winter falls

      Так часто случается, что путь домой кажется всегда короче. Утомленные дневной игрой, падаем в сатиновые объятия ночи. Море сменилось лесом, лес сменился полями, поля сменились жилыми домиками. Два холодных от ветра тела, две теплые от любви души. Сынмин задремал еще где-то на разговоре о тётушке Хёнджина, которая, к сожалению, не сможет приехать в этом году в гости. Парень доверчиво устроился у старшего под боком, откинув голову тому на плечо. И так хорошо ему было во сне, так спокойно, даже если его шея потом затекла. Хёнджин же глядел в окно, наслаждаясь прохладным ветерком, затекавшим в окошко по ходу движения машины, расползавшимся по лицу, застревавшем в отросших светлых волосах.       Картинка сменяла картинку, и вот парни уже сидели на кухне, забравшись с ногами на маленький диванчик. Спать не хотелось, а что-то делать уже не было сил. Родители старшего были ранними пташками, так что, оказавшись дома, сразу же нацелились как можно скорее оказаться в приятной мгле сна, оставив парней на кухне в компании чая и малинового варенья, которое госпожа Хван сама сварила этой осенью.       — Не хочется возвращаться обратно… — Сынмин отпил немного из кружки, погружаясь в шершавый вкус чая с чабрецом. Тепло медленно проникало под ворот большого серого худи младшего, растекаясь от горла до середины живота.       — Почему? — Хёнджин поерзал на яркой ткани, придвинулся ближе, устраиваясь так, чтобы видеть лицо Сынмина, который завис, разглядывая танцующие венский вальс чаинки в чае.       — Мне здесь очень спокойно. Есть чувство какой-то, — Сынмин крепче сжал пальцами кружку, — уверенности, безопасности.       — Ты боишься, что снова придет чувство тревоги? — Хван аккуратно уложил свою теплую ладонь на лопатки младшего, ободряюще поглаживая, согревая своим теплом.       Сынмин кивнул. Он сделал глубокий вдох, и искаженные картинки стали выползать из его воспоминаний, как тараканы из крупы, вызывая лишь желание поскорее убраться от этого зрелища подальше. — Я… Пока находился один, я начал искать информацию, но это мало помогло. Единственное, что я пытаюсь держать в голове: «тревога бывает иррациональной» -, но это забывается, когда я в моменте. Мне страшно, что, когда мы уедем, я снова не буду справляться с этим, тем самым подведу тебя и себя, — младший отправил чайную ложечку с вареньем в рот, ощущая слабую сладость и нежную кислинку. — Вау, очень вкусно! Твоя мама талантище! Думаю, ты такой же великолепный в нее, — младший улыбнулся ложечке, которую держал в руках. В сердце теплилась нежность, в сердце шумело море из страха.       — Малыш, я тебя люблю. И я с тобой, — Хван не мог подобрать слов. Чтобы выразить свою клятву оставаться до конца, он придвинулся ближе, окольцовывая руками и ногами тело младшего, укладывая голову тому на плечо. — Я не знаю, как ощущается то, что ты переживаешь, но я хочу помочь тебе всем, чем могу. Думаю, мне понятно, почему ты боишься возвращаться, но обещаю, что бы ни случилось, я сделаю все возможное, чтобы ты чувствовал себя в порядке, — Хенджин поцеловал в щеку младшего, что застыл, как птица в ветвях, боясь прыгнуть, чтобы полететь.       — А как же ты? Ты… Ты будешь чувствовать себя в порядке? Тебе будет нормально возиться со мной каждый раз, когда я не буду справляться? В прошлый раз я даже выставил тебя из НАШЕЙ квартиры, боясь, что своим существованием отравляю тебе жизнь, своим страхом отравляя её ещё больше. Можно смело открывать БДСМ кружок имени Ким Сынмина! «Мы изнасилуем вашу душу и разум, записывайтесь, сеанс каждую среду и воскресенье!» — младший посмеивался, прикрыв глаза, отдаваясь окружившему его теплу. Он с трудом мог сглотнуть образовавшийся в горле комок горечи и разочарования в себе. Стало стыдно перед Хваном. Ну почему такой добрый и чудесный парень должен с ним возиться? И вот Сынмин не просто встает на те же грабли, он со скоростью бежит к ним, подпрыгивая, целясь пятой точкой на зубцы. Глубокий вдох. Медленный выдох. Он имеет право быть любимым. Он имеет право быть собой рядом со старшим. Он имеет право быть. Просто быть…       — Котенок, ты меня не слышишь, — Хван разжал объятия и немного отстранился, но лишь для того, чтобы бережно развернуть младшего к себе, а после обхватить ладонями почти мягкие щечки парня. — Душа моя. Я называю тебя так, потому что ты, Ким Сынмин, моя любовь, моя душа, мое солнце. Мне с тобой очень хорошо. Я чувствую себя свободно и открыто. Мне не страшно быть странным, слабым или глупым рядом с тобой. Да, то, что случилось летом, действительно было малоприятным. Но я тебя не виню. Я слишком сильно тебя люблю, чтобы винить. Сынмини, я дома, когда я рядом с тобой. — Хенджин все говорил и говорил так много нежных слов, так тепло касался родных щек, так чутко вглядывался в глаза напротив. Он делал сейчас так много важных шагов, которые не мог сделать младший, оставляя тому лишь один. Лишь один шаг, который он должен был сделать сам.       Сынмин всхлипнул, часто моргая, пытаясь спугнуть подступившие слезы. Его губы дрожали, а в сердце появилось столько тепла, что он просто не мог не поделиться им со старшим. Сынмин притянул к себе Хенджина, крепко хватаясь за чужую домашнюю кофту. Сердце к сердцу. Душа к душе. Словно атомы старых звезд нашли друг друга, взрываясь и озаряя своим светом ближайшие небесные тела…       Чай в кружках остыл, поэтому Хёнджину пришлось ненадолго отпустить свою маленькую плаксивую коалу из объятий, чтобы поставить чайник. Свет по периметру кухонного гарнитура тускло растекался по полу, погружая все в уютный шум. Ветерок едва колыхал коротенький прозрачный тюль, а в воздухе возникла мягкая дымка из запаха чая и глубоко чувства преданности.       — Ты чего варенье не ел? Хочешь, чтобы я поскорее растолстел? — сонным голосом пробурчал младший, отправляя следующую ложечку малиновой сладости в рот.       — А если хочу? — серьезно произнес Хван, а после мягко улыбнулся, заметив удивленное выражение лица младшего. Ему становилось так спокойно и радостно на душе, когда младший просто был здесь, сейчас, ел с удовольствием варенье, чувствовал сонливость и легко улыбался. — Дай-ка попробую, — Хёнджин наклонился над Сынмином, открывая рот, ожидая десерта. Стоило малиновой сладости оказаться во рту, как парень наклонился к младшему, нежно касаясь мягких губ, оставляя с поцелуем кисловатый привкус. Всего-лишь невесомо-сладкое касание. Всего лишь несколько секунд. Этого было так много и так мало одновременно, что Сынмин тут же притянул к себе старшего ближе за плечи, желая получить немного больше ласки. И Хенджин ее дает, упираясь руками в большую подушку за спиной младшего, нависая сверху, глупо улыбаясь из-за щекочущего чувства нежности в груди. Хван касается лбом ко лбу, носом к носу, заглядывая в почти черные из-за слабого освещения глаза. Кажется, сейчас он утонет с этом хитро-сияющем взгляде, словно погрузится в бархатный сон, словно вскарабкается в небо. Старший чувствует, как бережно, чтобы случайно не дернуть, не зацепить, младший вплетает свои пальцы в длинные волосы. Он чувствует, как сейчас открыт перед ним Сынмин, как он доверяет ему возможность быть уязвленным, поэтому, медленно сминая родные губы в поцелуе, Хван обещает быть с ним всегда бережным, всегда нежным и чутким. Обещает быть всегда для него. И Сынмин тянется к Хенджину, как подсолнух к солнцу, как цветок к воде. Младший тянется к нему, обещая быть преданным, всегда открытым для него, как церковь для ищущих убежище. Они не могут оторваться друг от друга, не скрывая глупых счастливых улыбок, периодически посмеиваясь в поцелуй, пока не послышалось шуршание тапочек где-то в коридоре. Парни лишь едва отстранились, испуганно глядя в сторону дверного проёма, словно застуканные за пакостью школьники, дожидаясь, когда для них загорится зеленый свет.       Затрясся чайник, предупреждая об окончании своей работы, утихли и шаги в районе родительской спальни. Дом затопило ночной тишиной, которую разрушил лишь скрип пружин диванчика, на котором в обнимку поместились парни.       — Ещё по кружечке и спать? — Хван прижался ближе к младшему, чтобы не свалиться на пол, аккуратно касаясь губами спутанных прядей.       — Думаю, да. А то завтра опять поднимут ни свет ни заря, — Сынмин прижал к себе поближе Хенджина, невесомо поглаживая того по широкой спине, оберегая от кувырка с дивана. — Люблю тебя, Хенджини, — как всегда неожиданно, невпопад, но искренне бормочет Ким, растворяясь в тепле и запахе старшего.       — Минаааааааааа, давай быстрее, мой пингвинёнок! — Хенджин уже преодолел скользкую узкую дорожку между домами, дожидаясь Мина, который медленно скользил, держась за стену.       — А другой дороги не было? — ворчал младший, чьи ноги разъезжались в стороны, а полы пуховика мешали видеть землю.       Что ж, зачем парням понадобилось выйти в такой гололед на улицу? Сынмин проиграл старшему желание, и вот, они идут воплощать маленькую затею Хвана в жизнь.       — Чем займемся? — Хенджин сидел на полу в позе лотоса, расслабленно откинув голову на кровать позади, разглядывая белый потолок. И чего-то не хватало ему в этой белизне. Наверное, красок, поэтому он решил для себя, когда они вернуться домой, то обязательно распишут потолок в их небольшой спальне. Чтобы Мину лучше спалось, чтобы ему казалось, что они под большим летним небом дорогого теперь не только Хвану городка. Под небом, где нет тревоги, где грудь не царапают холодные мерзкие пальцы чувства вины и желания убежать, спрятаться, где рубашки остаются сухими даже под брызгами водопада чувств. Хван тихонечко рисовал в своей голове этот шифоновый купол, аккуратно цепляя серебряные звезды на воздушную ткань.       — Может сыграем в карты? На желание, — завалился на кровать Мин, бездумно вглядываясь в штукатурку над головой. Он засунул ладони под свой худи, кладя на живот, ощущая большую безопасность из-за этого жеста. Приятное давление успокаивало: под руками словно возникла кнопка, нажав которую, Сынмин запустил приток тепла в свое тело. Приятно, хорошо.       — Давай, солнце, — Хенджин перестал разглядывать белые мазки на потолке и забрался на кровать, потягиваясь, как большой кот, блаженно ощущая, как щелкнуло где-то в позвоночнике.       — Старый дед! — посмеивался Сынмин, разглядывая блаженное лицо рядом. Полные губы, которые еще вчера были на вкус, как малиновое варенье госпожи Хван, растянулись в обезоруживающей улыбке, глазки, обрамленные пушистыми ресницами, превратились в два полумесяца, скрывая чайно-карие диски радужек.       — Кто бы говорил, ворчливый старикашка, — звонко засмеялся Хван, которого Сынмин начал щипать и щекотать.       — Посмотрим, кто из нас в старости станет раньше развалюхой! — Сынмин, раззадоренный попытками Хенджина отбиться от него, в порыве сильных чувств нежности и любви к этому чудесному человеку не удержался и забрался на старшего, аккуратно, чтобы не поцарапать, вылавливая лицо напротив, чтобы зацеловать каждую клеточку кожи: звездочку-родинку под глазом, нос с маленькой горбинкой, мягкие щеки, чувственный лоб.       — Минииии, — все посмеивался старший, аккуратно держась за чужие предплечия, когда Мин все же излил свой избыток чувств и остановился, потираясь своим носом и нос Хвана. — Мы так до карт не дойдем, — Хенджин бережно скинул с себя на подушки своего мальчика и ненадолго покинул комнату, оставляя Сынмина дожидаться. Младший так и остался валяться в подушках, задавленный своей нежностью и восхищением. Ему было так хорошо, что мысли стали, как тараканы, разбегаться в стороны, ища за что бы зацепиться. И, чёрт бы их побрал, нашли! В конце недели эта сказка может закончиться. В конце недели им придется собрать вещи и отправиться в город. Сынмина словно окатило кипятком, и он сжался, вдыхая побольше воздуха. Парень взял одну из подушек, что валялись рядом, и притянул ее к груди, пытаясь закрыть свою беспомощность, словно щитом. Он глубоко вдохнул, а после медленно выпустил воздух из легких. Пальцами он крепко вцепился в нежную ткань, боясь потерять последний якорёк. Сынмин замер, страшась даже пошевелиться. В голове всплыли воспоминания, как он не мог уснуть по трое суток, глотая горстями доступные успокоительные, а потом спал по шестнадцать часов, забывая поесть и помыться. Мин прикрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться на дыхании. Раз, два, три. Подушка медленно поднимается. Раз, два, три, четыре, пять. Подушка медленно опускается, касаясь живота. Раз, два, три. Подушка поднимается…       — Малыш, я раздобыл карты! — Хенджин в приподнятом настроении заглядывает в комнату, а после замечает свернувшегося калачиком с подушкой зажатой руками и ногами Сынмина. — Малыш? — забеспокоился старший. — Тебе плохо? Матрас скрипнул под весом чужого тела, а после Мин почувствовал теплую ладонь на своем плече. — Тебе тревожно?       Ответа не последовало, только Сынмин сел на кровати, все еще крепко держась за подушку. — Давай сыграем, — бормочет он, не поднимая глаз, вытягивая ноги так, чтобы касаться ступнями бедер старшего, который легонечко сжал рукой одну, поднимаясь выше, поглаживая по голени в попытке подбодрить.       — Я рядом. Сынмин лишь кивнул, благодарно улыбаясь, все еще не смотря на старшего.       — В переводного? Подкидного? — старался не выдать свое волнение старший.       — Подкидного, — кивает младший, чувствуя, как медленно рассасывается колющий комок в груди, позволяя нормально вздохнуть и даже расправить плечи.       Во время игры кипяток, которым окатывала себя несколько раз нервная система, медленно слился куда-то в карты, оставляя младшего остывать. Думаю, можно было даже увидеть, как от младшего исходит пар.       — Бито… — возмущенно воскликнул Хенджин. Кажется, он проигрывает. На руках маловато хороших карт, но нужно же как-то выиграть. — Ходи. Сынмин, приспустив подушку чуть ниже, выложил на покрывало три карты, надеясь, что старшему нечем будет отбиться, но…       — Бито… — бормочет младший, чьи карты быстро закрыли три карты Хенджина.       — Не обижайся, котик, но… — Хенджин выложил пару тузов, зная, что младший не сможет отбиться, виновато хлопая ресничками, наблюдая за тем, как младший тянется, чтобы забрать себе карты, а после возмущенно задохнуться, когда старший докинул еще одну карту с ехидным: «Кто-то теперь мой должник!»       — Ладно, выбирай, что хочешь, — Сынмин покачал головой, собирая карты. Время за игрой так незаметно пролетело, так же как и тревога Мина. Было все также болезненно, но не так долго. Теплые руки, которые периодически поглаживали худые ноги, мягкое хваново: «Ходи, солнышко. Все хорошо, солнышко.» успокаивали, давали чувство защищенности и принятия.       — Хочу… Хм, что же я хочу?! — Хенджин притянул к себе за бедра Мина поближе, аккуратно вытягивая из рук подушку, следя за реакцией парня, который уже особо и не замечал присутствие этого предмета между ними. — Узнаешь об этом завтра! — Хенджин чмокнул Мина в нос, а после ласково притянул его в объятия. — Ты молодец, — тихо шепнул Хёенджин, устраивая свой подбородок на худом плече, а руками обхватил хоть и поправившегося, но все еще худенького парня, — ты хорошо справился. Я тобой горжусь. А Мин молчал. Просто обнял сильнее Хвана, прижимаясь виском к чужому уху, благодаря всех известных ему богов за такое чудо в совей жизни, благодаря то сообщение, отправленное хёном в Рождественскую ночь, благодаря тот день, когда они встретились.       — Неа, — мотнул головой старший, все же беспокойно поглядывая на младшего, готовый поймать того в любой момент, если не удержат ноги, если подогнуться колени или подошва проскользит.       — Господи, я тебя прибью, если расшибусь на этом льду!       — Душа моя, наклони голову назад, — Сынмин аккуратно прочесал вечно путающиеся пряди, любуясь пшеничным цветом в последний раз. Прекрасное солнечное поле в скором времени пышным одеялом накроет ночь, усыпляя все живое. Прежде чем приступить к своему делу Сынмин наклонился над Хваном, нежно целуя парня в лоб.             — Красавица моя, ты точно в этом уверен?       — Более чем! — Хенджин задорно улыбнулся, растягивая губы, что больше походили на лепестки пионов: нежные, хрупкие, которые хотелось целовать, щуря глаза-месяцы, пряча за веками два океана, в котрых хотелось затонуть. На самом деле парень вынашивал идею перекрасить волосы еще летом, когда приступы Мина участились, а их сердца стали отдаляться, потому что младший пытался запрятать от Хвана свою боль. Тогда Хенджин не знал как справиться, не знал, что еще сделать, чтобы младший мог почувствовать себя лучше, что еще сделать, чтобы самому так сильно не переживать. Покраска волос была своего рода терапией. Ему хотелось быть тогда сильнее, внимательнее. Ему до сих пор хотелось найти решение для тех времен, но… Сынмин сегодняшнего дня. Именно этот Сынмин ему доверяет, именно этот Сынмин учится на своих ошибка, и именно этот Хенджин готов быть рядом, несмотря на возможные события, доверительно протягивая руки и мягко шепча слова поддержки. Именно этот Хенджин не боится признаться, что не может вытащить своего партнера, и именно этот Хенджин уверен, что хочет прожить эту жизнь рядом с Сынмином. Он не боялся вернуться в город, потому что там его ждут ученики, которые усердно работают каждое занятие, его команда, которая мечтает однажды выбиться в нечто большее, чем просто малоизвестная группа современных танцоров, их квартирка, в которой так приятно быть уставшим, нежась в заботе и спокойствии любимого человека. И Хенджин надеется, что и для Мина когда-то эта квартира станет уютным гнездом, а не страшным напоминанием о своей высокой чувствительности.       — Я буду скучать по твоим светлым волосам, — пробормотал младший, аккуратно нанося кистью черную краску. — Надеюсь, ты не станешь после первой помывки зеленым… — хихикнул Мин, продолжая прокрашивать прядки, аккуратно удерживая чужую голову в нужном положении.       — Мина, я не хочу тебя заставлять себя чувствовать плохо, но… давай кое что обсудим, пока ты меня красишь? — Хенджин смотрел на Сынмина через зеркало, чутко вглядываясь в чужое лицо. Младший был очень расслабленным, бережно прокрашивая чужие пряди.       — Давай, солнце. О чем ты хотел поговорить? — Сынмин набрал немного краски на кисть снова, промазывая у корней волос, что быстро впитывали цвет.       — Я делаю тебя счастливым? — задал достаточно неожиданный вопрос Хёнджин, внимательно разглядывая замершего младшего. Мин даже чуть не выронил кисть, переводя взгляд на встревоженного старшего.       — Да, — уверенно и легко. А что еще ответить? — А я тебя?       — Да, Сынмин. Да, — Хенджин ненадолго замолчал, а после строго добавил. — Поэтому, никогда не сомневайся в себе, хорошо?       — Я постараюсь… — Сынмин мягко улыбнулся. — Какой же ты… чудесный, Хван Хенджин.       Сынмин продолжил бережно наносить краску на оставшиеся светлые пряди, чувствуя в душе покой. Теплую тишину, словно он снова оказался на берегу горячо им любимого моря, словно он никогда не ранил других. Словно никогда и не задыхался от приступов неконтролируемого страха. И у него вся жизнь впереди, чтобы справиться, и у него вся жизнь впереди, чтобы провести ее рядом с любимым человеком...