Крылья

      Александр изящно, незаметно почти, скучающе стряхивает пыль подземелий с мундира, давая глазам время привыкнуть к царившему вокруг мраку. Щуриться себе не позволяет, глаза держит открытыми, равнодушными, а взгляд — прямым, не замечая мельтешения прислуги и палачей вокруг, не видя человека в цепях, закованного перед ним на грязной, смердящей соломе. Ему к казематам не привыкать, к предателям, заговорщикам и изменникам — тоже, но вот для Павла — всё впервой. Мальчишка перед ним стоит бледен, словно духа какого повстречал или же на войну с кулаками явился. Тошноту заметно проглатывает, к матери держится ближе, отчаянно сохраняя величественность натуры. Александр утешать его не собирался: его тогда не жалели, и он жалеть никого не будет. По-другому из мальчика мужчиной не стать, и в жизни этой дерьму и опасности в глаза смотреть надо, даже ежели страшно очень, до подкашивающихся коленей и отчаянно сокращающегося желудка. — Сперва тяжко было… — хрипит человек — чудище, закованное в цепи на пропитанной кровью, рвотой и мочой земле, — что раздобудем, тем и богаты, но… Как весть обо мне разошлась, так со всей России ко мне люди пошли. Всякого добра несли. Один у меня союзник — народ русский.       Александр лишь хмыкает, видя перекошенное гневом лицо императрицы. Другой не заметил бы, а Романов за годы рядом научился читать Екатерину досконально: по поджатым едва губам, по искаженным нестерпимой внутренней болью бровям, по дрогнувшим пушистым ресницам и напитанным влагой очам. Знал, что слышать все это для неё — удар не ножом, но топором мясницким, под ребра девичьи. Только вот править всегда тяжело, всегда петля на горле, что только туже сжимается с каждым жадным вздохом. Отец учил: сколько волка не корми, все равно в лес смотреть будет. Москва батюшку не любил, а с суждением его тогда соглашался полностью. Михаил предательств пережил больше, чем любой человек или правитель когда-либо на земле бывавший, и Александр учился у них всех с особой жадностью, боль ту перенять пытаясь столь же отчаянно, что военное дело и географию. Бог его выбрал под этот крест, и он его нес, слабины не показывая. — Это мой народ, — ледяным тоном, столь же холодным, сколь застенки темницы, шепчет Романов, взгляда своего от изменника и предателя не отводя. Не спорит, не доказывает ничего в цепи закованному, лишь истине с губ своих сорваться позволяя. Аксиомы подтверждений и доказательств не требуют. — Твой? — рассвирепело чудовище на полу, цепями зазвенев. — Ох не знаю, твой ли? Как по мне, так им проще поверить в чудом спасенного царя, нежели видеть немку на престоле и свиту её гнилую, ей Россию на блюдечке преподнесшую. Почему народ поверил мне? Потому что увидел во мне истинного государя. Я дал крестьянам свободу!..       Кашляет, слюной густой давясь, оседая на соломе грязной, и Александр бровью не ведет, любуясь чужими мучениями, словно постановкой в театре. Слова Пугачева его не трогают вовсе: дураку не ведомо, что русский народ этот сейчас перед ним, с прекрасными глазами серыми, с лицом аристократически бледным и кудрями бархатными. Только вот за слова свои ответ держать все равно придется. Не смеет никто против государя идти, и мечтать Романовых земле сырой предать — тоже. — Чем освобождению русского народа помогло нутряное сало коменданта Татищевской крепости? — Какое сало? — С дружками со своими сначала кожу с него содрал, а потом салом его раны себе натирал, пока он в муках не преставился… — медленно, чеканя каждое слово и скаля острые зубки, рычит Екатерина, взгляда своего пронизывающего с пленника не сводя. Павел за спиной матушки очередной порцией рвоты давится, а на лице Александра и мускул не дрожит. Тело коменданта с петли тогда при нем снимали, освежеванное, на человека мало чем похожее. Он на войне многое повидал за жизнь свою, для города столь короткую, а уже о человеческом нутре знал много больше, чем любой из дворцовых лекарей. Чудовищ повстречал достаточно, чтобы тошнота к горлу не подкатывала более, и внутри ничего не дрожало.       Про жену генерала слушает, про детей, которых матери в реке вылавливали, словно рыбу, дабы захоронить по-человечески, оплакать, как им положено было. Три дня тогда трупы плыли из-под Татищевской крепости, и среди них Сашенька лица знакомые не раз повстречал. Мельком пускай, опухшие от воды и крови, но хорошо узнаваемые. — Вот, Павел Петрович, что делает народ, который внезапно обретает свободу, — в слезах императрица шепчет, на них двоих лишь глядя, и уходит, оставляя Александра с Павлом наедине с чудовищем. Младший растерян совсем, на Петербург глазами своими большими напуганными смотрит, а Александр лишь треуголку на голове поправляет, ледяного взгляда с чудища не сводя. — Четвертовать, — скалит зубы столица, усмешки злорадной не тая. На его земле всем ответ держать придется по своим же заслугам; и прощения просить, милости императорской — бессмысленно. Одному ответ — другим урок.       Оттого они с императрицей и ссорятся, когда та велит Пугачеву голову сперва отрубить, а уже после — привести четвертование в исполнение. Сашенька тогда содержимое стола своего на пол сбрасывает, меряя чеканным шагом кабинет. Кулаки в бессилии сжимает, взглядом яростным по фигурке девичей скользит, не понимая, отчего та вдруг разжалобилась, подарила чудовищу милость государеву, им не заслуженную. — Послушай меня, Сашенька, — устало зовет Екатерина, на кресло мягкое без сил падая, лицо ладошкой, облаченной в перчатку, закрывая. Её боль столицу успокаивает, остановиться заставляет, прислушаться. Романов садится напротив, руки на груди складывая, речи ожидая. Видя, что её теперь слушают, императрица продолжает: — Чудище он, Сашенька, а мы с тобой — нет, — качает головой, теплом материнским во взгляде Александра одаривая. — Он за преступления свои теперь перед Господом отвечать будет, как и мы, когда срок придет.       Смирение выученное в душе дрожью отзывается, и Сашенька глаза закрывает крепко-крепко, мысли в голове буйные угомонить пытаясь. Права была Екатерина, и пролитой кровью руки их и без того до черноты перепачканы. Только вот, был ли выбор у них?       Романов глаза уставшие, красные от ночей бессонных, распахивает, в трещины на потолке взглядом утыкаясь. Тело ноет, скулит собакой побитою, и Сашенька на постели с трудом переворачивается, боль в голове, гудящую сотней проводов, угомонить пытаясь. Сесть стоит, как тошнота сама к горлу подкатывает, желчью горькой на языке приветствуя. За окном полдень давно, в желудке — пустота, а в дрожащих руках — мешочек хорошего китайского табака. Петербург сонно глаза трет, с трудом на пергамент листья насыпая, роняя крохи на мягкие грязные простыни. Густой утренней слюной края самокрутки смачивает, склеивая, и губами зажимает свеженький фильтр, щелкая зажигалкой. Дым табачный табун мыслей успокаивает, замораживает, снимая болевой синдром, и Александр с наслаждением затягивается снова, сладкому дыму разряды тока по нервам пустить позволяя. Босыми ногами по полам чистым шлепает, удивляясь шуму на кухне и ароматному запаху чего-то съестного. По дороге из желтого кирпича на кухню стремится торопливо, полы тонкого халата запахивая, и не может сдержать удивленного кашля, видя у плиты нерадивого. Мурино яйца, кипящие, на сковороде помешивает старательно, вздрагивая от постороннего шума, когда отец на кухню врывается, помятый, с зажатой в зубах самокруткой. — Я это… Доброе утро, — берет в себя руки юноша, улыбку на лицо натягивая и взмахом лопатки на творчество свое указывая. — Завтрак готовлю, пап, вот…       Мнется, будто бы уличенный в чем-то постыдном, и Саша лишь устало рукой машет, на табурет деревянный падая, облокачивается на стену с пожелтевшими обоями, делая очередной затяг. — Ты не предупредил, что приедешь, Денис, — строго и хрипло журит отпрыска Романов, принюхиваясь к вареву на плите и совсем не сердясь. Пока ему делают завтрак, а не закапывают в землю — все было вполне себе неплохо. Все было так, как должно быть. Должно было быть. Он слишком запутался. — Извини, я сам не думал, что заеду, — пожимает плечами Мурино, отворачиваясь от Петербурга и подцепляя омлет лопаточкой. — Ездил в город по делам и решил заскочить, проведать… — В следующий раз предупреждай, — спокойно отвечает Романов, обшаривая взглядом кухню на предмет чего-нибудь болеутоляющего, — и кофе мне сделай, будь так добр.       Мурино послушно кивает, начиная рыскать по полкам в поисках необходимой утвари. Снимает с мойки турку, засыпает ароматные молотые зерна на самое дно, щедро добавляя сахара и заливая массу водой. На плиту ставит — и едва не роняет все на пол, когда Романов в очередной раз решает его напугать. — По каким делам в город выезжал? — В аптеку, — честно отвечает Денис, почесав затылок. — В ближайших нужного мне не было, пришлось ехать по звонку заказ забирать, а то Дане совсем дурно. — Рана еще не зажила? — буднично интересуется Петербург, туша тлеющий окурок в консервной банке, уже переполненный хабариками. — Что-то долго слишком…       Денис согласно кивает, помешивая кофе на огне и внутренне сжимаясь. В наступившей между ними тишине воспоминания вновь нахлынули с новой силой: Химки тогда не узнать было, Люберцы — тоже. Он видел их, он кричал им из окна своей машины, он видел выстрел и то, как легко, словно не веся совсем ничего, упал на землю дорогой братишка. Кирилл тогда уехал быстро, скрываясь с места преступления — с места братоубийства, и Мурино сам тащил изуродованного Данилу в машину, пыхтя от натуги и накатившей истерики. Нарушил множество правил, вжимая педаль газа в пол, пускай и знал, что Химки не может погибнуть так просто. Нес его по ступенькам на спине, как когда-то давно Данила нес его маленькое худое тело до ванной. Кровь с лица смывал мокрой тряпочкой, кусочки лба на место ставил, как мозаику собирал, лоскуты кожи сопоставляя ниткой хлопковой, сшивая. Слезами подушку рядом заливал, бездыханного к себе прижимая ближе, просыпаться не желая после. Сейчас кофе варил, морфий в кармане пряча. Вспоминать не желал — да разве забудешь такое? Завтра наступит снова, и во снах кривая улыбка, очки авиаторы и темный каштан волос Московского догонят Дениса опять. — Ты закончил с тем, что я тебе поручил? — дежурно интересуется Петербург, принимая чашечку ароматного кофе из рук сына. Хлопает себя по карманам халата, находя необходимый ему сосуд в левом и аккуратно отвинчивая крышечку расписанной фляги, выливая остатки чего-то пахучего и горючего в чашку. Перемешивает, прежде чем сделать глоток, совершенно не замечая обеспокоенного взгляда Дениса. — Да, закончил, но… — Мурино хмурится, заламывая руки и натягивая рукава дырявого бадлона к ладоням. — Пап, не рано для такого?       Денис искренне устал беспокоиться: на его плечах целый регион, пускающий слюни брат и постепенно спивающийся отец. На его глазах мельтешат китайцы и люди в кожаных куртках. Под его подушкой лежит пистолет, а в его ночных кошмарах Люберцы смеется так громко, что младший просыпается в слезах каждое утро, успокаиваемый лишь мерным дыханием Данилы на постели рядом. Он хочет, чтобы все это закончилось также быстро и резко, как и началось, но сколько бы он не доживал до очередного завтра, лучше не становилось. Денис обещал себе, что наносит на тонкие запястья последний порез, но их количество неумолимо росло с каждым очередным кошмаром — и к нему в ванную никто не врывался, не пытался отобрать тоненький лист бритвы из дрожащих рук. Помощь никак не приходила, сколько бы он не ждал, а помогать самому больше не было сил. В его слове тут никто не нуждался. — Денис, занимайся своей работой и не лезь туда, куда тебя не просят, — строго чеканит Романов, поднимая на отпрыска тяжелый и полный осуждения взгляд. Мурино под ним сжимается, меньше становится, еще незначительнее, чем уже был, и все доводы вмиг улетучиваются из головы, раздробленные сухим приказом старшего. Он никуда не лез, он просто хотел для них лучшего. Запястья вновь нестерпимо зажгло огнем, будто раны открылись вновь. Он должен вернуться к стонущему от боли Химки и поставить укол. Возможно, уколоть стоило и себя самого, ведь дышать становилось сложней. Поделить один шприц пополам, вдохнуть полной грудью и хоть немного нормально поспать. Спасение казалось близким.       Молчаливо накладывает омлет в тарелку, не положив ничего себе, и ставит перед отцом. Романов понурого настроения младшего не замечает: не до подростковых истерик сейчас, не до мелочных обид. Денис был уже достаточно взрослым мальчиком, чтобы нянчиться с ним и с его раздутым эго, оттого затаившуюся в глазах боль и обиду Александр разглядывать не имеет никакого желания. Он сам пришел в его дом, полез туда, куда не просили, хотя изначально четко говорилось о его задачах в это непростое время. Взрослые мальчики должны нести ответственность за принятые ими решения, принимать последствия своих действий с честью и достоинством. Петербург не может вечно вытирать сыну сопли.       Омлет удивительно хорош для блюда, сделанного из того, что осталось в пустом холодильнике. Пара кусочков зелени, единственный уцелевший томат и неизвестно сколько лежавшие яйца. Молока в наличии не наблюдалось уже давно, но видя вскрытую, чуть влажную от конденсата упаковку на столе, несложно догадаться, что Денис купил его по дороге. Где-то за спиной хлопает входная дверь, но Александр не оборачивается, накалывая кусочек на вилку. Жует лениво, больше прикладываясь губами к чашечке кофе, и старается не чувствовать странный привкус пожухлых овощей. После инцидента почти все овощи имели землистый вкус, и скорлупа яйца, случайно попавшая в блюдо — никакая не скорлупа, а комочек песка. Романов вздрагивает, с трудом проглатывая ком в горле и яйцо, жмуря грозовые глаза, и старается отдышаться, нервно касаясь бледного горла, царапая нежную кожу. Его присыпали песком, его хотели закопать, словно больной скот, и он не мог оставить все так, как оно было. За людьми, пришедшими забрать его жизнь, наверняка стоял кто-то еще. Не могла горстка зарвавшихся людей так просто покуситься на жизнь довольно известного в Петербурге политика: не сходились ни цифры, ни данные. Он уже пытался пробить имена тех, кого тогда предали земле, но ничего не выходило, а обращаться с такой просьбой к Шанхаю было слишком неудобно. Добрый китайский друг и без того содействовал ему слишком много, и Романову все больше казалось, что он злоупотребляет чужим временем и помощью. Было просто необходимо сделать хоть что-то самому, впервые не полагаясь ни на царя, ни на Москву, ни на кого-то еще. В конце концов, он — император, а не простой клерк, перебирающий листочки в застенках правительства. Он выигрывал воины, и никто, ни одна живая душа, не смеет так поступать с ним, с величественным северным раем. Это его народ. Его народ, получивший свободу.       Петербург старательно трет лицо ледяной водой, пытаясь очнуться хотя бы немного. Перебороть дымку слез, унижения и горечи, смыть их со своих правильных аристократичных черт. Дышит открытым ртом — тяжело, словно рыба, выброшенная на берег, и совсем не может надышаться. Он очень старается, он пытается взять ситуацию в свои дрожащие от перенапряжения руки, но ничего не выходит. Преступники, изменники, предатели — никто из них не получил своего наказания, никто не предстал перед справедливым судом, перед законом. Москва молчит, не видит и не слышит ничего, что происходит у него под самым носом, и слышать сейчас Мишу не хотелось совершенно. Просить его о помощи — тоже, разве что послать, далеко и надолго, чтобы не приезжал более, не трогал его измученное и истерзанное тело, не касался лиловых гематом на бедрах и не шептал что-то пустое и бессмысленное на ухо. Пресным и отвратительным стало все, что когда-то приносило радость и умиротворение. Мысль о том, чтобы пережить происходящее закопанным в землю, очаровывала. Он не справлялся абсолютно ни с чем и не знал, куда двигаться дальше. Не это ли чувствовал Николай тогда, запертый с семьей на Урале? Тоска звенит в ушах испорченной скрипкой, и Романов не сдерживается, кричит, молотя руками по кафелю безвинной раковины. Он не заслужил всего этого, только не он, Петра творенье.       Очередную истерику прерывает звонок в дверь. Александр, смывая с лица порцию горячих слез, спешно трет лицо стареньким жестким полотенцем. Зажимает в губах самокрутку, оставшуюся с утренней сборки, поджигая ароматный сладкий табак, и бредет открывать, зачесывая мокрые волосы назад. Гостей он не ждал, но смерти уже не боялся. Всегда были варианты похуже.       Худший из них стоял перед ним сейчас, все такой же идеальный и величественный, такой далекий от жалкого вида хозяина дома. Его волосы, уложенные без единой неровности в длинный хвост за спиной. Его костюм, как всегда выглаженный до последней складочки, сидящий строго по фигуре, очерчивающий каждый манящий изгиб. Дорогой шелк наброшенного на плечи халата, как символ его корней, как флаг его страны, гордый и возвышенный. Его взгляд, разбирающий по кусочкам опешивший Петербург, с красным от холодной воды и жесткого полотенца лицом, с алыми заплаканными глазами, все еще полными невыплаканных слез, с взлохмаченными мокрыми волосами, уже значительно отросшими после последнего визита к парикмахеру. Романов кутается в свой старенький халат, пропуская гостя в святую святых — свою квартиру, не видевшую порядка и уборки уже достаточно давно. Спотыкается о забытую на полу бутылку, отчаянно краснеет пуще прежнего, не зная, какие сейчас подобрать слова. Какой стыд. — Доброго утра, Господин Шэнь, я… — мнется, растерянно принимая букет белых нарциссов, прижимая подарок к своей груди нелепо и неловко, повреждая нежные лепестки, — я не ожидал гостей и… — Доброго утра, Александр Петрович, и это не важно, — качает равнодушно головой китаец, проходя вглубь квартиры мягкой поступью, — я не предупреждал о своем визите, оттого и не претендую на накрытый стол и радушный прием.       Будто бы не замечая творившегося вокруг него бардака, Шанхай проходит в гостиную, зная о её расположении неведомо откуда: то ли обладая хорошей интуицией, то ли по искренней случайности — но так было даже проще. В конце концов, зал давно не видел внутри себя людей, потому и оставался самой чистой комнатой в доме, покрытой разве что пылью долгого отсутствия. Александр потерянно следует за своим гостем, рассматривая большой и ароматный букет в своих руках, поправляя помятые лепестки. Находит на полках серванта уцелевшую вазу, наполняя её водой и погружая букет в прохладную воду, с трудом протискивая обилие стеблей в тонкий сосуд. Украсить решает все же гостиную, дабы придать ей хоть какой-то приемлемый вид, отвлекая внимание на величественный цветок в пыльной вазе. — По какому вопросу пожаловали, Господин Шэнь? — осторожно интересуется Петербург, поправляя цветки в вазе и невольно любуясь каждым из них. Красивые, царственные, словно он в те времена, когда еще стоял на ногах. — Решил завести документы по поставкам и обсудить некоторые детали об увеличении рынка, но… — прерывается лишь для того, чтобы смерить хозяина квартиры изучающим и оценивающим взглядом, — не уверен, что вы готовы об этом говорить. — Нет-нет, что вы… — нервно усмехается Романов, бросая взгляд на свое отражение в стекле и только сейчас понимая, как именно выглядит в этом старом, застиранном халате, грузно висящем на фигуре. Снять его прямо сейчас не мог: в конце концов, под ним Петербург все также оставался полностью обнаженным. — Вас снова пытались закопать? — лениво интересуется Шанхай, видимо, сделав для себя какие-то выводы. Александр вопрос понимает не сразу, хмуря тонкие брови и нервно касаясь махрового пояса, слишком суетясь. Нервозность ощущалась кончиками дрожащих пальцев, и Саша нервно натягивает улыбку на свои губы, не подавая виду. Думая, что совсем его не подает. — Нет, благодарю за беспокойство, — давит смешок Петербург, сглатывая привкус земли со своего языка. Только сейчас понимает, что, нарушая любой этикет, не пожал внезапному гостю руку и не предложил даже чая: абсурдность ситуации его уничтожала. Видя лежащие рядом с китайцем папки, Романов осторожно подходит ближе, протягивая тонкую руку для приветствия в отчаянной попытке наверстать упущенное. Шанхай долго смотрит на протянутую ладонь, и Саша практически видит, как тот закатывает глаза, будто бы оскорбленный подобным приветствием. Только вот на лице его гостя даже мускул не дрожит, и тот лениво тянется в ответ, пожимая протянутую руку нехотя, словно лишь для того, чтобы успокоить мечущегося Романова. — Чаю? — несмело предлагает Александр, прижимая обожженную приветствием ладонь к себе, и отрицательный кивок окончательно добивает его и без того расшатанную нервную систему. Осуждать не смеет: в таком доме он и сам когда-то не стал бы пить даже воды. — Благодарю, Александр Петрович, но я откажусь, — презрение в голосе Романову абсолютно не мерещится, и внезапная волна гнева удушливо поднимается к самому горлу, — предлагаю быстро решить имеющиеся у наших сторон вопросы и заняться своими делами без лишних движений, безусловно, если вы в состоянии еще решить хоть что-то. — На что вы намекаете, Господин Шэнь? — Я никогда не намекаю, Александр Петрович, я говорю вполне ясно о том, что я вижу сейчас и о том, какие выводы делаю, — пожимает едва заметно плечами, облокачиваясь о спинку дивана и устраиваясь удобнее, закидывая ногу на ногу и покачивая носком лакированной туфли, — начнем с первого пункта, итак…       Александр очень старается слушать, но еще больше — поймать очевидно уходящий от него взгляд. Шанхай называет цифры, протягивает ему несколько папок для ознакомления, указывает на нужные пункты изящными движениями облаченных в перчатки пальцев, изредка звеня крупными перстнями, и Петербург невольно успокаивается, убаюканный тихим баритоном. Музыка чужого голоса гладит его душу, словно мать — по голове плачущее дитя, и Саша несмело садится на диван рядом, не являясь сейчас хозяином этого дома. Открывает рот, поддерживая диалог из последних сил, но так и не ловя на себе желанного взгляда темных, раскосых глаз. Зовет снова и снова, обращаясь по имени, ища прикосновения или хотя бы приглашения выкурить вместе ароматный табак, но его не дожидается. Тянется на черное пламя костра израненным мотыльком, но языки не касаются его стертых крыльев. Будто сам огонь боле не ведает о мотыльке, о его жизни и нахождении рядом. Жажда быть опаленным застилает здравость рассудка, и Саша слишком шумно вдыхает сладкий дым трубки, доносящийся до него, приковывая, наконец-то, равнодушный скучающий взгляд. — Вы хорошо себя чувствуете, Александр Петрович? — не находя в голосе искренней заботы, Романов тут же меркнет, вновь опущенный на глубину колодца своего отчаяния. В некогда заинтересованном и манящем взгляде только тяжесть веков, горсть равнодушия и пыль откровенной скуки. Петербург взгляда своего красного не отводит, хмыкает мокрым и забитым от долгих рыданий до этого носом и искренне улыбается кусочку тепла. — Да, благодарю за беспокойство, Господин Шэнь, — стыдливо прикрывает обнажившийся кусочек бледной груди, как свет из его окна вновь растворяется в темноте. Не копая глубже, китаец вновь обращается взглядом к бумагам, оставляя Романова наедине с собой, позволяя каверзным мыслям обглодать его печень. — Я чем-то обидел вас, Господин Шэнь? — осторожно щупает почву Петербург, внезапно осознавая, что принимать гостя в таком доме и в таком виде — уже глубочайшее оскорбление. Стыд вновь пробирается в каждую клеточку тела, рвет его на кусочки. Желание провалиться под землю так велико, что он готов немедленно начать копать себе яму лично. — Александр Петрович, я хотел бы закончить наше обсуждение без лишних эмоций, — осаждает его Шэнь, перелистывая страницу и протягивая папку Романову для подписи. Саша лихорадочно хлопает себя по карманам в поисках пишущего пера и краснеет еще отчаянней, постепенно превращаясь в тот самый забытый томат в своем холодильнике. Видя растерянность северной столицы, китаец не говорит совсем ничего, но осуждением в его взгляде можно разбивать целые армии. Протягивает Романову дорогую черную перьевую ручку, и Саша несмело забирает трофей, ставя роспись в отмеченных полях. Шанхай перо обратно не забирает, и Петербург стыдливо прячет его в свой карман, нервно улыбаясь. — На этом все, Александр Петрович, хорошего вам дня, — равнодушно бросает Шанхай, и Саша не сразу осознает, что прослушал почти всё, о чем они сейчас говорили, слишком погруженный в собственные размышления. Он ведь поставил свою личную подпись на каком-то новом договоре, о котором ему столь долго рассказывал деловой партнер, совершенно не помня, о чем именно они сегодня условились. Если бы от стыда можно было бы умереть, его хладный труп нашли бы утром на этом самом диване. — Все? — хлопает глазами Петербург, подрываясь с диваном следом за Шанхаем. Краснея, подтягивает сползший с оголившегося плеча халат и не видит на лице друга даже малейшей заинтересованности. Никаких больше комплиментов, приглашений отужинать вместе: букет нарциссов в вазе, подписанный договор и манящий аромат трубки. Александр отчаянно нуждался в большем и был в своем желании столь жалок, что слезы жгли переносицу. — А вы можете что-то еще? — лед в голосе режет его душу на части так филигранно, что Романов невольно вздрагивает, задумываясь над вопросом. Мог ли он еще хоть что-то в действительности? Решить вопросы государства или хотя бы своей собственной земли? Найти обидчиков? Причесаться перед приходом важных гостей? Поддерживать в квартире на Невском порядок? Все, что он делал последние несколько месяцев — отчаянно предавался жалости к самому себе, лелея каждое нанесенное миром увечье. Шанхай неоднократно протягивал ему руку помощи, давал советы или просто оказывался рядом, когда был так нужен, но Романов не дал ему в ответ совершенно ничего. Не оправдал надежд, не стал правителем, в котором город нуждался, не стал человеком, на которого бы можно было положиться, которому можно было бы довериться. Смиренный тяжелым и равнодушным взглядом черных, красивых глаз, он несмело отступает, пропуская гостя к выходу. Закрывает замок после ухода и медленно сползает на грязный, давно немытый пол, пиная злосчастную позабытую бутылку в сторону. Он никогда еще не стоил так мало.       Прикрывает глаза, жадно вдыхая аромат чужого парфюма и трубки, улыбаясь самому себе устало и искренне. Шанхай был прав, задавая ему абсолютно верный вопрос. Не ждал ответа, желая, видимо, чтобы Саша ответил на него прежде всего себе. Петербург ответить хотел, жаждал даже, быть может, чтобы вновь притягивать взгляд своего нового друга, чтобы не видеть холодного равнодушия боле ни в ком. Он — столица Российской Империи, незыблемый рай, мечта для многих, прекрасный нарцисс, белеющий в вазе. Соскребает себя с грязного пола, подходя к шикарному букету цветов, касается лепестков и видя себя. Срезанный, сорванный в угоду чужому расчету, но столь же прекрасный, удивительный, притягательный. Он не больше не позволит ломать свой стебель отребью. Изменники ответят за все перед законом.       Он собирается достаточно быстро. Стягивает с худого тела грязный халат, бросая его в корзину с бельем, наспех омывая тело холодной водой. Наносит духи, прежде чем облачиться в броню строгого костюма, зачесывает непослушные вихры волос, смазывая локоны гелем, и, хватая портфель, выпрыгивает из дома горной ланью, ныряет в подаренную другом черную BMW. Машина заходится довольным урчанием, и Александр не особо смотрит по сторонам, выплывая из двора-колодца на заполненную транспортом дорогу, подрезая кого-то. До здания правительства добирается в спешке, всклокоченный и гордый, решительно настроенный взять судьбу в свои руки. Правда, сопротивление в её лице оказывается слишком напористым. — Никого не нашли? — вопросительно выгибает тонкую бровь Романов, изящно опускаясь в мягкое кожаное кресло. Его купили совсем недавно, когда в кабинете начался ремонт, дабы избавиться от въевшегося трупного запаха убитой секретарши. Люди перед ним разводят руками, улыбаются виновато и неискренне, и Александр искренне хочет пристрелить их обоих. — Ну а что вы хотели, Александр Петрович, мы… — Я хотел, чтобы вы делали свою работу, — хладнокровно прерывает чиновников Романов, щелкая зажигалкой и затягиваясь нежным ароматом самокрутки, — вы жрете с моих рук, но не можете сделать элементарной работы, так с чего мне кормить вас дальше? — Александр Петрович… — В жопу себе засунь свои оправдания, — рычит Романов, щуря грозовые глаза — сейчас в них, кажется, и правда сверкают молнии. — Я жду результат, а не блеяние умственно отсталой козы.       Скалится, затягиваясь и выпуская колечко дыма, прикрывает раздраженно глаза. Безусловно, Романов знал, что в его отсутствие работа встанет, но что бы та не продвинулась ни на миллиметр — это было выше любых ожиданий. — Я слышал, это… Ну, что это великолукские были, но это не точно… — теряется один из подчиненных, размазанный внезапной грубостью. Александр Петрович человеком был всегда вежливым и сдержанным, и слышать от него сейчас подобное было чересчур. Романов, казалось, изменений в себе никаких не замечал, складывая локти на столе и наклоняясь к сидящим перед ним людям ближе, заинтересованно разглядывая самого говорливого. — Кто такие? — Да это… Не слыхали разве? Над ними еще суд был, когда повязали всех в восемьдесят девятом еще, — грузно хмуря толстые брови и раздувая щеки, продолжал рассказывать изрядно вспотевший от накалившей обстановки чинуша, — Кумарина тогда взяли, но лидером банды был не он, насколько я слышал. Вроде как заправляют там всем Николай и Виктор Гавриленковы, они в Советах еще промышляли вымогательством и рэкетом, а начинали с Розы Ветров: зарабатывали недоливом пива и обсчетами — по мелочи, так сказать…       Стирает платком пот со взмокшего лба, теряясь под пристальным и заинтересованным взглядом Петербурга окончательно. — Потом повязали всех, но группировка не распалась — за них тогда большие люди впряглись. А любимчику их, Кумарину, всего четыре года дали. Вроде вышел уже, но братья его к себе не взяли, и тот от обиды собственную банду сколотил вроде как, с тамбовскими спортсменами… Черт их знает, чем занимается сейчас Владимир, но с братьями они конкретно на ножах теперь. Так вот… Мы по своим поспрашивали, и вроде как дорогу тогда на рынке вы им перешли, их человечек был, он же тому рынку и покровительствовал. Только у Гавриленковых был интерес в вашей кончине, Александр Петрович, больше некому, да и зубов у остальных маловато, чтобы с нами воевать. Тамбовские точно не при чем, их тогда еще не было, Кумарин сидел ведь… Вот и получается, что великолукские тогда вас зарыть решили, не приведи Господь такому повториться…       Романов задумчиво откидывается на спинку кресла, затягиваясь тлеющим огоньком самокрутки и прищуриваясь. О великолукских он, конечно же, слышал. Правда, засветились они на его горизонте годом ранее, в восемьдесят восьмом, после перестрелки в Девяткино. Осуждено тогда было семьдесят два человека, и Александр особо не вникал, что не поделила преступная группировка. Не до того было, страна по швам трещала, и то, что сошедший с ума от безнаказанности народ начнет бесчинства, было ожидаемо. — Если убрали человека великолукских, то великолукские за мной и пришли — это самый очевидный вывод, идиот, — шипит Петербург, скаля зубы. Если жалкая преступная группировка посмела поднять на него руку, то она сама решила прекратить свое существование. Им стоило знать свое место. — С кем они сейчас воюют, ты сказал?.. — С Тамбовскими, — поддакнул второй человек, страшно худой, в костюме совсем не по размеру тощему телу, будто снятом с кого-то другого. — Там заправляет всем как раз Володя Кумарин, их бывший дружок, с которым братья разругались после отсидки в Обухово. Вроде сперва особо не соприкасались, а сейчас вновь обстановка накаляться начала. Что было делом времени, все-таки, они друг друга на дух не переносят, так что… А вам зачем, Александр Петрович? — Не твоего ума дело, — хмыкает Романов, закидывая ногу на ногу и впервые чувствуя странный прилив сил за столь долгое время. — Свяжись с Кумариным, организуй нам встречу. Можешь чин назвать, но много не болтай, понял?       Худой человек, чьего имени Саша совершенно не помнил, лихорадочно кивнул, подрываясь со своего места. То, как он выйдет на лидера группировки Тамбовских, Романова совершенно не волновал, но теперь он был готов ко встрече с теми, кто также мог желать ему смерти. Аккуратный складной нож приятно оттягивал карман выглаженного пиджака, и Саша достает из стола баночку геля, поправляя прическу и аккуратно зачесывая волосы гребнем назад. В его портфеле было еще множество бумаг, оставленных ему Шанхаем, которые он теперь был готов рассмотреть куда более внимательно, с бокалом хорошего виски на столе. Он слишком долго отлынивал от своих обязанностей.       На связь с ним не выходили достаточно долго, играя на нервах затаившегося Романова. Он старался не отсвечивать, сбрасывая назойливые звонки от Михаила. Если он и собирался ввязаться в крайне сомнительную авантюру, то появление Москвы все могло испортить. Навестивший его на днях Химки, видя, как отец сбрасывает звонок от второго, уже открыл рот, как тут же оказался заткнут Денисом, заботливо засунувшим ароматную выпечку тому меж зубов. — То, о чем Москва не узнает, ему не повредит, — загадочно ответил на невысказанный вопрос Александр, разливая по чашкам ароматный китайский чай. Данила и Денис переглянулись слишком заметно, чтобы не получить парочку хороших подзатыльников и после окончательно не успокоиться, вернувшись к чаепитию. — Пап, больно же, еще не зажило… — ворчит Химки, потирая ушибленный и перебинтованный затылок, и Романов даже не смягчается взглядом, строго взирая на подростков. — В следующий раз будешь думать об этой боли, когда еще раз решишь осудить поведение старших, — фыркает Петербург, отпивая горячий напиток из своей чашки. — Для вашей парочки у меня будет особое задание, поэтому сильно не расслабляйтесь. В понедельник прибудут несколько барж из Шанхая в порт, и вашей задачей будет организовать прием и все досконально проверить, чтобы каждый товар был сверен и посчитан. Я ясно выражаюсь?       Парочка братьев послушно кивнула, устало прикрывая глаза. Они потратили не один день, разгребая бардак в квартире отца, и теперь едва могли шевелить конечностями, пускай и результат того стоил. Теперь в роскошной квартире не найдется и грамма осточертевшей пыли, ни одной пустой бутылки или развода на полу. Возможно, именно поэтому они сейчас могли так беззаботно почивать на светлой кухне.       Семейные посиделки прервал звонок в дверь, и Романов подозрительно сощурился, бросая взгляд на часы. Время для гостей было слишком позднее, и с Шанхаем они говорили сегодня по телефону, решив все вопросы еще днем. Проверив нож в своем кармане, Петербург тихо ступает к двери, осторожно прикладываясь взглядом к глазку, рассматривая человека на лестничной клетке. Одетый в кожаную куртку мальчишка весьма спортивного телосложения выглядел достаточно уверенно для того, кто приходит в гости в столь поздний час. Саша аккуратно щелкает дверным замком, крепче сжимая рукоятку ножа в кармане на случай самообороны, и приоткрывает щель, скептично разглядывая ночного посетителя. — Доброй ночи, Александр Петрович, — бодро и с улыбкой отзывается юноша, протягивая Петербургу сквозь щель в двери тонкий конверт. — Вам письмо от хорошего друга, уж не обессудьте!       Александр конверт берет, но взгляда не сводит с гостя даже тогда, когда тот скрывается в ночной прохладе города. Захлопывает за неудавшимся почтальоном дверь, разворачивая конверт, и не может сдержать улыбки, видя приглашение на ужин этой ночью. Ресторан, соответствующий его статусу, совсем недавно открылся в центре на Думской, и смутные догадки о том, кто мог быть этим самым хорошим другом, раздирают Романова в лучшем из смыслов. Если это был тот, о ком он думал все эти долгие дни, то вся его затея шла достаточно гладко. Впервые за долгие годы ему выпала возможность всё взять в свои руки, и упускать этот шанс северная столица не собирался. В конце концов, он слишком долго позволял другим людям и городам указывать ему, что и как делать. Теперь он мог решать сам, и каждый, кто вытирал ноги о его благоразумность и воспитание — заплатит вдвойне. — Вы ужинайте и ложитесь спать: не хочу, чтобы завтра вы оба наделали ошибок, — вскользь бросает Романов, торопливо собираясь навстречу. Погода портилась, и ехать в одном пиджаке, даже на машине, было бы слишком неразумным решением, только вот для пальто было еще слишком тепло. Хватая с крючка большую кожаную куртку сына, явно ему не по размеру, Романов зачесывает волосы гелем назад, придирчиво рассматривая свое отражение и совсем не узнавая себя еще годом ранее. В серых пасмурных глазах больше не было слез: только голод. Улыбнувшись своему отражению, Саша спешно покидает квартиру, проверяя в карманах ключи и сигареты. Прыгает в припаркованный возле дома автомобиль и спешно покидает двор, рискуя опоздать на столь судьбоносную встречу. Новые знакомства с опоздания не начинают — дурной тон.       В ресторане, безусловно, его уже ждут. Встречают, распахивая двери автомобиля и провожая до уютной комнатки в углу множества коридоров. Здороваются, вежливо и правильно, открывая пред царственной походкой двери. Распахивая их в новый удивительный мир. — Александр Петрович, рад, что вы приехали, — приятный широкоплечий человек в дорогих очках и с густой растительностью над растянутой в улыбке губой, подскакивает с места, протягивая руку для крепкого мужского рукопожатия. — Надеюсь, я не прервал ваш сон столь внезапной встречей. — Нет, не прервали, — хмыкает Романов, опускаясь на мягкий диван и поправляя полы кожаной куртки, снимая с переносицы очки и пряча их во внутренний карман. — Вы хотели встретиться, и вот я здесь, заинтересованный вашим предложением. — Ну, Александр Петрович, насколько я слышал, вы искали нашей встречи не меньше, — ловко поддевает его человек перед ним, лукаво улыбаясь. — Владимир, приятно с вами познакомиться.       Петербург на это лишь смеется, рассматривая Кумарина перед собой куда пристальнее, чем до этого. Видимо, его козы без дела тоже не сидели, раз брошенное им приглашение все же дошло до нужных ему ушей. Теперь, когда они наконец-то встретились, следовало бы перейти к делам насущным, но крепкая дружба начинается с мелочей. Официантка рядом с ними вежливо улыбается, извиняется около двух раз за прерванный разговор и ставит на стол бокалы, разливая по ним янтарную жидкость. Александр радушно жмурится, расположенный куда больше после такого горячего приветствия, и охотно подвигает к себе бокал, рассматривая его содержимое. — Заказал на свой вкус, надеюсь, не обижу, — подмигивает Владимир, отпивая из своего бокала и рукавом стирая остатки с усов, — насколько мне известно… Если позволите, я начну. Насколько мне известно, у нас с вами появился один очень мерзкий общий враг.       Александр молчаливо кивает, то ли позволяя начать, то ли соглашаясь со словами Кумарина. Пробует содержимое бокала, довольно жмурясь и охотно глотая горячительное. Губа у Владимира, оказалось, не дура. — Этот враг мешает и вам, и мне, и это уже переходит всякие границы, делая невозможным наше с ним мирное существование, — продолжает говорить достаточно абстрактно его новый друг, не сводя пристального взгляда с Романова. — Этот друг пытался убить меня, пытался убить вас, Александр Петрович, и все еще смеет ходить по этой земле, абсолютно не боясь никаких последствий своего ужасного поведения. Мы-то с вами знаем, что спать крепко им даже Господь после такого не наказывал, но людская глупость дело такое… И, я просто уверен в этом, мы с вами можем друг другу очень хорошо помочь. Я знаю, кто вас заказал и кто отвечал за скоропостижное погребение, а у вас достаточно власти, чтобы помочь одному хорошему человеку с должностью, которая ему по силам и которая поможет нашему любимому городу в росте и процветании. Что думаете об этом? — Я думаю, что смогу помочь хорошему человеку с должностью, достойной его ума и профессионализма, — лучезарно улыбается Романов. В конце концов, продвижение по карьерной лестнице не было чем-то постыдным еще со времен Российской Империи, когда дети генералов получали данное им по праву рождения. Здесь же, человек уже умом одаренный и свою работу знающий, так отчего бы не помочь в столь трудное время с карьерой? Выгода для всех очевидна, а Саша слишком устал от закостенелых баранов, его окружающих. Их тесная компания давно требовала свежей крови. — Прекрасно! — хлопает в ладоши Володя, явно довольный результатами переговоров. — Я знал, что мы с вами легко найдем общий язык: все-таки, мы оба желаем этому городу лишь самого лучшего. По поводу ваших обидчиков не волнуйтесь, я на суд их доставлю быстро и без лишних хлопот для вас и фараонов, и сперва займусь именно этим, а уже после — помощью своему хорошему человеку, в знак нашей новой, долгой, как я надеюсь, дружбы. Предлагаю выпить за новые начинания!       Зверя бокалами, Саша более не сомневался ни в чем. Ежели власть была бессильна, он не собирался уподобляться ей, влача свое жалкое существование до лучших времен. Шанхай был прав еще тогда: все стоило взять в свои крепкие руки намного раньше. Упущенного не вернуть, и сожалеть об этом сейчас, в столь приятной компании, Петербург не собирался. Новые начинания ждали его за углом.       Стуком в дверь ранним утром, когда он, еще не отошедший от минувшей ночи, наполненной весельем, новыми знакомствами и обещаниями, задремал прямо в гостиной, не решившись на то, чтобы разбудить мальчиков, нагло уснувших прямо на его широкой постели. Потягиваясь и поправляя мятый костюм, Саша неловко поднимается с дивана, грузно следуя к злосчастной двери, в которую слишком часто стучали за последние несколько дней. Только вот гость в этот раз — воистину желанный. Высокий мужчина, молчаливый, азиатской внешности, гладко выбритый, одетый с иголочки, но лишенный элегантности и красоты своего хозяина, вежливо кланяется Романову прямо в проходе, протягивая инструктированный камнями конверт. Романов предмет принимает охотно, скрывая внутреннее ликование за сдержанной маской. Открывает его чересчур торопливо, выдавая свое нетерпение. Почерк узнает почти сразу, и, не давая мужчине договорить, скрывается за дверьми своей ванной, оставив входные распахнутыми. Смывает с себя следы усталости и минувших приключений холодной водой из душа, яростно намыливая волосы и едва ли не выдирая их с гудящей головы. На скорую руку сушит стареньким феном, приглаживая непослушные вихры гелем назад, по новой моде, стремясь показать свой внутренний рост. Костюм надевает любимый, ожидавший своего часа в шкафу, и только после показывается перед послушно ожидающим его человеком, заметно посвежевший за минувшие полчаса. Китаец перед ним, выше его сантиметров на двадцать, раскланивается вновь, провожая к машине и услужливо распахивая перед Романовым дверь. Сашенька в машину прыгает окрыленный, дрожа от нетерпения, и не боясь чужого отчуждения больше. Знает, что ему теперь есть, что показать Шанхаю — и показать это хочет, вернув равнодушному взгляду былой интерес. Сам себе объяснить не может, отчего так дрожит все внутри и отчего ему это все нужно, но врать самому себе больше не хочет: интерес у делового партнера давно перестал быть односторонним. Стоило это признать еще пару месяцев назад, когда внутри все разъедало сухой горечью и бессилием. Теперь же воспрянувший духом Петербург больше не хотел лгать ни себе, ни кому-либо еще. Он знает, чего хочет — оставалось понять лишь хочет ли того же Шанхай.       Машина едет плавно и недостаточно быстро, доводя Романова до точки кипения. По дороге Московский снова звонит, но Александр скучающе сбрасывает, раздраженный повторяющейся трелью мобильного. Если Москве нужно, то он мертвого из могилы достанет, не меньше. — Я работаю, — сухо бросает в трубку Романов, не выдержав четвертой атаки. — Прям такой занятой? Ты уже две недели мои звонки сбрасываешь, Саш, какого хуя? — возмущенно рычит в трубку Москва, и Саша не может перестать улыбаться, скаля белые зубы. — Миш, я не могу сейчас, хорошо? — хмыкает Петербург, притворно тяжело вздыхая, и повторяя сказанные ему когда-то слова. — У меня важные переговоры, я не приеду.       Сбрасывает звонок, выключая телефон и расслабляясь на дорогом кожаном сидении автомобиля, ни о чем не жалея. Он пытался докричаться до Московского слишком долго, чтобы услышать его голос сейчас, когда ответа он не ждал уже вовсе. Ложка дорога к обеду.       Когда перед ним распахиваются двери автомобиля, Александр элегантно выныривает из салона возле красивого здания в центре Васильевского острова. Глубоко вдыхает свежий речной аромат, что нес ветер с залива и чинно шагает к дверям, сопровождаемый темными фигурами молчаливых безликих людей. Он ждал этой встречи слишком долго, чтобы замечать по дороге что-то еще. Он слишком долго не дышал, чтобы не наполнять грудь свою воздухом из раза в раз, упиваясь снизошедшей до него свободой.       Он был слишком неосмотрителен, вдыхая так глубоко. Давясь воздухом и прижимая изящную ладонь ко рту, от отчаянно пытался откашляться, во все глаза созерцая лучшую из виденных им картин. Тугие жгуты развитых мышц змеями извивались под мраморной кожей, причудливо изгибаясь от каждого плавного и выверенного движения. Белесый шрам от чего-то тонкого и острого на животе распускал свои белые лепестки, и на сгибах предплечий цвели столь же удивительные маленькие бутоны, как следы пережитых мучений прошлого, как следы великого настоящего, не портящие величественный образ опасного и невероятного чудовища перед ним. Дракона, разинувшего свою магнетическую пасть. Александр несмело шагает внутрь богато украшенной комнаты, не видя вокруг ничего, кроме доброго друга в легком хлопке домашних штанов, не скрытого более дорогими тканями и шелками. Пораженный в самое сердце, лишенный разума и почвы под ногами, мотылек бездумно летел на черные языки пламени, пока пламя приветливо раскрывало для него свои долгожданные объятия. — Александр Петрович, рад видеть вас здесь, — выдыхает дракон, выпуская дым из острозубой пасти, смотря на него в ответ с голодом и интересом — тем, за чем мотылек так отчаянно гнался. — Я… Тоже… То есть, тоже рад вас видеть, Господин Шэнь, — смущенно улыбается Романов, только сейчас понимая, как бесстыже пялился все это время, нарушая все допустимые нормы этикета и морали. Алея щеками, взгляд отводит в сторону, натыкаясь взглядом на прелестную девицу, сидящую на подушках в укороченном алом ципао. Девица на него глаз не поднимает, погруженная с головой в работу, в расстеленный перед ней шелк, над которым порхали тонкие пальцы с зажатой в них острой иглой. На черном полотне её трудом распускались цветы и узоры неземной красоты, но все они не могли привлечь его так, как тот, ради кого он приехал сегодня сюда. Улыбка на алых губах девицы ему совсем не мерещится, когда Романов вновь смотрит туда, куда хочет смотреть, и все внутри сжимается в сладком неверии.       Он сперва не заметил его: старичка, снующего возле делового партнера, что длинным стареньким метром замерял каждый обхват или изгиб, касался того, чего права касаться не имел ни один простой смертный. Внезапная ревность кружит голову, и Сашеньке хочется надавать себе по щекам, дабы заставить себя хоть немного очнуться от наваждения, сковавшего его разум. — Я заметил, что дела ваши в последнее время пошли в гору, не так ли? — улыбка драконьей пасти прекрасна, и, заплетая волосы в высокий хвост, Шанхай поворачивается к Александру спиной, ничуть не стесняясь своего обнаженного тела. На его спине чернеет дракон куда меньше, чем он сам, хвостом своим скрываясь под манящей кромкой легких штанов, пастью прячась на шее. Сашенька ближе подойти хочет — но ноги его в пол вросли, лишая возможности двигаться. — Да, это так, — мягко улыбается Романов, следя за каждым движением рук пожилого мужчины, снимающего мерку за меркой, — я благодарен вам за содействие. — Я не сомневаюсь в вашей благодарности, Александр, — тихий смех пробирает его нутро до самой сути, теплом спускается от сжатого горла прямо под ремень брюк, и Саша отчаянно закрывает глаза, умоляя себя успокоиться. — Но вас наверняка терзает вопрос, с какой целью я позвал вас сегодня сюда?       То, как вальяжно Шанхай спускается с постамента, возвращает ногам Романова хоть какую-то подвижность, и он слепо шагает вперед, в лапы своей погибели, распрямляя царственную осанку. — Для чего же, Господин Шэнь? — Я заметил, что вы нередко интересовались восточной культурой и… То, как вы смотрите на меня в минуты наших коротких встреч, не могло скрыться от меня, вы понимаете? — улыбается китаец, делая еще один шаг навстречу, принимая у слуги свою трубку, затягиваясь ароматом сладкой смеси. На его словах Романов заметно тушуется, пускай спины и не сгибает: он не хотел, чтобы его раскрыли так постыдно и скоро, и теперь, уличенный в своей похоти, он чувствовал себя кроликом, заставшим перед раскрытой пастью змеи. — Вам, как я понял, очень импонировал стиль моей одежды, и я хотел подарить вам костюм, подобающий вашему новому статусу, — заканчивает мысль Шанхай, и Саша готов прямо сейчас броситься в церковь, где без устали будет Господа своего благодарить за то, что его просто неправильно поняли. Касаясь губами протянутого к нему мундштука, он хотел молиться уже богу иному. — Вы правильно поняли меня, Господин Шэнь, — краснея, мурлычет Петербург, скрывая блеск своих глаз под опушенными ресницами, только сейчас понимая, как близко стоят они теперь друг к другу, лишь руку с трубкой протяни — только вот подойти еще ближе пока никто не рисковал. — Позволите снять мерки?       Александр медленно расстегивает пуговицу на своем пиджаке, позволяя тому легко соскользнуть на лакированный пол. Рубашка поддается с трудом, и непослушные пальцы застревают в петлях, словно мухи в паутине, но Петербург очень старается, распуская наглаженную ткань и позволяя худой мальчишеской груди обнажиться в присутствии того, что в жар его бросал каждый проведенный сейчас совместный миг. Шанхай за его движениями следит равнодушно, но внимательно, не говоря ни слова и не торопя, давая цветку распуститься. Сашенька рубашку следом к пиджаку отправляет, и на постамент пожилому портному себя проводить позволяет, пряча жар щек за улыбкой.       Старик дело свое знает хорошо, и его цепкие руки ловят каждый изгиб аккуратной лентой, давеча знакомой с телом Шанхая. Мягкая ткань огибает его торс, как минутами назад огибала крепкие руки доброго друга. Скользит ниже на узкую талию, как когда-то скользила по обхвату запястий, и каждое касание — разряд тока, табун мурашек под кожей, переданное теплом нагретой ленты касание. Шанхай за снятием мерок следит столь же внимательно, сколь внимательно следил за медленным обнажением, и Саша улыбку мелькнувшую видит в глазах его черных, когда лента бедро его поджарое обхватывает, равновесия лишая. — 量体裁衣, — с улыбкой тянет гласные китаец, затягиваясь ароматным дымом излюбленной трубки, и Романов головой трясет, прическу безупречную портя, не улавливая смысла в произнесенных словах. Языки он знал неплохо, но, не настроившись, не приготовившись слушать, не смог распознать сложной в такой момент речи, не смог перестроиться. Теперь внутренний трепет разбавил смущенный стыд, отразившийся алыми пятнами на бледной коже груди. — Простите, господин Шэнь, не расслышал, — признается Петербург, нервно кусая губу, и тихий смех действует на сконфуженную северную столицу обескураживающе. — Шить одежду следует с учетом осанки, Александр, вам знакома эта идиома? — Боюсь, что нет, — Романов поворачивается к Шанхаю спиной, отчаянно надеясь, что его возбуждение достаточно хорошо скрыто плотной и темной тканью брюк. — Расскажите? — В конце эпохи династии Сун в Пекине жил один очень известный портной, и славился он тем, что сшитые им платья прекрасно сидели на своих владельцах, — начал свой рассказ китаец, медленно бродя по комнате и будто совсем не замечая находившихся в ней других людей. — Однажды к нему обратился судья с просьбой сшить мантию, на что портной поинтересовался, сколько лет Его Превосходительство занимает свой высокий пост. Озадаченный вопросом портного судья спросил, какое это имеет значение, на что портной объяснил: когда молодой чиновник впервые получает высокую должность на государственной службе, он держится очень самоуверенно и ходит, выпятив грудь и живот. По этой причине его платье приходится спереди делать длиннее, а сзади — короче. Если человек несолько лет занимает высокий пост, то ему уже нет нужды демонстрировать свою значительность и властность, поэтому платье для него следует шить одинаковой длины спереди и сзади. Когда же чиновник очень долго занимает свой пост, то он начинает думать о том, что скоро ему придётся уйти в отставку. От этих мыслей он впадает в уныние и ходит, согнув спину и опустив голову. Одежду для него следует шить таким образом, чтобы спереди она была короче, а сзади — длиннее, потому ему и необходимо знать, сколько лет Его Превосходительство занимает свой пост.       Увлеченный рассказом, Петербург не сразу замечает, как снятие мерок подходит к концу. Спрыгивает горной ланью с постамента, храбро подойдя к Шанхаю ближе, не стесняясь боле своей наготы, и поднимая наглый взгляд серых глаз на китайца. Улыбается, припадая губами к предложенной трубке, но коснуться высеченного из мрамора тела не спешит, сохраняя незримую дистанцию. Жар от чужого тела плавил его оголенные рецепторы, но из омута хотелось пить только больше. Он больше не будет от этого прятаться. — Так какой же костюм стоит сшить мне, Господин Шэнь? — Я взял на себя смелость уже сшить вам один, Александр, — таинственно улыбается Господин Шэнь, пожирая свою храбрую добычу взглядом. Выпуская сладкий дым трубки изо рта, Саша задает вопрос, в ответе на который ни секунды не сомневается, но задать все же очень сильно хочет. Если играть, то, безусловно, с полной взаимностью. — Откуда же вы взяли мерки? — Я прекрасно смог прочитать их с вашего тела, Александр.       Большего подтверждения Романову и не требовалось. Он покидает чудное здание на Васильевском острове в новом костюме, чувствуя, как точно и ладно ткань касается каждого изгиба стройной фигуры. Как не жмет абсолютно нигде, и не топорщится — тоже. Прячет улыбку за самокруткой, плавно скользя в салон дожидавшегося его автомобиля, и только сейчас позволяя внутреннему напряжению отпустить себя. Аккуратным движением поправляет заинтересованно напряженную плоть в брюках, скрывая её под полами расшитого специально для него халата: серебро на черном шелке, сложившееся в причудливый узор цветущих орхидей. Александр прикрывает глаза, и на месте измерительной ленты его тела касались сильные руки, сжимали бока, запястья и тонкую талию, оставляя следы, въедаясь под кожу. Романов трясет головой, сбрасывая видение, и сильнее сжимает колени, шумно выдыхая. Его рассудок, окутанный тонкой пеленой тумана выкуренной на двоих трубки, не принимал того факта, что, находясь столь близко друг к другу, никто из них не позволял себе прикоснуться, довольствуясь лишь ощущением близости и переданных предметами касаний. Не начать и не перестать. Безумие, лишенное какого-либо смысла, и в тоже время, переполненное им. Телефон Петербург не включает до утра, не желая слышать Московского больше. Быть может, потом, не сейчас, когда стебли расшитых орхидей обнимают его обнаженный стан в пустой постели дома.       Кумарин свое слово держит: они встречаются во дворе-колодце на Васильевском острове, и Саша с готовностью садится в машину на пути к своим обидчикам, на пути к мести и расплате, справедливому суду. Они едут долго, едут загород, и теперь мельтешащие редкие здания за окном не приносят тревоги, как и лесополоса, следующая за последним отчужденным зданием. Лемболово, место, где когда-то он прощался с жизнью, теперь приветствует его шелестом свежей листвы и знаком доброй воли к новой жизни. Трава не колышется там, где вырытый овраг наполняют перепуганные люди: связанные, обессиленные, потерянные — как он когда-то давно, когда его жизнь закончилась в этом самом лесу. Саша равнодушно смотрит на них свысока, стоя на краю оврага в новом, идеально отпаренном костюме, и курит подаренный ему другом табак. Не улыбается даже, не видя мельтешения, не слыша смеха снующих туда-сюда людей. Те, кто посмел причинить ему столько боли, те, кто посмел поднять руку на императора, изменники и предатели теперь на своем месте: на коленях перед ним, жалкие и молящие о пощаде, о жизни, какой они достойны не были. — Страшно? — криво усмехается Петербург, пиная ком земли в лицо одному из людей, совсем не чувствуя жалости к обидчикам. — А когда меня здесь закапывали, не страшно было?       Смеется тихо, совсем не понимая, как столь долгое время он мог бояться этих жалких созданий. Он спать не мог, есть не мог, выворачивая свое нутро наизнанку каждый раз, когда привкус земли мерещился ему на языке. Он медленно гнил, упиваясь жалостью к себе, когда этот скот веселился и торжествовал, чествуя свою победу. У всего есть своя цена. — Когда-то один очень близкий мне человек, сказал мне, что я — не чудище, что всем нам ответ за свои грехи перед Господом держать велено, не перед друг другом, — меряет шагами овраг Александр, не замечая наступившей вокруг тишины. — Она была права, разве может быть иначе, да? Только вот… Как уйти — каждый из нас для себя решает сам. Вы вот, суки безмозглые, на кончину совсем иную рассчитывали, не правда ли? Да только рот порвался, когда заглотить пытались больше, чем можете. Вам, гнидам, положен этой жизнью был только хрен за щеку, а вы на меня пасть разинуть пытались — и вот оно как вышло, м?       Кривая улыбка чертит губы, как молния чертит грозовые облака, разразившееся тугими струями дождя. Петербург на внезапно начавшийся ливень внимания не обращает, замирая на краю обрыва и задирая голову кверху, позволяя дождю умыть свое лицо. — Милосердие нужно заслужить! Так просите, свиньи, умоляйте меня — и, быть может, я вас услышу… — смеется Романов, вновь склоняя голову к напуганным и трясущимся то ли от холода, то ли от страха людям. Десяток голосов сливается в один: жалкий, просящий — и душа Петербурга поет, умывается в сладкой чужой крови, залечивая раны одну за другой. Все так, как тому положено быть. Изменников и предателей исход ждет только один, и он вправе выбирать, как они будут казнены. Только ему выбирать: жить им или сгнить в земле сырой.       Выхватывает пистолет у пораженного Кумарина, стоящего рядом, перезаряжает обойму и прицеливается, взвешивая оружие в руке. — Я не чудовище, я подарю вам легкую смерть, выблядки, — улыбается Александр, но рука, ведомая самим дьяволом, дрожит — и вместо голов буйных, пули прошивают сырые изнеможённые тела, в агонии падающие в грязь. Мокрый песок с кровью мешается, создавая причудливый цвет, и Романову нравится-нравится-нравится. Нет больше Екатерины рядом, потому что добра была. Нет больше Империи, потому что рука оказалась недостаточно крепкой. Нет больше Советского Союза, потому что милосердие убило каждого из них. Вот что бывает с народом, что свободу обрел. — Кто истечет кровью до того, как его присыплют землей, тот и заслужил свое милосердие! — громко кричит Петербург, возводя руки к громыхающим небесам, и люди с ним рядом вонзают лопаты в сырую землю, присыпая стонущих мокрыми комьями грязи. Сашенька за всем наблюдает внимательно, взгляда не отводя, и пистолет из рук не выпуская. Жалость ведь какая — милосердия не заслуживал никто из них.       Уже у машины топчется, стряхивает песок и грязь с перепачканных туфель, прежде чем мокрым до нитки прыгнуть в салон автомобиля. Стягивает с себя мокрый пиджак, откладывая его бережно на сидение рядом, и поднимает удивленный взгляд на лиловую ткань, вдруг возникшую аккурат перед кончиком острого носа. — Что это? — Дарю, а то замерзнешь весь, — хмыкает Владимир, зажимая в зубах фильтр чудом уцелевшей после дождя сигареты. — Себе купил, новая еще — но тебе, оторве, готов отдать прям вот щас.       Петербург куртку принимает с благодарностью, кутаясь в лилово-синее нечто и устало откидываясь на сидение, принимая патроны и наполняя ими опустевший магазин. Щелкает мерно в тишине гудящего автомобиля, только теперь расслабляясь полностью и проверяя брюки на позабытый там портсигар. — Выпьем за хорошее дело, Шур?       Кривая улыбка на тонких губах — ответ весьма положительный, но Шуре так хорошо, что хочется петь только больше. — Выпьем, — смеется Петербург и защелкивает магазин, стоит автомобилю тронуться с места.