не сходятся, душенька, я ведь посчитала все, а Сашка слышать меня не хочет, окрыленный будто, да и трезвым я его уже слишком давно не наблюдаю, что чересчур по его меркам, - качает головой Белград, дожевывая свою порцию и переключаясь на плиту, где поспевала следующая, - доходы почти не окупаются, учитывая количество нынешних расходов, оттого я и не понимаю, зачем Шанхаю все это. - Старт любого бизнеса начинается с убытков, и я думаю, что тот это понимает, - пожимает плечами Казань, расслабленно растекаясь по стене, вытягивая ноги и шевеля босыми пальчиками, ощущая приятную усталость и сытость, - не забивай себе этим голову, Саша не дурак ведь, разберется со всем, тебе надо о себе подумать. К слову, у тебя-то как дела? Я новости часто не смотрю, но то, что увидела, заставило даже меня напрячься. - Если ты хочешь сейчас поговорить про боснийцев, то… - Нет, я хочу поговорить о слухах про этнические чистки после начала боснийской войны, - хмурится Казань, постукивая вилкой по столу, - я в тебе националистки ранее не наблюдала и… - Я ей и не являюсь! – Слишком резко оборачивается Катарина, понимая, что только что повысила голос, и даже не заметила этого, - это просто слухи, Зилант, ты прекрасно меня знаешь, как ты вообще можешь думать о таком?       Камалия растягивает губы в довольной улыбке, наблюдая за тем, как Белград накладывает себе еще одну полную тарелку баранины и качает головой, щуря раскосые глаза. Дунайич на пристальные и провокационные взгляды не ведется, уплетая мясо прямо стоя с тарелки, и приказывает себе успокоиться. Это ведь Казань, старая и добрая подруга, надежный товарищ, который знает о ней практически все. Только вот, Катарина и сама же плохо понимает себя, не ведая, где правда теперь, а где ложь. - Я же сказала, Кать, время сейчас другое, и мы – другие, потому… - поднимает бокал с последней порцией ракии в воздух, салютуя и улыбаясь лишь шире, - за твое здоровье!       За него – Белград выпить готова.