В споре рождается истина

              Конец года, конечно, радовал; наступление самого лучшего праздника, подарки, долгожданные каникулы — всего этого с нетерпением ждал, наверное, каждый ребёнок. В особенности провести целых восемь дней либо дома, либо на катке с друзьями — это, пожалуй, самая соблазнительная часть наступления праздника и отличное начало нового года!        Мира считала недели, потом дни, а сейчас чуть ли не часы до Нового года — оставалось ещё пару суток, в красный день календаря приезжает её брат, а за день до праздника она и родители поедут в другой город, чтобы подготовить всё к столу.        В последнюю неделю уходящего года настроение почему-то всегда держится выше планки «нормально». Намного выше. Вот просыпаешься ты каждое утро, и первая мысль — долгожданный праздник стал ближе на один день, и это потрясающее чувство. А когда подходишь к школе и видишь на окнах бумажные снежинки, гирлянды, дождики и фонарики, то хочется поскорее отсидеть уроки, умчаться домой и сразу лечь спать, чтобы приблизить Новый год ещё больше.                      — Ты как гирлянда. Светишься, — Антон недавно сказал эту фразу Мире, — До Нового года ещё целая неделя. Даже ёлку не поставили, и хвоей не пахнет.                      — Берегись. Когда поставят, я не только светиться начну.               Четыре дня прошли также быстро, как и весь декабрь. Осталось перетерпеть 28, 29 и 30, и со школой будет официально покончено в этом году. От таких мыслей улыбка растягивалась до ушей, а в голове крутились мысли о сладких мандаринах, переспелой хурме, крабовом салате и кока-коле в стеклянной бутылочке.        Но как обычно не всё так радужно — лафу портила предстоящая школьная ёлка для пятых и шестых классов, в которой шестиклассники — увы и ах, но они старше — занимали особую роль — ставили сценку.        Всё бы ничего, но чёрт дернул Полину рассказать Лидии Павловне о великолепных творческих навыках Антона. И теперь Петров вместо того, чтобы актёрствовать на глазах у пятиклашек, занимается новогодним плакатом. А Мира, заменяя друга, должна будет выступать в костюме снеговика. С ведром на голове и в дурацких валенках.                             — Это абзац, — почти шепотом высказалась шатенка, лениво спускаясь по лестнице. На совсем не милом, суровом лице, казалось, скоро задергается бровь от негодования и злобы. Маленькие ладошки держали лист с написанным от руки и стилизованным под пьесу текстом. Небольшим. За этот маленький кусочек бумаги Мира чуть ли глотку Семёну не перегрызла. Но, несмотря на победу, пальцы были готовы смять бумагу и разорвать на мелкие кусочки.               — Ну, как? — Антон ждал подругу на втором этаже, около уже породнившегося блондину класса литературы. Увидев ничуть не спокойную Венскую, желание что-то обсуждать сразу пропало.        Однако шатенка довольно легко нашла в себе силы, чтобы сказать пару ласковых в сторону всего этого абсурда и объективной порчи новогоднего настроения. Пару минут она заваливала Антона жалобами на абсолютно всех классух в этом мире, на что Петров лишь недоумевал, но сочувствующе поддакивал.               — Не кипятись. Просто отыграешь, и делу конец.               — Издеваешься? Это уже вопрос принципа — я за эти два дня специально все мозги выела Павловне. А она сегодня говорит, что пару мне влепит, если я что-то натворю! — листочек, который держала Мира, было уже не спасти — всё-таки он был жестоко смят в порыве чувств.               — Ну почему вот я рисовать не умею… — девочка обняла себя руками, опустив голову. После продолжительной тирады гнев исчез, но появилось мерзкое чувство обиды на всех и вся, — Ты же уже закончил, да?               — Ага… — Антон почесал затылок. Ему, конечно, было неприятно от того, как всё вышло. Он был бы даже не против выступить на сцене, тем более в костюме. Ему это казалось… забавным? Но Мира явно не разделяла его мнения. Она не объясняла, но Петров сам мог понять — за то время, пока они общаются, он уже привык к тому, что Венская никогда не будет делать то, чего не хочет. А не хочет она выступать по одной простой причине — боится всеобщего позора.        После того случая с Ромой он заметил, насколько подруга стала осторожной. В начале был вообще мрак — Антон или Полина ходили с ней по школе везде. Как позже выяснилось, Мира знать не знала, кем был тот пацан, задницу которого она защитила от нападки Роминой шайки, какие последствия последовали за этим спасением, и именно из-за этого переживала. Но время шло — ничего не происходило. Пару раз Венская утаскивала Антона за шкирку из столовой или коридора из-за прихода Ромы, и всего лишь один случай был, когда девочка поймала на себе взгляд хулигана в раздевалке. Ну, и всё. Даже Петров с Пятифаном не пересекался, хотел он этого или нет.        Однако Мира бдительности не теряла — если Рома сказал, что отомстит, значит он это сделает. «Пацан сказал — пацан сделал, а если не сделал, то сделает, » — объясняла она, напряжённо всматриваясь куда-то за школу, где находилась курилка и по совместительству место сбора пятифанового отряда.               Антон тяжело вздохнул. Он уже настолько привык быть в компании уравновешенной и мягкой Миры, что её состояние сейчас он бы назвал настоящей катастрофой. Надо спасать.               — Слушай, а если я за тебя выступлю?        Мира, похоже, догнала не сразу. Но когда она уловила смысл сказанного, то её выразительные глаза загорелись новым оттенком синего.               — Не шутишь? Нет, правда? — Антон неуверенно качнул головой, — Боже, ты бы меня… спас? А что скажет Лидия Павловна?               — Так, всё, прекрати ломаться. Я знаю, что тебе всё равно, что она скажет.        Мира закрыла рот рукой, как будто стараясь не сболтнуть ещё чего-нибудь и не спугнуть желание Антона помочь ей. Блондин лишь забрал у неё злосчастный листок и пробежался взглядом по тексту.               — Немного, — заключил он, расправляя бумагу и складывая в рюкзак. Венская до сих пор открыто пялилась на Петрова, не веря, — Ты чего?               — Антон, просто… Спасибо. Правда.        Петров поправил очки, неловко говоря «не за что» и отворачиваясь — принимать благодарность он не умел и не любил, но на душе было приятно.        Подруга никогда ничего не просила. Это Антон всегда был тем, кому нужна была помощь. В особенности это касалось Семёна, который до сих пор норовил отомстить, но шатенка препятствовала. Она всегда приходила на выручку, не давая друга в обиду, и делала это совершенно искренно и без особых комментариев по типу «с тебя должок, Тоха, за спасение твоей жопы».                     

***

              Когда Антон жил ещё в городе, он частенько любил ходить с друзьями в кино. Фильмы может не всегда были первой свежести, но оно было и ни к чему — некоторые шедевры Петров был готов пересматривать хоть каждый день.        Одна из таких легендарных кинокартин была выпущена уже довольно давно, ещё до рождения Петрова, но, кажется, фразы из неё всегда будут преследовать блондина из-за всеобщей популярности и в Союзе, и после распада. Папа ему рассказывал, какой ажиотаж вызвал этот детектив после проката; с каким неодобрением высказывались критики, но с каким интересом народ смотрел каждую серию.               «Место встречи изменить нельзя»        Прошёл год или несколько лет, но по крайней мере название Антон никогда не забудет.               Место встречи изменить нельзя               Лес        Почему это — его место встречи? О чём бы он не думал, почему в мыслях всегда проскакивает лес?        Почему каждый раз Антон делает всё, что в его силах — обойти сбоку, найти наиболее протоптанную тропинку и менее густое скопление деревьев — делает всё, чтобы не попасть в чащу леса, в этот капкан. И почему каждый раз все его планы трескаются как по велению кого-то сверху?        Ветер страшно завывает под неприкрытым шапкой ухом, как будто стоит тут, рядом, за спиной. Петров никогда не успевает попасть домой до заката — он даже не видит, как небо окрашивается в тёплые красные тона, и солнце садится — мальчик замечает лишь растущие тени, густой туман и черноту в глубинах леса. Когда он провожает Полину, то волнение накатывает с головой, ведь сворачивая на свою дорожку после прощания с подругой, ему придётся уже по темноте ковылять домой. Через жуткий лес.        Это — бесконечный круг страха, из которого блондин не может выйти. И если три недели назад он думал, что скоро сойдёт с ума от паники и вечной тревоги, то теперь ему кажется, что этого никогда не произойдёт. Ведь если он сойдёт с ума, его отправят лечиться подальше от посёлка. И тогда лес исчезнет из его жизни.        Но его никуда не оправят — Антон застрял, скован своими опасениями и ненормальными мыслями, подкреплёнными частыми видениями тёмных фигур в густых ельниках. Будто весь лес сосредоточен именно на нём, будто вся жизнь Антона зависит от воли Тайги.        Может он уже сошёл с ума. Давно уже рехнулся.        В любом случае, это не важно. Действительно, ведь выхода всё равно нет. Просто продолжать пить таблетки, не смотреть в окна, чаще улыбаться. Да ничего не поможет. И никто ему не поможет. Он один это видит, один из-за этого переживает, один тащит на себе это бремя.               «Ну что, старшой, окропим снежок красненьким?» ¹                             Антон сидел за письменным столом, бесцельно водя карандашом по бумаге. Мать с отцом недавно ушли в магазин, взяв с собой Олю, поэтому дом пустовал. На самом деле Петров был даже несколько рад — наконец-то родители не раздувают ссоры, даже Олю взяли, как настоящая семья. Он не летал в облаках, думая о том, что отношения матери и отца придут в норму. Мальчик давно осознал, что всё в его жизни постепенно летит в тартарары — скоро и родители разговаривать перестанут, раз уже спят раздельно.               Тишина родного дома немного пугала — всё же Антон привык к работающему за стенкой телевизору, стуку алюминиевых ложек и хрипу радио с кухни. А сейчас на первом этаже было неуютно тихо, ведь дома был лишь один мальчик. Блондин правда старался чем-то себя занять, чтобы не оставаться наедине с плохими мыслями, и рисование ему в этом немного помогало. Правда, руки дрожали и провести ровную линию едва ли удастся даже с помощью линейки. Кажется, робот не получится, но кривой цветочек вполне сносный.        Антон действительно старался полностью окунуться в творчество — пытался делать вид, будто не замечает, как от стука в окно всё его тело покрывается мурашками, а ноги деревенеют. И так уже пару минут, сразу после ухода родителей и Оли.        Стук. Явственный, твёрдый. С интервалом в долгие семь секунд. Непрекращающийся. Как будто что-то нарочно испытывало нервы и заставляло ждать каждый удар о стекло. Никакие другие звуки не хотели быть различимы. Только лишь звонкий стук занимал все мысли, терзал и расшатывал.        Голубые глаза, скрытые за толстыми линзами, смотрели на одну косую линию от простого карандаша. Если игнорировать — оно же уйдет?               Стук.               Минуту, две, пять — сколько можно?               Антон просто сидит, не дёргаясь. Даже не думая шевелиться, не моргая, почти не дыша. Жаль, что его способность к фантазированию ещё не атрофировалась, а ещё пуще разыгрались на фоне этого пожирающего стука. Он может представить всё, что угодно у себя за спиной, и почему-то именно в такие моменты у него всплывает фраза: «Все мысли материальны».        Все мысли материальны        Антон думает, что оно за спиной.        Оно за спиной?               Антон в ужасе роняет карандаш. Глаза переводят взгляд на белые с синевой пальцы, а потом зажмуриваются настолько, что в ушах начинает гудеть. Сердце, казалось, замирает. С большим трудом, нежеланием и борьбой с неутихающим страхом он медленно разворачивается. Глаза всё ещё закрыты, но тело напряжено, как струна и готово сорваться с места.               Миллиметр за миллиметром множится снег, покрывая всю территорию вокруг домика белой скатертью. Снежинки укрывают крышу, забор, заметают следы от больших папиных и маминых ботинок и совсем крохотных Олиных полусапожек. Кедры качаются медленно, стряхивают новый слой осадков и не шепчутся, не разговаривают, просто колышутся и слегла прогибаются от ветра.        Всё тихо, умиротворённо.        Голубые глаза резко открываются, а после растерянно моргают.        Исчезло. За спиной никого нет, в окно никто не стучит. Как будто ничего и не было.        А может и правда не было.                     

***

              Школьный день тянулся невероятно медленно — как будто Антон вернулся в свой родной город и сейчас сидит не в классной комнате, а в папиной машине, которая благополучно попала в трафик. Метр за метром продвигаются машины, минута за минутой проходит урок истории.        Даже Мира была какой-то притихшей, и на перемене её едва ли можно было вытащить за пределы класса. Что-то своё на уме у неё было сегодня — Антон так и не понял что.        Однако время всё же шло — семимильными шагами приближалось новогоднее мероприятие, которое состоится уже этим вечером. Антон не волновался — он не отказался от своих слов, сказанных день назад Мире. Его роль дружелюбного снеговика была выучена — зазубрена — идеально.               Трель звонка являлась самой любимой мелодией для Антона, каким бы прилежным учеником он ни был. Одноклассники в спешке начали собирать сумки, некоторые уже создавали очередь у выхода. Хотя у шестиклассников по расписанию стоял ещё урок, но в преддверии события Лидия Павловна снизошла и отпустила с литературы, чтобы ученики успели сходить до дома и переодеться во что-то подходящее праздничное.        И Мира, и Антон такой возможностью пользоваться не стали — Петров итак был готов, ведь его костюм по частям собирал весь класс, и все элементы находились где-то в подсобке. А Венской было в принципе без разницы, в чём идти — она просто помаячит перед педагогами, мол, «вот, пришла», посмотрит выступление лишь из-за Антона и уйдёт.               До предстоящего мероприятия времени ещё было с лихвой — целых полтора часа. Все одноклассники разошлись по домам, и в коридорах сновали туда-сюда младшие и старшие классы. Шатенка также семенила, держась позади худой фигуры друга. Вместе они направлялись в столовую, чтобы скоротать время и часик провести в компании свежих булочек и приторного безвкусного чая. Разглядывая лямки своего рюкзачка, Мира едва заметила, как Антон внезапно отодвинул её в сторону, ближе к стене. Девочка почуяла неладное, но не спешила высовываться — и, оказалось, не зря.        Буквально спустя пару секунд прямо рядом прошёл тот, на кого Мира в последнюю очередь хотела бы наткнуться. Галдёж уже знакомой шайки, состоящей из уже знакомых лиц, проносился по коридору. Как на сигаретный симпозиум, хулиганы тянулись один за другим, заставляя всех детей вокруг расступаться. В первых рядах были самые неприятные лица: Семён как обычно отпускал глуповатые шуточки в сторону какого-то «лошка» из начальной школы, а Бяша безостановочно гоготал и едва ли не плевался крепкими выражениями.               А ещё Пятифан.        Который, к счастью, был слишком увлечён разговором с бурятом, чтобы обращать внимание на публику. Мира не смотрела никуда кроме спины Антона и не смела даже пикнуть. Сейчас друг, усердно скрывающий в своей тени шатенку, казался ей настоящим героем.        Венская уже хотела выдохнуть, когда толпа начала исчезать в пролёте лестницы, но неожиданно непонятное чувство тревоги окатило её. Дыхание так и остановилось, стоило ей оглянуться. Серьёзный взгляд карих глаз, казалось, впился в её лицо. Рома смотрел недолго, но с напором. Стрельнув глазами в сторону Антона, а точнее его спины, его губы расплылись в ухмылке, как будто он только что обличил страх Миры. Заметив, как Пятифан смотрит на блондина, Венская сразу отрезвилась и насупилась. В мыслях вмиг пронеслись все моменты, когда она избегала Рому, старалась ни коим образом с ним не пересечься после школы и быть замеченной. И он, похоже, прекрасно замечал все её попытки.        Хулиган неожиданно отвлекся. И его уже бесстрастное, едва ли не совсем равнодушное лицо очень ясно дало понять, что вся эта ситуация совсем не стоит его внимания. Теперь Мира догадывалась, что и мстить-то ей никто не собирается — в его глазах она просто трусишка, которая прячется за спиной у одноклассника.                     «Неприятно. Но, может, это и к лучшему. Пусть я буду трусихой — меньше проблем, » — размышляла она, пока Рома удалялся из её поля зрения.               Разворачиваясь в противоположную сторону, девочка продолжила путь к столовой. Шаг был лёгким — облегчение растеклось по телу, наконец-то давая вздохнуть полной грудью. Пусть фактически Пятифан ещё ничего и не делал, но морально все эти недели он её точно терроризировал, заставляя ходить по улице и оглядываться. Но его прохладное отношение очень уж обрадовало Венскую.               Глухие шаги Миры внезапно стихли, и она обернулась — Антон почему-то до сих пор стоял на месте. Его голова была направлена к окну, он стоял в профиль, и, казалось, даже не моргал. Лишь пялился куда-то на улицу с чуть приоткрытым ртом.               — Антон? — удивлённо окликнула Мира, возвращаясь к нему, — Ты чё встал?        Оказавшись рядом и заглянув в глаза, шатенка обомлела — её друг как будто застыл, а его прежде яркие лазурные глаза теперь напоминали мутный аквамарин. Зрачки бегали, а губы слегка подрагивали.               — Ты… ты тоже это видишь? — как будто чем-то испуганный прошептал он. Его палец робко указал в сторону окна. Мира сглотнула и проследила взглядом, неуверенно смотря на школьный двор. На улице эффектно играл солнечный свет — наледи на стекле почти не было видно, а в глазах рябило от отблесков и искорок. Ничего пугающего вроде бы не было.               — Ну, эстетично, да. Красиво, — неловко подбирая слова, говорила Мира. Она замолчала, всё ещё смотря на узоры. А Петрова, казалось, как холодной водой облили. Он шумно сглотнул, отошёл от окна и опустил глаза в пол.               — Значит, ты не видишь… — слова Антона ударили прямо в голову. Они звучали совершенно тухло и как-то подозрительно.        Мира удивлённо посмотрела на него, принимая слова за какую-то шутку, но она совсем потерялась, когда увидела совершенно меланхоличное и безнадёжное лицо блондина. Антон лишь тихо, чуть ли не шёпотом, сказал «пойдём» и сразу же побрёл по коридору. Шатенка ещё раз настороженно взглянула в сторону окна, но так ничего и не нашла. Не увидела то, что видел Петров.               С каждым днём Антон казался Мире всё более странным.                     

***

              По меркам школы, актовый зал был действительно внушительным. Обычно тут было несколько рядов кресел. Стареньких, с обшарпанными из-за обуви спинками, без обозначения места и ряда. Но это были кресла, а не стулья или, чего хуже, табуретки, так что никто особо не жаловался.        Но сегодня всё было чуть иначе — огромную площадь зала занимала душистая ель. Ещё утром, как только Мира зашла в фойе, она услышала это — глубокий, чуть горьковатый, но такой родной запах хвои, запах Нового Года. Все этажи были пропитаны стойким благовонием дерева, а опавшие в процессе переноски веточки не были вовремя убраны дежурными, поэтому делали воздух ещё ароматнее.        Хвойный запах опьянял, весь учебный день хотелось увидеть наряженную ёлку воочию — и вот она. Красивая, пышная, недавно срубленная. Не искусственная, настоящая. Веточки были украшены чем попало — пёстрые ленты, сверкающие шары, маленькие бантики, причудливые игрушки и прочие украшения красовались на колючих ветках. То были в основном игрушки, принесённые учениками из своих домов. Даже Мира не поленилась и притащила два красных-прекрасных шарика, покрашенных ею гуашью.        Всё внимание было обращено на ёлку, и слова со сцены едва ли волновали впечатлённых и воодушевлённых учеников пятых и шестых классов. Дети уже не сохраняли школьный дресс-код — праздничные, нарядные платья и цветастые костюмы испещряли зал, и теперь именно родители выделялись на фоне детей своей скромной одеждой.        Директриса терпимо говорила свою речь, приглашая всех присесть на стулья и дождаться начала сказки. Галдёж в зале затих только тогда, когда учитель по начальной военной подготовке вышел к директору в смешных оленьих рожках и своим басистым голосом потребовал тишину. Родители лишь закрывали лица ладошками, пряча улыбки, а пятиклассники открыто покатились со смеху от такого вида. Затем всё наконец-то затихло, и представление должно было вот-вот начаться.               Мира оглядела зал — народу было немерено даже для двух классов. Казалось, в этом году пришли все, кому не лень, ещё может быть и родственников взяли. Помещение было вместительным, но в мыслях уже были предстоящие духота и жара из-за отсутствия какого-либо проветривания. Но это её мало касалось — надолго Венская точно не задержится, поэтому, лениво упёршись в стенку, она пилила взглядом сцену, где уже начинали выступать её одноклассники. Скука потихоньку накрывала: все постановки на школьных мероприятиях казались детсадовскими, ведь сюжет у них один и тот же — кто-то попадает в беду, а другие всем скопом спасают. Ничего оригинального не было и сейчас, так что даже малая доля концентрации за происходящим у Миры тонула в море нуди и мысленного: «Когда это всё кончится?».                     

***

              Антон слегка нервничал, когда увидел Катю, идущую за кулисы прямо к нему. Её роль явно была отыграла идеально, раз она не скрывала своего удовлетворения и спокойствия перед блондином. Обычно, лишь завидя его, Смирнова всё своё природное ехидство старалась с особым усилием отобразить на своём милом личике, но сейчас же её, видимо, не волновали другие — все мысли были о себе чудесной.               — Я всё. Не знаю, что ты тут делаешь вместо Миры, но скоро твой выход, — сухо бросила Катя, обходя уже переодевшегося блондина. Её платье, по обыкновению, выделялось из общей массы — пёстрое голубое с ленточками и блёстками. Так и напоминает ёлочную игрушку, — Не проспи, иначе подведёшь весь класс.        Она спешно ушла, постукивая небольшими каблучками. Петров лишь закатил глаза с мыслью: «Пришли — спасибо, ушли — большое спасибо». Но всё же слова одноклассницы окончательно привели его в чувства, поэтому спустя ещё минуту он твёрдой походкой зашагал через занавес, являясь публике в своём актёрском амплуа веселого, улыбчивого снеговика.        Сотня чужих взглядов, а может и больше сотни, сразу обратили на него внимание. Во рту сразу стало сухо, но Антон всеми силами старался противиться внутреннему страху. Решив, что пусть всё идёт на самотёк, он решительно начал свою речь, обращённую к заблудившейся по сценарию девочке. Его реплики, казалось, уже отпечатались в голове, и лились довольно свободно, без задержек. Постояв на сцене минуту, Петров окончательно успокоился — зрители сидели также спокойно и одинаково реагировали как на его выступление, так и на выступления других ребят. А ещё блондин взглядом нашёл в толпе Полину, которая также посмотрела в ответ и показала большой палец вверх.        Всё нормально. У него всё получается.        Последняя фраза из сценария была сказана, и Антон спешно поспешил покинуть сцену, уступая место другому персонажу. Как назло, колени затряслись именно в тот момент, когда он уходил за кулисы — видимо, из-за нахлынувших чувств. В неудобных валенках было очень трудно сохранять равновесие, из-за чего Петров чуть не распластался по полу. Благо, он не упал, а лишь потрепал себе нервы неловкими телодвижениями из стороны в сторону.               — Ты чего это? — силуэт Смирновой снова возник перед Петровым. Её светлая бровь поднялась, а серые глаза с прищуром рассматривали костюм, — Перепугался ведь, да? Трусишка.        Как бы плохо Антон не думал о Кате, но сейчас её слова не были сказаны с укором. Хотя лукавство в однокласснице всё же присутствовало — особенно было видно в её сложенных на груди руках и нескромной улыбочке — но сейчас она была больше задорной, чем раздражённой.               — Нет, просто запнулся, — невозмутимо ответил Петров. Но случайно поправил очки. И, кажется, Катя нашла в этом жесте что-то забавное, потому что вмиг её лицо озарила светлая улыбка. Антон, до этого тупо следящий за сценой, теперь был готов по-настоящему грохнуться от того, что видит довольно милую Смирнову.               — Ну-ну, — она вновь стала спокойной и смотрела на Антона с каким-то снисхождением, — В любом случае, ты не облажался на сцене. Хорошая работа.        Девочка развернулась и грациозно пошла в сторону своих подружек. По-дурацки косясь ей в след, Петров понял для себя, что под Новый год всегда случаются какие-то чудеса.                            

***

              Как и договаривались, после сценки Мира встретила Антона на выходе из актового зала. Дверь за ними звучно хлопнула, но звук сразу же затерялся в том гаме, который происходил в помещении. Вместе они двинулись по школьному холлу, оставляя позади громкие детские крики и голос из микрофона, оповещающий о начале конкурсов.               — Тош, да ты рождён для сцены, — неожиданно произнесла шатенка. Упомянутый лишь повернул голову в её сторону в удивлении, — Ну… знаешь, твоя речь была в разы лучше остальных.               — Я же готовился, — легко ответил Антон. Но шатенке показалось это слишком беспечным по отношению к своим способностям.               — Не только это. Ты не стушевался, был убедителен даже в этом костюме… — с каким-то авантюризмом Венская перечисляла всё то, что ей понравилось за те недолгие три минуты, пока на сцене был её друг.               — Мира, не смущай, — Антон неловко потёр шею рукой, не понимая, почему подруга так много говорит о каком-то выступлении. Тишина опять опустилась на плечи обоих, и он поймал слегка грустный взор синих глаз.               — Я просто завидую своей смелости, — вполслуха сказала Мира. Антон лишь глянул на неё обеспокоенно, но увидел лишь слегка нахмуренные брови и поджатую губу. Она размышляла о чём-то, и блондин вдохнул, тоже погружаясь в свои мысли.               Спустя некоторое время неспешного шага впереди показались двери раздевалки.               — Ты домой? — как-то поздновато, но Мира всё же задала этот вопрос, остановившись напротив родного потрёпанного годами зеркала.               — Я с Полиной ещё посижу, потом до дома её доведу, — шатенка кивнула ему в ответ и пошла за своими вещами. Когда её маленький силуэт исчез в многочисленных куртках и пальто, Антон побрёл в сторону подсобки, чтобы переодеться в свою обычную одежду.                      В холле никого не было, и даже свет был включён только на половину, от чего было слегка неспокойно. Комната, куда держит путь блондин, располагалась в противоположной стороне от актового зала, в другом крыле школы. Петров неспешным шагом брёл вдоль серых стен, а в голове было лишь желание избавиться от этой невыносимой одежды — Антон весь взопрел, пока был на сцене и за её пределами.        Блондин взялся за краешек своего белого костюма, оттягивая и обмахиваясь им же. Ему не было слишком жарко, но он хотел хоть чем-то себя занять. Будучи одиноко идущим по едва освещённому коридору, он не мог не ощутить факт абсолютного единения со своим страхом. Боязнью неизвестности. Антон редко бывал на первом этаже, ходил сюда только в столовую и едва ли замечал раньше, какие всё же в школе огромные окна. Большие, с толстыми рамами. Новые прозрачные. Он не хотел смотреть на улицу, ведь едва он поднимет глаза — сразу начнёт выискивать что-то. Или кого-то.        И было очень страшно думать о том, что он найдёт это. Как, например, сегодня в обед.        Собственные шаги, пусть немного приглушённые из-за мягкой обуви, хотелось вообще не слышать. Петров думал уже пуститься в бег, чтобы быстрее достичь подсобки, но в валенках есть риск навернуться на ровном месте, поэтому он лишь ускорялся и ускорялся.               Но внезапно.        Дверь, находящая чуть впереди и ведущая в женский туалет, распахнулась.        Антон так и застыл, не веря глазам. По телу пробежал табун мурашек. Сердце казалось, замедлилось, а затем резко нарастило темп, отбивая чечетку в груди. Он остолбенел также, как и день назад, у себя в комнате. Вчерашний и сегодняшний вечера сложились у него в голове, заставляя сердце теперь уходить в пятки.        Мысли в голове путались и мешали сообразить, что делать. Единственная разумная — сбежать. На одеревенелых ногах Петров начал медленно пятиться, стараясь не издавать никаких шумов. Маленькими шажками Антон всё дальше и дальше отдалялся от двери, но его взгляд был неотрывно направлен вперёд. Он ждал, сам не понимая чего, но чувство неопределённого страха накрыло с головой.        А потом погас и свет. И всякая надежда на то, что он выберется невредимым.        Антон не смог сдержать взвизга, когда вместе с исчезновением света он почувствовал на своём плече чью-то руку. Всё тело затряслось как сумасшедшее, и силы внезапно покинули его. Темнота, окружившая его, казалась теперь капканом, который только что захлопнулся. Он не хотел поворачивать голову, да и не смог бы. Фигура, стоящая сзади, была не намного крупнее его самого, что было заметно по тихому дыханию в затылок. Но сейчас блондин совершенно не придавал этому значения. Антон чувствовал запах мороза, ели и ещё чего-то горького, как будто кто-то сзади насквозь пропах табаком, и этот букет ароматов заставлял ещё больше трястись.        Рука, которая покоилась на чужом плече, начала подталкивать Петрова в сторону распахнутой впереди двери. Паника будто парализовала всё тело. Антон чувствовал, как рвано он дышит, в каком мандраже зашлись его пальцы, и как трясутся губы. Казалось, что у него отпала всякая воля к жизни — он на ватных ногах побрёл в указанную сторону, а в голове поселились лишь отчаяние и страх.        Почему-то в голове сразу вспомнился тёмный жуткий лес. Тайга. И едва Антон об этом подумал, как справа от себя, за окном, он периферийным зрением заметил несколько чёрных теней. Тело сжалось ещё сильнее от осознания того, что даже мысли теперь ему не принадлежат. Накативший стресс и ужас просто разъедали изнутри, но ноги просто шли вперёд, как будто управляемые не Петровым.        Тревога росла с каждым шагом. Глаза сушило от того, что он боялся моргнуть и пропустить момент, когда его сцапает какая-нибудь острозубая тварь. Антону было насколько страшно, что казалось, едва ли он переживёт, если просто увидит кого-то из своих ночных кошмаров. Все самые негативные мысли заполонили голову. Когда Петров подошёл совсем близко к двери, его тело просто остановилось.        Он стоял как вкопанный, поражённый нахлынувшими эмоциями. Всё, чего он боялся, опасался все эти три недели — всё настигло его в один момент. К горлу подступили непрошеные слёзы, но блондин не мог выдавить из себя ничего кроме ревущего в груди пульса. Чернота комнаты давила, съедала целиком. И почему-то в этот самый момент Антон почувствовал себя по-настоящему отчаявшимся. Когда его грубо толкнули внутрь, он даже не пискнул. Антон лишь чувствовал, как из-за адреналина у него уходит земля из-под ног, а сам он с головой окунается в кромешную тьму, в губительную пустоту.        Но едва ли Петров успел подписать себе погибель, как резко его глаза были поражены ярким светом. Он зажмурился, рефлекторно пряча лицо в рукавах, но затем был оглушён резким:               — БУ!        Антон так и встал, не пытаясь теперь даже помассировать глаза.               — Э… А почему он-то здесь?               — Чё за подстава, на?        Мозг Антона вдруг слабо зашевелился, как будто пробуждаясь ото сна.               — Тоха, ты чё тут делаешь?        Он осознал себя окончательно только тогда, когда его ладони коснулась чужая рука. Его резко встряхнули, и Петров широко раскрыл свои очи.               — Ты чё? Выглядишь так, как будто неживой, — перед ним во всей своей красе стоял Рома. Сзади него, около выключателя, Бяша и парочка других пацанов, — Бледный ты какой-то. Сильно пересрался?        Петров едва подавил в себе желание заорать во всё горло. Его грудная клетка впервые за эти тяжелые минуты распахнулась, но изо рта он не смог ничего выдавить кроме хрипа. Его руки до сих пор дрожали, но уже не от страха, а от какого-то раздражения, досады и унижения. И на его лице, похоже, был виден этот калейдоскоп эмоций.               — Ты че, на? Тоха, испугался что ли?        Антон одарил Бяшу таким взглядом, как будто дай ему волю — убил бы на месте. Бурят пошатнулся, как и все остальные кроме Ромы, который, как будто почувствовав что-то неладное, наоборот подошёл ближе.               — Мы не тебя ловили, прости уж. Мы Венскую вообще-то хотели проучить, — сказал он, но в его голосе едва ли можно было уловить вину, — Но чёт… просчитались получается, — Пятифан почесал затылок и, казалось, в его словах совсем не было вины, — Кто ж знал, что ты за неё выступать пойдёшь.        Антон больше не хотел слушать. Его сердце ушло в пляс, внутри как будто отскакивая от ребра к ребру, и не замедлялось ни на секунду. Сейчас он был готов выплеснуть весь накопившийся адреналин, все свои эмоции. Блондин сжал губы и едва сдержал всхлип. Хотелось плакать и злиться, хотелось ударить Рому больно-больно, хотелось кричать, ругаться, орать до потери голоса. Петрова буквально разрывали чувства, но он всё никак не мог определиться, что ему делать. Поняв то, что это был жалкий розыгрыш, ему хотелось действительно убиться здесь и сейчас и забрать с собой всех, кто был причастен к этой идиотской шутке. Даже не над ним. Ему просто не повезло попасться под руку.        В который раз уже его психика даёт трещину? Когда он наконец сломается от всего этого? А может, всё это — один большой прикол? И лес, и сны, и люди.                      — Тох, на, ты это… Не злись, ладн?        Слова бурята казались каким-то лепетом на фоне бури в душе Антона. Вскоре Петров не выдержал. Ничего не сказал. Ничего не выкрикнул. Не пискнул. Лишь направил все свои силы на то, чтобы попробовать убежать как можно дальше от всего этого ужаса. Вдавил педаль газа и, собирая себя по кускам, уносился из женской комнаты. Напоследок он услышал громкий голос Ромы, но Антон даже не стал вслушиваться.               Он уже не чувствовал дискомфорта, находясь в валенках, не чувствовал, как преет спина, и поднимается температура тела. Антон бежал, сам не зная куда. Отдаляясь от того злосчастного коридора, лучше не становилось — в голове всё ещё был туман и непонятность, но он продолжал свой бег. Ноги привели его к мужскому туалету, который находился близко к актовому залу. Антон остановился и оглянулся — никого. Адреналин уже не ударял в голову, но блондин не мог избавиться от чувства опасения и тревоги. Он шагнул в уборную и закрылся в одной из кабинок, полностью абстрагируясь от реального мира. Не думая, он присел на крышку унитаза и опустил голову, восстанавливая дыхание. В руках совсем скоро оказались очки, а поверх лица легла широкая мальчишечья ладонь.        Антон не мог больше. Слезы градом полились из его глаз, и небольшую комнату поражали кроткие всхлипы и завывание. Он хотел только одного — плакать. Очень много плакать, чтобы выплакать все свои страдания и пережитый стресс, чтобы его оставили в одиночестве и дали просто выпустить все эмоции.               — Как же… надоело, — Антон приложил ладонь ко рту, боясь всего того, что он мог бы сейчас сказать. Он судорожно проглотил ком в горле и зарылся обеими руками в светлые волосы.        А потом завыл, даже не пытаясь сдерживать себя. Даже не думая о том, услышит ли его истерику кто-то снаружи или нет. Антону хотелось просто взять и исчезнуть. Сгинуть, чтобы не переживать этот кошмар ещё раз.        Тем временем за стеной играла весёлая музыка, а одна из учениц шестого «Б» с длинными тёмными волосами никак не могла отыскать в толпе ребят блондинистую голову.