В споре рождается истина

              Нет, Мира ошиблась.        На Рому всё-таки нельзя было полагаться               Такой вывод сделала школьница, наблюдая, как Пятифан спокойно существует в своей своре схожих по нравам и понятиям хулиганов. Как по обыкновению после окончания уроков он вылавливает из толпы Бяшу, и они вместе направляются не в сторону леса. А к ближайшему ларьку цыганить сигареты.        А ещё Мира осознала, насколько она плохая, ещё лучше — хреновая — подруга. Перекидывать все обязанности с себя на какого-то хулигана — браво, отлично. Лучшее решение было довериться Роме и пустить всё на самотёк, ведь Пятифан явно печётся об Антоне больше, чем она, правда?        Да, это было ошибкой. Мира наступает на одни и те же грабли по собственной вине и исключительно из-за своей недальновидности и неумения видеть очевидное. Она это признаёт. Венская очень себя корила, когда сидела дома и крутила в руках ту самую аквамариновую кассету, которую они слушали с Антоном совсем недавно. Хотя не недавно, нет. Это было месяц назад, ещё в декабре. А уже февраль. И ничего не меняется.        В классе никто и глазом не повёл: Катя даже не стала поднимать шумиху, просто проигнорировала исчезновение Антона. Другим одноклассникам тоже не было дела — все занимались своей работой, проживали свои жизни, в которых явно не было места очкарику с задней парты. Лишь Семён не упускал ни одного шанса нашкодить — крутился как белка вокруг последней парты первого ряда. Хотя гадил он не Венской, а Антону. Иронично, что Семён с огромным упорством вредительствовал тому, кто, возможно, и не появиться больше в школе никогда.        Бабурин пытался задеть словами, пускал шуточки, на что Мира бросала в ответ шпильки. И, кажется, у громилы это вызывало щенячий восторг. Спустя время в бой пошли строительные маркеры и пожеванные жвачки «Turbo», и на парте начали появляться весьма немилые выражения и липкие подарочки.        Должно быть, Семён для кого-то был здесь бельмом на глазу (например для взбешённой Миры) — за ним наблюдали, возможно, терпели, но не мешали. Он действительно являлся большой проблемой, остановить которую не порывался никто из одноклассников из-за понятной причины — страха навсегда заклеймить себя опущенным и быть избитым за школой.               Бабурин, казалось, совсем обжился на этой парте, когда Мира застала его за одним очень интересным занятием во время большой перемены.        Взяв в ассистенты какого-то младшеклассника, Семён без какого-либо стыда и совести выскребал шилом ругательство. Девочка видела, как рукавом своей рубашки он скидывал на пол облупившуюся краску, и как на голубой парте мало помалу белели первые две буквы — «П» и «И».        Мира сжала зубы до неприятного скрежета, догадываясь, какое слово сложится в конечном итоге. Однако вместе со злостью в душе росло ликование — она дождалась момента, когда можно очень искусно отомстить Бабурину.        Венская слишком долго контролировала себя. Слишком много позволяла этому засранцу, пока ему не надоест. Шуточки, шпильки, издёвки, пожёванные жвачки на обратной стороне парты и разрисованная едва стираемым маркером спинка стула — да, если считать, то это реально много. Но она намеренно много позволяла Бабурину — нужна была точка невозврата. И вишенкой на торте оказалось выцарапанное оскорбление, которое не одно поколение учеников переживёт, пока парты в этом классе снова покрасят.               Не рой яму другому — сам в неё упадешь.               Под недоумённый зырк со стороны бабуринского подручного шатенка торопливо прошагала к третьему ряду, прямо к предпоследней парте, где сидел Семён. Не без отвращения Мира подцепила двумя пальцами истёртый и потрёпанный временем — с какого класса он его носит? — и другими обстоятельствами рюкзак и бросила в сторону сгорбившегося над партой одноклассника.        Вещица смачно шлёпнулась об пол, извещая адресата о прибытии посылки.               — Хуль ты делаешь, мымра? — увидев родной тёмно-коричневый затасканный портфель, Семён вмиг оторвался от своего занятия и со злостью уставился на шатенку. Да уж. За то время, пока Мира позволяла ему делать гадости за спиной, она успела заскучать по его повседневному матерному лексикону в её сторону.               — Забери свой саквояж. Ты переезжаешь.               — Охуела совсем?        Все одноклассники обедали, поэтому в классе были лишь трое. Кому это было на руку пока неизвестно, ведь Бабурин и в окружении других учеников не терял раскованности и полной свободы в действиях. Но что-то в Мире разыгралось в этот момент такое, что заставляло её чувствовать себя немного наглее, чем обычно. И совершенно не испытывать страха перед тем, кто может одной лишь заушиной вызвать риск сотрясения.        Венская лишь придерживалась задуманного. Возможно она пересмотрела Звёздных войн, но разработанный в голове план по контратаке казался сокрушительным, пусть и рисковым.               — Это ты ох… — запнулась, — ренел. Нет, правда, ты что творишь? Тебе мало было, когда тебя на ковёр вызвали на прошлой неделе? Хочешь совсем из школы вылететь?        Как говорил великий полководец и стратег: «Лучшая защита — нападение». И как говорил Антон, у такого огромного Бабурина слишком тонкий внутренний стержень — Петров ведь смог его побороть, практически не используя физическую силу. Сейчас же Мира не могла пренебречь опытом других и заранее постаралась найти ту самую струнку, которую можно порвать… И все струны у гитары придётся менять.               — Ты, бля…               — Завали. Ты хоть понимаешь, что эта парта — чёрт её — собственность школы?               — Я…               — Нет, ты реально тупишь или что? Я ж на тебя доложу. Да любой доложит, кто увидит надпись — все знают, что это ты шкодишь.               — Сук…               — И тебя выпрут. Или штраф. Или и то, и другое. Этого хочешь?        Рот Семёна раскрывался и закрывался, как будто у какой-то выброшенной на сушу рыбы, а кулаки были крепко сжаты. Злился.               — Ты итак на карандаше у участкового после того, как тебя с сигаретами запалили, — хмыкнула Венская, про себя благодаря излишне разговорчивого Бяшу, которого также словили вместе с Бабуриным. Информация из первых уст, так сказать, не какие-то там сплетни.        Мира старалась не потерять ни грамма уверенности в голосе, подпитываясь заметными переживаниями Семёна. В голове ей казалось, что полная околесица срывалась с губ, но, как говорится: «если начал — не бросай, если это не касается чего-то незаконного».               — Бабушка узнает. И как ты будешь? Тебе придётся в другую школу ходить, которая в соседнем посёлке. Пятнадцать километров туда и обратно — не лень?               И — что изумительно и прекрасно — Бабурин стоял с открытым ртом. И молчал — внимал каждому слову. А потом и вовсе опустил глаза, уставившись в линолеум. Мира как можно тише выдохнула, немного успокаивая разогнавшееся в груди сердце. Пора закругляться.               — Давай-ка мы просто поменяемся местами, ты тут всё замажешь. Сделаем вид, что ничего не было. Идёт?        Хотя в мыслях Мира была убеждена, что Семён и не пикнет что-то против, но всё же она не до конца надеялась на удачу. Находить точки соприкосновения между ней и Бабуриным и решать всё без угроз и взаимных оскорблений — это казалось чем-то из ряда фантастики. Но, судя по виду шкодника, он был вполне «рад» такому раскладу, хоть и смотрел исподлобья. Как будто благодарил и проклинал Миру… одобрял и хотел убить на месте. Ну, ничего не меняется по щелчку пальца и после парочки угроз — вряд ли этот трюк Венская сможет использовать во второй раз и останется после этого невредимой.               — Только попробуй бабке сказать… буржуйка.               — Буржуйка — это печка, неуч, — рвущийся смешок от тупости хулигана пришлось оперативно проглотить и отвернуться.        А может и во второй раз прокатит.        Уже без пререканий Семён подобрал рюкзак и перебросил на второй вариант. На первый он не сел, потому что туда даже смотреть без отвращения было невозможно — две белые буквы до сих пор мельтешили перед глазами и обращали на себя внимание. Но Мира почему-то уверена, что это не надолго. За спиной она услышала, как на мальчика-помощничка гаркнул Семён, говоря, чтобы тот убрал все следы и притащил свою гуашь. Венская оглянулась, бросив взгляд на мозаику из голубой краски и подумала о том, что Антон точно не был бы рад такому подарочку.        Мира блаженно потянула плечами, расправляя рукава блузки. Всё было так просто и донельзя банально — позволить всё, а потом напугать и отобрать. В голове сразу всплыли слова Ромы. «Злая ты» звучало довольно актуально, но Венскую не особо заботила моральная составляющая поступка, ведь она следовала своим принципам — защитила друга. Как делают настоящие ровные пацаны…               «О чём я думаю? Жесть, на меня всё это явно плохо влияет…» — она похлопала ладошками по щекам, прогоняя такие мысли.              

***

              Погода ударила резким холодом, как и было объявлено в утреннем прогнозе. Облака не застилали небо, радуя глаз просторным голубым кровом, но всю картину портил воющий ветер, который пробирал до самых костей. Февраль действительно… бодрил и заставлял забыть о прошедших праздниках.        Мира не решалась сделать это долгое время, но сегодня — в день, когда ей удалось натянуть Семёну трусы на уши — ей показалось, что пробил час. Самое время попробовать поговорить с Антоном во второй раз. Настроение было боевое, а настрой следующий: если Петров ещё раз скажет что-то в духе «да, это твоя вина», то, бьюсь об заклад, Венская свернёт ему шею.               Протоптанная дорожка виляла между деревьями, захватывая всё внимание. Из-за непогоды Мире приходилось плотно кутаться в парку и прятать в ней всё, что только возможно — нос, шею, руки. Это слабо, но спасало от нещадного ветра и миллиона колючих льдинок, которыми он кидался в лицо, однако из-за поднявшегося снега обзор был просто минимальным. Венская не беспокоилась — она же не слепая и потерять из виду протоптанную тропинку нужно ещё постараться.        Пока ноги уверенно двигались по тропке, игнорируя появившийся позёмок, мысли были заняты предстоящим разговором. Мира думала о том, что поболтать, как в прошлый раз, вряд ли звучит как хорошая идея — Антон наверняка будет отмалчиваться. Но если попробовать выстроить причинно-следственную связь Петров-Пятифан то, возможно, одноклассник пойдёт навстречу. Ведь они вместе боролись против Семёна, так почему бы и против Ромы не…               Мира испуганно посмотрела вперёд.              Нет… Нет нет нет.        Она обернулась, и ужас застыл на её лице.                     Только не это.               Тропинка. И спереди, и сзади. Сильные потоки ветра заносили её, и с каждой секундой её очертания расползались по сторонам. А что ещё хуже — зона видимости за эти несколько минут сузилась настолько, что едва ли было что-то видно в радиусе пары десятков метров. Вокруг были лишь тёмные стволы деревьев, сугробы, и свист самой настоящей              Метели        Мира в панике озиралась по сторонам, не зная, как действовать. Пока не осознавая до конца, но она была убеждена в том, что не помнит, как шла до Антона в прошлый раз. Маршрут не всплыл в памяти. Сейчас девочка пыталась запечатлеть хоть какие-то природные очертания в голове и запомнить местность, но тщетно — Венская никогда не жила в лесу, не ходила по грибы осенью и не могла ни за что зацепиться взглядом. Всё казалось одинаковым. Долго смотреть не могла — снежные вихри окутывали с ног до головы, лезли в лицо и глаза, напрочь закрывая обзор.        Снежинки, сорванные со снежного покрова, взвешивались ветром и поднимались высоко над дорогой. Рябь стелилась под ногами, и образовывались небольшие волны и гряды от быстро перемещающегося по ветру снега. Мира закрывает лицо рукавом куртки, скрываясь от нещадной веялицы, и бредёт ближе к деревьям, надеясь укрыться за одним из стволов, чтобы не стать вскоре живой белой статуей.              «Чёрт, ну почему именно сейчас»        Едва спина коснулась коры, всё тело обдало сильнейшим потоком ветра. Мира съежилась, загребая руки и ноги в кучу и садясь прямо на сугроб. Дыхание участилось, но изо рта, казалось, выходил ледяной воздух. Липкое чувство страха и нарастающей паники мешали соображалке работать, из-за чего в голове было совершенно ноль идей, как спасаться. Одни лишь пугающие мысли оттого, что девочка сейчас находится совершенно одна в огромном лесу во время разыгравшейся метели. И лучше бы Венская сейчас не знала и не думала о том, что февральские бураны в их местности были жестоки и длились далеко не один день.        Перчатки плохо грели — было непонятно, пальцы двигаются или уже все отнялись. Прошло всего несколько минут, а Мира уже потеряла всякую надежду на чью-то помощь — да её волки быстрее найдут и съедят, чем люди сунутся искать по лесу во время бурана. Двигая анемичными от холода губами, Венская осмелилась использовать своё последнее средство поиска помощи:               — Помогите!        И пусть её молящий крик точно никто не услышал, но она по крайней мере попробовала.        Одновременно с пальцами рук не чувствовались и ноги, начиная от щиколоток. Если бы Мира знала, что жировая прослойка могла бы спасти её жизнь… мысли были такими же глупыми, как и её положение.        Она же знала, что будет метель — из телевизора, утром. Она же не могла упустить момент, когда в практически бушующий снегопад пошла в лес, будучи погружённой в совершенно другие мысли?        Эта присущая холерикам черта одержимости делом и желание дойти до конца у Миры в душе покоилась за семью замками. Но она имела место быть. И когда проходит туева хуча времени полного бездействия, то все замки автоматически детонируют. После долгого времени рефлексии и пустых ожиданий ни природная выдержка и сдержанность, ни тем более привычный флегматизм и самообладание не могут обуздать потребность в поиске правды и пробудившийся энтузиазм. Она пошла к Антону полностью уверенная в себе. С тем самым энтузиазмом, который вот прямо сейчас её и погубит.        Веки потихоньку наливались свинцом, но рассудок и терпение упреждали всякую тягу ко сну. С каждой минутой становилось всё холоднее, а с тем и страшнее за свою жизнь.        Мира, которая легонько качалась из стороны в сторону и пыталась сопротивляться чувству сонливости, сразу различила чей-то оклик. Крик смешался вместе с ветром, растворился в нём, но резкий звук человеческого голоса подействовал на шатенку, как катализатор, и она судорожно завертела головой, игнорируя летящий в лицо снег. Сзади неё, где-то совсем рядом, на фоне бушующей метели ярко выделялись сбивчивые и быстрые шаги.               — Блять!        Кто-то чебурахнулся прямо напротив Миры, будучи похоже снесённый ветром или оступившийся — не особо важно. Важно, что Венская во все глаза наблюдала, как Рома расторопно надел слетевшую шапку и, быстро отряхнув штаны, развернулся к ней.               — Чего ты тут расселась? Вставай давай.        Мира потеряла дар речи. Хотя вряд ли она могла бы вымолвить даже слово, поскольку всё тело промёрзло до трясучки. Но появление Пятифана казалось настолько нереальным, что Венской оставалось лишь пялиться в его раскрасневшееся от холода лицо.               — У тебя мозг перемёрз что ли? — Рома недовольно приподнял одну бровь, но затем, будто сообразил, мгновенно изменился в лице, — Тебе помочь?        Не дожидаясь ответа, он наклонился и, ухватившись за девичье предплечье, резко потянул на себя Миру, вытаскивая из сугроба. По спине шатенки сразу пробежали мурашки из-за ощущения промёрзлой одежды на коже, и жуткая волна холода сразу же окатила её. Она неуверенно встала на ноги, пошатываясь и понимая, что сидеть в сугробе было не так уж плохо. Могло показаться, что тело насквозь было пронизано холодом и сыростью, но Венская знала, что так оно и было.               Между тем погода не успокаивалась, и небо было непроглядным из-за диких снежных вихрей. Резкие порывы ветра подымали белые хлопья с земли, создавая пыль и множество волн. Рома, взяв под локоть Миру, куда-то вёл. Но, судя по невозмутимости и спокойствию на его лице, он явно знал, что делает, поэтому Венской ничего не оставалось, кроме как слепо следовать за ним, стараясь не спотыкаться, и обступать все сугробы.               — Почти дошли.        Мира смотрела лишь на белоснежный снег под ногами, и весь путь молчала, будучи не в силах совладать либо с неловкостью, либо с холодом. Однако стоило ей услышать слово «дошли», она воодушевилась и подняла голову, выискивая среди ёлок и кедров что-нибудь интересное.               — Где? Куда мы пришли?               — А ты выше смотри, — ответил Пятифан и осёкся, замечая, что непутёвая знакомая где-то похерила перчатку. Он переместил руку с девичьего предплечья на голую ладонь и сунул сплетённые руки в карман своей куртки. Укол совести или проснувшееся сочувствие — Пятифан не особо вдавался в обоснование своего порыва, ему просто было очень холодно на это смотреть.        Между тем Венская же продолжала доверчиво плестись за Ромой, оглядывая теперь верхушки деревьев и не замечая больше ничего другого. И вдруг её взгляд зацепился за нечто странное. Было не очень понятно, но Мире показалось, что она видит кривую деревянную крышу, не полностью засыпанную снегом из-за образовавшегося ската. Когда парочка подошла ещё ближе, шатенка убедилась окончательно — это самый настоящий домик на дереве.               — Ну Бяша… Паскудник. Сколько раз повторять, чтобы лестницу убирал, — пока Рома чертыхался и отряхивал каждую перекладину, Мира разглядывала укромное убежище, отмечая его прочность и стойкость против такой-то погоды, — Давай, залезай. Только не навернись, тут скользко.        Размяв окоченевшие ноги, Мира мысленно была горда тем, что пренебрегла школьным уставом в сотый раз и надела брюки, а не платье. Едва почувствовав в себе силы, она ухватилась рукой за перекладину и поставила обе ноги. И только когда она использовала вторую ладонь, она заметила, что та без перчатки. Но почему-то была ещё не застывшей, тёплой.        Как только Венская оказалась внутри, она оглянулась — Рома тоже спешно взобрался по верёвочной лестнице, а после закинул её на ближайшую ветку.               — Пиздец, как же холодно-то… Метель ублюдочная, — сердито говорил он, стряхивая снег с одежды. Мира посмотрела на него и тоже решила почиститься, чтобы не разводить сырость. Каждое движение трясущихся рук сопровождалось покалыванием, но шатенка закусывала щёки изнутри и терпела, слабо проводя пальцами по куртке и шапке. Рома уже закончил и следил за неудачными потугами девочки стряхнуть снег со штанин. Он снова цокнул и, подойдя ближе, в пару ловких ударов расправился с остатками метели, — Да уж… Приспичило же тебе шататься хуй пойми где в такую погоду.        Девочка опустила глаза, полностью понимая и впитывая его недовольство. Да, это было безрассудно, и Мира старалась показать всем своим видом, что ей жаль, потому что сказать это вслух она не могла — ей было стыдно и совестно. И Рома это, кажется, понимал, поэтому просто вздохнул и отошёл куда-то в сторону.               — Ладно, ща будет немного потеплее.        Мира наконец огляделась. Несмотря на относительную тесноту для Ромы, который мог встать в полный рост и сразу упереться макушкой в потолок, для Миры тут было более чем комфортно. На самом деле, это был очень уютный домик, где ещё пахло деревом, смолой и чем-то приторно сладким. Скорее всего ягодный запах шёл от висящей под потолком ёлочки, и это был, кажется, автомобильный ароматизатор. Сразу понятно, что Роме (или кому-то другому, кто знает об этом месте) подарили на Новый Год.        Помимо этого на полу были какие-то пыльные и оледенелые подушки, накрытые газетами и комиксами. На одну из них Мира попыталась присесть, скатываясь по стене. По сути своей домик явно предназначался для летних мальчишечьих посиделок, но Мира никак не ожидала, что Рома отроет из-под кучи тряпок настоящее сокровище. Мангал.        Явно самодельный, не из нержавейки, но качественно слепленный из говна и палок. Позади Пятифана девочка увидела пакет с углём и парочку металлических прутьев, служащих, видимо, как шампуры. Их брюнет проигнорировал, а вот уголь взял и засыпал внутрь мангала, но с таким видом, как от души отрывая. Затем подобрал одну из газет, щёлкнув зажигалкой, поджёг и бросил к углям.        Казалось, что его вообще не волновало то, что он делает это в тесном деревянном доме. Но Миру, кстати, тоже особо не заботило. Единственное, чего она хотела прямо здесь и прямо сейчас — отогреться. И, может, подремать.               — Так, не спать мне тут, — Рома присел рядом и пощёлкал перед носом пальцами, отгоняя наваждение, — Сильно замёрзла?        Мира как-то резко мотнула головой, на что Рома приподнял бровь и посмотрел уж больно скептически. Ничего не сказав, он лишь подтянул Миру к себе, отрывая её от промёрзлых деревянных стен, и вместе они пододвинулись к разгорающемуся источнику тепла. Шатенка протянула руки к появившемуся огню, чувствуя, как жар распространяется по телу от самых кончиков пальцев. Отмерзая, ладони кололо уж больно неприятно, но оно того стоило — аж глаза закатывались от долгожданного тепла.               — Ну, ладно, давай рассказывай, — спустя несколько минут, почти полностью отогревшись, Рома решил начать разговор, — Куда тебя понесло в такую погоду?               — К Петровым.               — И зачем? — Рома лениво подпёр рукой подбородок и пялился на языки пламени, украдкой переводя взгляд на Миру.               — Дело умять одно… — ответила она неоднозначно. Венская переглянулась с брюнетом, — А ты что в лесу делал?        Он усмехнулся, лукаво улыбаясь одним уголком рта.               — Не поверишь. Тоже к Петровым.        Венская, казалось, отнеслась с огромным скепсисом к услышанному. То есть совсем не поверила. Ввиду последних событий ей вообще хотелось доверять только Полине и только потому, что Морозова совсем не умеет врать. Хоть Мире было не особо принципиально знать, почему Рома оказался в нужное время и в нужном месте, но очень уж хотелось понять — врёт он или нет. Она повернулась к Роме лицом, заглядывая в глаза.        Ему, похоже, был уже знаком этот взгляд, потому что в ответ он смотрел с явным «да ты издеваешься?», и Мира вспомнила, как месяц назад в актовом зале таким же образом выпытывала у него правду. Они долго пилили друг друга глазами, и непонятно как, но простая проверка перешла в гляделки. Рома шуточно нахмурился и неотрывно следил за каждым вздохом Миры. Она подняла бровь, удивляясь такому напору, и это заставило лицо брюнета расплыться в предпобедной улыбке.               «Наглый, » — с некоторой обидой хотелось сказать Роме прямо в лицо, потому что Мира не могла так долго смотреть в его дерзкие глаза. Но она лишь закусила губу, отворачиваясь.        Не все прерывали зрительный контакт. И Пятифан, похоже, ответил ей честно, потому что он оказался в числе немногих, кто не отводил взгляд до последнего. Даже когда Мира отвернулась, проигрывая, она чувствовала, как Рома продолжал смотреть ей в затылок. Щёки обдало жаром.               «Лихорадка походу, » — было первой её мыслью.               Всё время, пока они сидели и грелись, тишину разряжал Ромка редкими, но меткими матами в сторону погоды, школы, его корешей, а Мира просто молча жалась к нему, стараясь ухватить часть того тепла, которое исходило далеко не от мангала. Было так спокойно сидеть рядом с хулиганом, читать старые газеты и наблюдать, как чернеют и скукоживаются страницы в огне, а Рома без задней мысли тянется за потрёпанным журналом, рассказывает о нём. А потом сжигает.        Мира уже поняла, что Рома не может сидеть в тишине. У него постоянно чешутся руки что-нибудь взять, повертеть. И, пока он активно жестикулировал и колдовал над костром, она смотрела на него — такого открытого, совершенно не грозного хулигана —, и на душе становилось ещё теплее и комфортнее.        Вместе они решили, что всё же дойдут до дома Петровых, когда метель утихнет. Рома хорошо ориентировался и успокоил, что это не так далеко, поэтому Мира могла всецело полагаться на него. Ну, а она и не думала сомневаться.                      — Кстати, я тут о чём подумал… — начал Рома перед тем, как они собирались уходить, — А чем костёр-то тушить?                            

***

              Мороз щипал лицо, затруднял дыхание, заставлял разогретые тела снова съеживаться, но уже переносился намного легче — метель к вечеру сбавила обороты. Надолго или нет было неизвестно, поэтому и Мира, и Рома решили не испытывать судьбу и поскорее направились к нужному дому на окраине, пока снова не на́чало мести́.        Карина, увидев на пороге детские лица — одно знакомое и одно не очень —, казалось, опешила. Но, полагаясь на твёрдое материнское слово, загнала обоих в дом и заставила отогреваться. Тепло, исходящее от печи, конечно, не было сравнимо с огнём из мангала — здесь оно окутывало с ног до головы, заставляя тело предаться полному расслаблению и блаженно прикрыть глаза.        Мира чувствовала себя несколько раскрепощённой, так как была в гостях у Петровых не впервые, поэтому, пока мама Антона разливала по кружкам излишне горячий чай, девочка обменивалась словами и с Кариной, и с прибежавшей на шум Олей, и даже с отцом Антона. Рома же изредка вставлял своё слово, кажется, пытающийся выйти из состояния стеснения и неловкости в чужом доме. Подростки прямо сказали, что пришли к Антону, так как его долго не было в школе. Оба родителя понимающе закивали. Карина же обмолвилась, что их друг теперь на домашнем обучении, так как ему не здоровится, что было для Миры первым звоночком.        И вот новоявленный дуэт находится перед дверью, ведущей в комнату к Петрову. Сейчас, прокручивая всю ситуацию в голове, Мира поверить не могла, что такое могло когда-либо произойти с ней. Попасть в метель, быть спасённой главным хулиганом школы и с ним же пойти улаживать дела. Если скажет кому — обзовут воображалой.        Да, это казалось необычным в голове. Но на деле Венская уже успела разорвать в клочья все свои предубеждения о Роме, потому что — вот он, рядом. Согласился пойти с ней, даже больше — сам предложил. Такой, оказывается, доступный.               — Тох, мы тут это… к тебе, — тот, о ком Мира почти неотрывно думала последние несколько минут, постучал костяшками по белой двери, — Открывай.        За стеной, кажется, даже случайного шороха не было. Тихо как на погосте. Венская, задумавшись, закусила губу, а Пятифан наоборот. Нахмурился. Выждал. И как стукнет!        Мире показалось, что с потолка посыпалась штукатурка, но она навострила уши, надеясь, что родители Антона этого не заметили. И — к счастью — задумка Ромы сработала, и девочка услышала, как от удара внутри комнаты что-то смачно шмякнулось об пол, сопровождаемое испуганным выдохом.               — Тоша, мы знаем, что ты не спишь. Впусти, пожалуйста. Мы просто поговорим.        Нельзя было сказать точно, что именно подействовало — уловка Пятифана или знакомый Антону спокойный голос Миры —, но за стеной послышались неуверенные шаги, и белая дверь распахнулась, явив усталое лицо виновника всего бедлама.               — Заходите.        Антон выглядел правда каким-то серым. Это, казалось, была крайняя степень бледности, когда кожа человека теряет здоровый румянец и становится каким-то одноцветным пластом. Взгляд его был грустным, а глаза заблудшими и как будто закоренело невесёлыми и лишённые бликов.        Свет померк в них как будто.               Без раздумий Рома отсалютовал Антону, залетая в комнату и начиная осматриваться. Венская же нервно сглотнула, но, мельком взглянув на блондина, ошарашенного от действий Пятифана, зашла в комнату и присела на стул.               — Так, давай теперь по порядку. Сначала я, потом Венская и расход на доброй ноте, — протараторил брюнет и распластался на кровати, блаженно улыбаясь и расправляя конечности. Антон примостился рядом, кажется, ничего не понимая, а Венская растерянно таращилась на Рому, — Чё ты так смотришь? Я первый в очереди, мне извиниться надо.        Все разом притихли. Непринуждённое начало беседы от Пятифана — немного не то, чего ожидала Мира. И, кажется, Петров тоже был слегка удивлён. Но, решив не влезать, Венская успокоилась и спустя минуту внимательно и с интересом наблюдала за неловкими попытками Ромы выразить огромное сочувствие к тем чувствам, которые чувствовал Петров всё это время. Да, это было действительно нечто — Рома совершенно не умеет извиняться. Его путь получения прощения начинается со слов «Не держи зла», «Это вышло случайно» и заканчивается «Прости, мне правда жаль, что я это сделал». И наблюдать за моральным становлением Ромы было бесценно.        Петров, однако, не отставал в умении удивлять. Сначала он был как будто бы под прицелом снайпера — не решался даже вздохнуть и скинуть ногу Пятифана со своего колена, но потом, когда под конец своей тирады Рома хлопал по плечу новоприобретённого друга, Антон без слов прощал ему всё. И Мире было незнакомо, но отрадно наблюдать, как мальчики так быстро нашли общий язык. И пусть она до конца не поняла, за что извинялся Рома, но Антон заметно посветлел лицом и хоть чуточку, но улыбался в его компании.        Однако теперь настала её очередь. Рома не затрагивал в своём монологе самый болезненный и противный вопрос. И раз уж Мира решила, что сегодня всё должно кончиться, то ей его и задавать. Но тупое и банальное «я всё испорчу» заставляло медлить и откладывать момент, продолжая наблюдать за мальчишками.        Пока на фоне Рома опять завёл свою шарманку про дружбу, Венская кусала губы, осознавая, что она не в силах затронуть важную тему. Понимая, что у неё рука не поднимется опять начинать разговор, как в прошлый раз. Ведь как всё обернулось тогда — Антон просто отрёкся от её волнения, заковывая все свои мысли и слова глубоко внутри —, так это может закончиться и сейчас.        Карина ведь сказала, что он на домашнем обучении. Но что же с ним приключилось такое? Может, не стоит ворошить муравейник?        Антон может быть не готов, может не позволить помочь. Он мало говорит, кивает Роме, а на душе неспокойно Мире. Предчувствие колется. И то, что в школу не ходит. Но спросить? Или не спрашивать? А что он может ответить? Боюсь, что в присутствии Пятифана — только правду.        Но это ведь его выбор, она не может давить.               Венская склонила голову, утомлённо потирая виски. Шла сюда с намерением раскатать по стенке Петрова, а теперь просто боится слово вставить и разрушать идиллию между Ромой и Антоном.        Губы задрожали. Или от собственного бессилия, или от безысходности, или от обречённости — называть можно по-разному, но это гнусное чувство полного отчаяния было ярким пятном на фоне остальных. И, стоило Мире понять, что её сейчас пробьёт на неконтролируемый плач, от собственной жалкости. Нет, испытывать такое вполне нормально, но не сейчас. Не перед этими двумя — особенно Рома не поймёт.        Шатенка подняла глаза, мигом сглатывая ком в горле и надеясь, что при свете тусклой лампы сзади неё признаки подступающих слёз не будут заметны.               — Венск, а у тебя к Антону что?        Взгляд Ромы никогда не казался Венской сдержанным. Наоборот — буря эмоций, и легко можно было выцепить какую-то одну самую яркую. Но сейчас он смотрел на неё как-то непонятно. Хмуро? С подозрением? С тревогой?        Мира поймала его взгляд. Тёмные карие глаза изучающе бегали по её лицу, но не как тогда, в домике на дереве, а совсем по-другому. Без игривости. Вдумчиво.              — Да так, просто повидаться, — сказала неправду. Глубоко вздохнув, Венская постаралась выдавить это предложение максимально естественно. И как можно быстрее, чтобы слова, которые она на самом деле хотела сказать, ненароком не вырвались, — Нам, наверное, пора уже.        Мира даже не заметила, как непроизвольно опустила глаза, скрывая свой стыд. И прервав зрительный контакт с Ромой. Обманула, попалась на свою же удочку. И стоило осознанию прийти к ней, она совершенно растерянно подняла голову снова.        Она солгала — Рома точно понял по глазам               И он понял. Пятифан одарил её самым недоумённым взглядом из всех. Мира уже представляла в голове, как ей придется оправдываться перед ним за то, что потащила его по сугробам, только чтобы «повидаться» с семьёй Петровых. Но это казалось такой незначительной мелочью на фоне того, что Венская, по-видимому, только что навсегда простилась со своим другом. А она надеялась на то, что всё может прийти в норму, но жалость к себе и к блондину в очках оказалась сильнее.        И она бы уже ушла, прикрывая дверь и пытаясь как можно быстрее натянуть свою мокрую парку и ботинки, если бы не сам Антон.              — На самом деле есть то, что я хотел бы рассказать. Вам обоим.        Под растерянные переглядки приятелей, он встал с кровати и подошёл к столу. Мира освободила стул и пересела на кровать, позволяя блондину открыть ящичек и через секунду достать оттуда что-то странное.               — Всё началось вот с этого, — он повернул объект лицом. Это оказалась старая заячья маска из папье-маше с очень реалистичными пропорциями и очертаниями.               — О, а я помню её, — забыв обо всём, Рома привстал, с интересом оглядывая глиняную мордочку. Мира же никогда подобного не видела, и с вопросом посмотрела на брюнета, на что он шепнул, — Потом расскажу.               — Я не знаю, откуда она взялась у меня, — продолжил Антон, разворачивая маску к себе. Он быстро прошёлся по ней взглядом, но затем судорожно отбросил в сторону и отряхнул руки. Затем сел на стул и снял очки, как-то устало вытирая глаза, — И после её появления со мной начали происходить странные вещи. Вы знаете… Мерещатся какие-то фигуры постоянно, обычно звери. И как будто разговаривает со мной кто-то ночью и зовёт в лес. А ещё тени за шторами. Я… я спал плохо сначала… А сейчас я вообще не сплю…        Вскоре он погрузился — не в печаль, не в беспокойство, — а в какой-то круговорот ярчайших воспоминаний и картинок из прошлого. Сегодняшняя ночь, прошлая, две недели назад — Антон помнил всё, каждую деталь, всё своё безумство. Он, однако, понимал, что это возможно его галлюцинации, но осознание не дарило ему освобождения и покоя от них. У Миры по спине прошёлся настоящий табун мурашек, а Рома молча смотрел на друга и хмурил брови.               — Я не знал, что мне делать, — он надрывно покачал головой, всё ещё держа очки сложенными в руках, — И до сих пор не знаю. Мне хочется отдохнуть от всего этого, забыться, заснуть, умереть. Но я знаю, что это невозможно. Я знаю, что стоит мне закрыть глаза, и я опять увижу этих зверей, этот лес. Мне страшно.        Все замолкли, переваривая услышанное. Пятифан задумчиво перебирал пальцы, закусывая щёку и украдкой смотря на плотные шторы в комнате, Антон сжал губы в полоску и пытался унять дрожь в коленях. Тишину комнаты пробил неожиданный всхлип. Рома ошарашенно перевёл взгляд на источник звука, а Петров также вынырнул из своих мыслей, со всей нечёткостью зрения смотря, как тело Миры содрогается от несдерживаемых рыданий.               — Венская… Мира, ты чего? Блять...        Но Мира не слышала. Ладони её закрывали рот, стараясь не дать ему выпустить ещё один позорный всхлип, которых в запасе, как назло, было ещё очень много. Хотелось сильно плакать, долго реветь. Как бы она не старалась этому сопротивляться, но это было невозможно. Слушая все переживания Антона, она не могла не испытывать огромное сострадание и сочувствие к нему, а отправной точкой была его последняя фраза.        «Мне страшно» Да, блять, ей тоже теперь страшно за него. Страшно за то, как быстро меркнет свет в его глазах, и как он пытается держать всё в себе в ущерб своему здоровью. Как трескается их дружба из-за какой-то паранормальной херни и явной психической болезни. Всё начинается с того, что человек не хочет жить, и никакие доводы и убеждения не помогут. И осознавать, что Антон именно на этом пути — это страшно.        Пятифан поддерживающе гладил шатенку по спине и тихо переговаривался с Антоном. Мира же была глубоко погружена в себя, пока слёзы невольно сочились из глаз, не собираясь заканчиваться. Мысли путались в голове. Она была уверена, что, когда Антон начнёт говорить, он мигом распутает клубок недопонимания. Но кто ж знал, что там будет куча узлов.                            

***

              Домой шли — ехали — молча. Мира не так ярко помнила события после рассказа Антона, как сам рассказ Антона. Но вроде Карина заставила мужа подвезти детей, не пуская их одних в метель.        Пейзаж не менялся долго. Минут пять или даже больше за окном был лишь лес. И лес. И ещё раз лес. Но теперь подростки заглядывали в его чащу совсем по-другому. Как будто смотрели в глаза настоящему врагу, взявшему в заложники друга. Деревья казались уродливее и пугающе оттого, какие сюжеты скрывали за своими стволами и ветвями, как страшили и запугивали до белого каления двенадцатилетнего мальчика. В голове до сих пор не были забыты слова Антона и вряд ли когда-нибудь забудутся.        Виновата ли тайга или нет, но Мира никогда больше не взглянет на неё, как на обычный, густой и хвойный, лес.        Венская, погрузившись в мысли, даже не заметила, когда машина остановилась у знакомого трёхэтажного здания, и, поблагодарив отца Антона, она следом за Ромой скатилась с удобного сидения.        Снег ложился на землю крупными хлопьями, плавно опускаясь с серого, затянутого свинцовыми тучами неба. Вместе с Пятифаном, они дошли почти до подъезда, но остановились у детской площадки. Мира не сразу заметила, что её вызвались проводить, да и вообще она была слишком рассеянной, чтобы обращать внимание на беспокойный Ромин взгляд и голос.               — Не грузись. Нормально всё будет.        Мира хмыкнула, наблюдая, как брюнет выуживает откуда-то из штанин мятую сигарету.               — Зато всё порешали.               Затягивается медленно.               — Мы его в обиду не дадим паскудам лесным.        Мира смотрит на Рому также недоверчиво, определяя — смеётся или нет, но в карих глазах видит лишь серьёзность и определённость.               — Да. Не дадим, — и тогда её губы подрагивают. А затем уголки поднимаются, образуя слабую улыбку. Криво, но искренно — на большее Венская пока не была способна.        Рома вдыхает в себя дым и поглядывает в сторону Миры. Не выдерживает, и на выдохе губы непроизвольно расплываются в мягкой улыбке. Недолгой. Чтобы не заметила.        Получается, он с ней теперь в одной шайке?        Они ещё немного стоят, наслаждаясь тишиной улицы и вечерним воздухом. Им было, что обсуждать, и оба неторопливо высказываются. Мира мельком обмолвилась о том, что Рома её спас, но он по-рыцарски отмахнулся, говоря, что так поступил бы любой уважающий себя пацан. В целом, в его стиле. Но Венская действительно чувствовала себя в неоплатном долгу перед Пятифановым. Хулиганом школы. И решила, что начнёт с того, что снимет с него ярлык «хулиган». Просто Рома.        В голове было много мыслей. До этого Венская и не задумывалась, что Рома тоже куда-то шёл по лесу и, скорее всего, изменил своё направление только из-за какой-то дурынды, решившей помереть в лесу. Но то, что он целесообразно направлялся к Петровым, многое меняло. Мира прониклась к нему неподдельным уважением.               — Мне, кстати, птичка нашептала, что ты Сёме угрожала. Это правда?        Венская уже собиралась уйти, как вдруг Роме опять что-то в голову взбрело. Девочка не могла не занервничать — всё-таки Бабурин был из пятифановой шайки, но успокоилась. Рома спросил слишком по-лисьи, с какими-то своими коварными, но отнюдь не злыми умыслами.               — Не угрожала, а отучивала делать людям гадости.               — Не-а, — Рома покачал головой, как будто в чём-то убеждаясь. Ухмыляется и продолжает, — Его только могила исправит, зря ты лезешь.               — Ну, не могу же я это оставлять просто так, — решительно ответила Мира, складывая руки на груди. Брюнет присвистнул.       .        — А ты не только злая, но и отчаянная.        Мира фыркнула. Не так её обидели эти слова, как факт, что Рома не признаёт в ней ровню Семёну. Она непритворно надулась, но Пятифан, казалось, нашёл где-то свою серьёзность и уже со спокойным выражением лица и толикой укоризны в голосе проговорил:               — Просто он может и отомстить. Короче, если что-то заметишь, то просто дай знать, ладно?        Мира, конечно, кивнула. Но сразу после этого встревоженно посмотрела на Рому, чувствуя себя далеко не спокойной из-за того, что Бабурин может на неё зуб точить.                      — Да всё, всё, лицо попроще. Не дам я тебя в обиду. Как и Тоху.