Дай мне причины для любви

      7 января 1984 год

      Я сидела в гостиной на ковре и рисовала. Мама подарила мне вчера новые фломастеры! Это был от неё подарок на Рождество для меня. Я была безумна благодарна ей за это. Сейчас зимние каникулы и ничего не мешало мне… почти. Как бы я не старалась рисовать — сосредоточиться мне очень трудно. Из кухни снова доносятся голоса: мама опять пытается угодить папе.       — Сьюзен, блять, ты весь день была дома и что?! Опять ни еды в доме нет, ничего! — раздаётся злой крик отца.       Мама пытается что-то ответить ему, но её голос тихий, дрожащий… во время всех этих скандалов я просто хочу прибежать к маме и сказать папе, чтобы он заткнулся. Ненавижу, когда он так разговаривает с мамой… я время от времени все равно делала это, но вчера за это же я и получила от отца оплеуху — щека до сих пор болит. Вечно он говорит «Не лезь во взрослые разговоры, мелочь!». Пускай я и семилетний ребёнок, мне казалось, что моё детство закончилось ещё в пять лет, когда я только пошла в школу… мама хоть и работала на дому, заказчиков было всегда много и иногда она не успевала делать дела по дому. Папа вечно недоволен этим… был даже момент, когда он заявил, что маме и работать-то незачем — он в дом деньги таскает и это хватит. Мама с ним согласна не была, все равно продолжала работать на дому. И вроде бы, работа у неё спокойная: просто печет торты для клиентов, да и время от времени продает то, что сама шьет или вяжет. Но второе уже как хобби… мама просто ищет способ заработать, чтобы мы все жили нормально. Особенно я, в которой мама и души не чает…       Из всех моих размышлений меня выводят крики отца. Когда я их слышу — я просто хочу убежать к себе в комнату и спрятаться в шкаф… там хотя бы будет спокойно и тихо. Но одну оставить маму в не могу. Я получаю оплеухи от отца за то, что защищаю маму, но понимаю, что не могу её оставить одну ему на растерзание.       Я глубоко вздыхаю и снова пытаюсь сосредоточиться на рисунке. Мои руки дрожат и фломастеры уже не оставляют те ровные линии на бумаге, что я представляла. В очередной раз с кухни доносится крик отца. Я замираю от беспокойства за маму. В тусклом свете зимнего дня кажется, что даже солнце сторонится нашего дома. И пускай зимой вообще не особо светло само по себе, в нашем доме мрак и тяжелая атмосфера как будто постоянно… не выдержав звука очередной разбитой тарелки, я наконец решаю подняться с ковра, оставив в стороне свой рисунок, и направляюсь в сторону кухни.       — Прекрати, папа! — выкрикиваю я, только войдя на кухню и встав перед мамой. Мой голос звучит твердо, хоть и дрожит от страха…       Отец отворачивается от испуганной мамы и переводит взгляд на меня. Его глаза расширяются от шока, но затем вновь закипают знакомой яростью…       — Чего опять припёрлась, мелкая дрянь?! — кричит он, мама же берет меня за плечи. Я чувствую как её руки крепко удерживают меня рядом с ней.       — Уоррен, перестань. — умоляет мама, видя, как отец сжимает кулаки. Пытается сдержаться, дабы не ударить меня или маму…       — Сьюзен, не лезь сейчас! Тебе сейчас бы следовало не иначе как заткнуться! — заявляет отец.       — Сам закрой свой рот и сделай хотя бы что-то в доме, раз тебе не нравится! — заявляю я.       Как я и ожидала, отец зарядил мне сильную пощечину и оттолкнул, заставив упасть на пол. Мама кричала ему, чтобы он перестал и пыталась его остановить. А отец лишь оттолкнул маму, заставив ту упасть и удариться головой об кухонную тумбу. Меня же отец ударил сильнее, на этот раз зарядив пощечину и ударив об стену… я не плакала от боли, за два года избиений к этому уже можно было и привыкнуть… я все держу в себе. Папа что-то там опять кричал, но я уже не слушала его… не до него мне. Фыркнув в последний раз, отец ушел из кухни, а потом и вовсе из дома, хлопнув входной дверью. Я сажусь и смотрю на новые синяки у себя на теле. Мама же с трудом, но подползает ко мне и обнимает меня, пытаясь утешить. И тут я замечаю, то, что не есть хорошо…       — Мам, у тебя кровь! — говорю я, расширив глаза от испуга. Я не боялась крови, я боялась за маму…       Мама кидает взгляд на свою голову и с трудом задерживает дыхание. Она пытается улыбнуться мне, но я вижу, что за этой улыбкой скрыта боль… её рука дрожит, когда она прикасается к ране и я вижу, как её пальцы становятся красными от крови. Я быстро высвобождаюсь из её объятий и иду к аптечке, а затем и кхолодильнику, доставая оттуда замороженное мясо.       — Лорелея, все будет хорошо… не стоит… — пытается успокоить меня мама. При этом она выглядит так, будто вот-вот упадёт… — Нет, не будет! — я вижу как её лицо бледнеет. Внутри меня нарастает паника.       Я быстро беру полотенце с перекисью водорода из аптечки и прижимаю его к её голове, пытаясь остановить кровь. Убедившись, что маме чуть-чуть полегче, я обвиваю бинт вокруг её головы, стараясь быть максимально осторожной. Слёзы текут по её лицу, но она все ещё улыбается…       Может показаться странным, что семилетний ребёнок уже знает, как перевязывать раны и останавливать кровь, но я часто видела по телевизору, как врачи перематывают раны больным и пыталась повторить за ними. Сначала в форме игры, а мама мне показывала и рассказывала как правильно делать это все. Вот и пригодилось…       — Тебе получше, мам? — полушепотом спрашиваю я.       Со стороны мамы следует медленный кивок. Ей больно, но немного полегче… она и сама понимает, что вероятнее всего, пойдёт в больницу с таким ушибом. Мама обнимает меня, прикрывая моё лицо другим своим плечом. Я чувствую, как её слёзы падают на мою кофту…       Уже в тёмной кухне я чувствую, как зима проникает в наш дом. Холодно и мрачно… с мамой рядом я чувствую тепло. Да и в принципе становится легче, когда папа уходит из дома…

***

15 июля 1988 год

      Наступило время летних каникул. На улице жарко, но если вспомнить Де Мойн в это время года — он такой же. Мама же решила отдохнуть от всей суеты и особенно от папы, которому дали отпуск на работе. Кое-как выбив у отца разрешение на выезд из страны, мама купила билеты на самолет и мы прилетели к моим бабушке и дедушке в Германию. Мама ещё давно пояснила мне, что Берлин разделен на Запад и Восток и поэтому сразу к бабушке или дедушке мы поехать не могли. Из Штатов добраться мы сумели на самолете до Западного Берлина. Оттуда же в Восточный Берлин и на поезд, прямиком в городок, что называется Кведлинбург. Там мои бабушка и дедушка и жили…       По прибытии в Кведлинбург я почувствовала… свободу? Да, именно так. Свобода, вдали от Де Мойна и отца… все это подкрепляла атмосфера, что царила в этом городке и запах свежего хлеба и цветов. Бабушка и дедушка уже ждали нас с мамой на платформе.       — Сюзанна, Лорелея! — на встречу нам шел дедушка Вернер, который обнимал меня и маму. Мне до конца было непонятно, почему дедушка называл маму Сюзанной, а не Сьюзен. — Рад вас видеть, как доехали?       — Все хорошо. — улыбается мама. — перелет прошел спокойно… не как обычно бывает.       Я до конца не всегда понимала, о чем говорит мама с бабушкой и дедушкой. И пускай мама учила меня немецкому, мне было все равно трудно время от времени его понимать… хочу надеяться, что когда-нибудь свободно заговорю на нём, как мама.       — Как там муж твой? Все в порядке? — спросила бабушка Йоханна, когда мы уже шли к машине деда с вещами.       — Он… в порядке, — ответила мама, пытаясь скрыть тревогу в голосе. — работает, как и всегда.       — Надеюсь, получает он хотя бы прилично и на жизнь вам хватает. — говорит дедушка, садясь за руль.       Я наблюдала за разговором и пыталась понять, о чем идёт речь. Мама всегда с тревогой говорила о папе, что не было удивительно…       — Лоре, ты-то как? — спрашивает бабушка. — все хорошо?       — Да, все в порядке. — отвечаю я, пускай и не на чистом немецком. — в школе училась, да вот, с подругой время провожу…       — У тебя есть подруга в Америке? — бабушка удивляется моим словам.       — Да, её зовут Клаудия, — отвечаю я, стараясь подбирать слова. — она живёт с нами по соседству.       — У неё отец немец, правда из ФРГ, мать японка, — отвечает мама. — поселились недавно в нашем районе, буквально в соседнем доме! Ну девочки и подружились. Не разлей вода просто!       Бабушка лишь смеётся на слова мамы. Дед уже усмехается, а затем говорит:       — Ты же в пятом классе уже, верно, Лоре?       Я лишь киваю на слова деда.       — Быстро время идет… ну в целом как, сложно? — продолжил расспросы дедушка. — не знаю же я, чего там в Штатах понапридумывают.       — Ну… — я замялась, постеснявшись. — нормально… учителя говорят, что я одна из лучших в своём классе, хотя иногда и бывает сложно…       — Эх, жаль, что мы с тобой только летом видимся. Мы бы с бабушкой тебе с учебой помогали… но ты не переживай, тому же немецкому научим и будешь скоро владеть так, словно ты коренная немка! — улыбается дедушка.       Я лишь улыбнулась на слова деда. Конечно, немецкому меня учили ещё и летом… с бабушкой и дедушкой это было проще, так как общаться на нём с ними приходилось ежедневно.       Дедушка же завернул на узкую улочку, где уже начали появляться маленькие домики с красными крышами. Я прижалась к стеклу, ощущая, как сердце наполняется радостью…       — Лоре, — сказала бабушка. — ты же знаешь, что у нас в Кведлинбурге много красивых мест! Мы с дедушкой покажем тебе старинные здания и парки. Ты ведь любишь гулять, правда?       — Да, люблю! — ответила я с улыбкой, вспоминая парки в Де Мойне. — И зелень… тут больше зелени и цветов, чем в Де Мойне!       — О, ты еще не видела наш сад! — воскликнула бабушка с улыбкой. — Я там вырастила много новых растений. Мы с тобой поработаем в саду, как только погода позволит! Да и к тому же, у нас новый урожай подоспел! Специально к вашему приезду я пирогов напекла.       Когда мы подъехали к дому, я прямо с улицы ощутила знакомый аромат Бабушкиной выпечки. Даже не разобрав вещи, я поспешила на кухню, где на столе уже красовались золотистые пироги с вишней и яблоками. Я уже было взять один из кусков вишневого пирога, но меня остановила бабушка:       — Куда?! А руки мыть с дороги?       Я тут же убрала руку от пирога. Бабушка меня не ругала, а просто напомнила о том, что я даже не помыла руки, чуть было не схватившись за пирог. Я дошла до ванной, где быстро сделала всю необходимую процедуру и вернулась, показывая бабушке уже чистые руки.       — Все, руки чистые. Можно мне кусочек пирога, пожалуйста? — с улыбкой на лице спрашиваю я.       — Только один, — сказала бабуля с улыбкой. — остальное оставь к чаю. Вы же наверняка с мамой голодные с дороги?       Я киваю в ответ на Бабушкины слова. Я бы солгала, если бы сказала, что у меня живот не урчал почти с аэропорта в Западном Берлине.       — Тогда зови за стол своего деда с мамой, ужинать будем. — говорит бабушка.       Несколькими минутами мы все уселись за стол. Как же я скучала по бабушкиной еде… вот кажется, что домашняя еда вроде и ничем не примечательная, но все, что готовит бабушка… такое чувство, что даже у обычной картошки какой-то волшебный вкус.       Мама, бабушка и дедушка что-то обсуждали между собой на немецком, что я до конца не понимала. Но более-менее я стала понимать все, когда дед стал рассказывать смешные истории из своего детства. Дедушка их рассказывал не раз, но каждый раз они почему-то заканчивались по-разному… я же смеялась над этим и наслаждалась ароматом свежей еды и выпечки, который всегда напоминал мне о беззаботном лете, которое я проводила у бабушки и дедушки в Германии…       После ужина бабушка предложила посмотреть старые фотографии. Естественно, я была только за! У этих старых черно-белых снимков… своя уникальная атмосфера. Это и завораживает…       Дед достал большой альбом, где хранились многие моменты нашей семьи. Мама же постоянно выглядела смущенной, когда бабушка показывала мне её детские фото, а я смеялась. На одной из фотографий я все же узнала трехлетнюю себя: маленькую девочку с русыми волосами и большими голубыми глазами, когда мы впервые приезжали к бабушке и дедушке в гости.       — А всего-то это было каких-то шесть лет назад… — говорит дедушка, после чего треплет меня по голове. — а теперь посмотри-ка на себя, Лоре! Вон, как вымахала!       Я лишь улыбнулась в ответ деду. С ним мне было гораздо спокойнее, чем с отцом, который постоянно избивал меня и маму… если бы была возможность — я бы так и осталась с бабушкой и дедушкой в Германии…       Я увлеченно рассматривала фотографии, особенно те, на которых были запечатлены самые яркие моменты. На одном из них дедушка улыбается, а я держу в руках котенка, которого тогда принесла. В итоге этот кот (котрого окрестили Оскар) так и остался жить у бабушки с дедушкой… мне очень хотелось, чтобы моментов, подобных этому, было больше в нашей семье в США… без ссор, скандалов и избиений…

***

Настоящее время

      Лорелея сидит у себя в номере и вновь рассматривает одну из старых фотографий, которую забрала у бабушки, когда в последний раз ездила в Кведлинбург с мамой и Марлен. На этой фотографии как раз тот момент из памяти, где Лорелея и дедушка Вернер были на рабылке. Лоре тогда вообще впервые была на подобном занятии… и на задней стороне дата: 26 июля 1988 года… те самые каникулы после четвертого класса школы…       — Ich möchte zu Ihnen zurück, Oma, Opa… — полушепотом произносит Лоре, глядя на старую фотографию…       Лоре откладывает в сторону фотографию и смотрит на свою бледную руку, которая на этот раз не прикрыта никаким длинным рукавом. Она вся в шрамах. В основном это следы избиений от отца с пяти лет… синяки заживали быстро, а вот когда он бил её чем-то, вроде той же вешалки — оставались шрамы. Лоре не хотела никому не показывать их, о том, что все тело девушки усеяно ими – знали лишь мать и Клаудия…       Митчелл вновь сжимает фотографию в руках, будто она может вернуть ей те безмятежные дни, которые были далеки от её нынешней жизни. Воспоминания о дедушке и бабушке сияют теплом, но реальность, с которой ей приходится сталкиваться, обжигает. Девушка встает и подходит к окну, запинаясь на собственных мыслях. Ночной Токио сияет разными огнями и в то же время Лорелея понимает, что там далеко не так тихо… прямо как в Де Мойне…       Голубоглазая снова разворачивает фотографию и закрыв глаза, представляет, как дедушка и бабушка говорят ей, что все будет хорошо. Эти мысли дают ей хоть немного утешения… даже если в очередной момент все пойдет под откос…